ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. «Он хотел, чтобы я увидел»

Меня забрали в комнату для задержанных — не в камеру, поскольку там не было решеток, но что-то похожее. Там стояли топчан и умывальник, а очень узкое окно с заледеневшим стеклом фильтровало слабый свет осеннего солнца, обращая его в насмешку над светом, в изнуренного родственника света. Я рухнул на топчан и почти сразу же крепко уснул — настолько крепко, что Коннолли пришлось несколько раз сильно меня тряхнуть, чтобы разбудить.

— К тебе посетитель, Уилл.

Должно быть, я непонимающе на него смотрел, потому что он сказал это еще раз, ободряюще улыбаясь и дружески положив руку на мое плечо.

— Руки прочь от него! — услышал я крик знакомого голоса. — Хватит с него вашего гостеприимства, дорогой сэр!

Фон Хельрунг оттолкнул с дороги Коннолли и присел передо мной на корточки. Он обхватил мое лицо пухлыми ладонями и пристально вгляделся мне в глаза.

— Уилл… Уилл, — бормотал, он. — Что эти животные с тобой сделали?

Он с неожиданной силой поднял меня на руки, развернулся, пинком открыл дверь и пошел, а Коннолли в панике трусил за нами, как брошенный щенок.

— Доктор фон Хельрунг, сэр, я думаю, вам не позволено этого делать! — пропыхтел Коннолли.

— А вот мы посмотрим, что мне позволено! — рявкнул через плечо фон Хельрунг.

— Инспектор Бернс отдал строгий приказ…

— Вы можете взять приказ герра инспектора Бернса и засунуть в свою толстую ирландскую задницу!

Он дошел до входных дверей. Я видел, как на другой стороне улицы Мюлберри светятся окна непристойных домов. Побег удался — с десяток полицейских застыли, пораженные вспышкой его ярости, — но он не удержался и выпустил последнюю стрелу.

— Позор! Позор всем вам! Самые злобные хищники, которых я изучаю, вам в подметки не годятся! Одно дело — обращаться так с мужчиной, но пытать ребенка! И ребенка, который уже вынес столько всего, что вы даже не можете себе представить. Diese Scheibpolizisten. So eine Schweinerei! Тьфу!

Он с отвращением плюнул, дотащил меня до угла и усадил в коляску. Он запрыгнул на сиденье рядом со мной и крикнул Тимми везти нас домой.

— Доктор? — выдохнул я.

— Он в безопасности, Уилл, — ответил мой спаситель. — В безопасности. Не в порядке, но в безопасности — и я прошу прощения, что раньше не вырвал тебя из лап этих тупых скотов.

— Я хочу увидеть доктора, — сказал я.

— И ты его увидишь, Уилл. Я везу тебя к нему.

Личный врач фон Хельрунга, молодой человек по имени Сьюард досконально обследовал доктора и не нашел никаких серьезных ран, кроме болезненного — и болезненно очевидного — перелома нижней челюсти. Сьюарда тревожило состояние почек Уортропа; жуткие кровоподтеки образовались в нижней части его спины, где крепко поработали дубинки, но врач мог только ждать. Если почки откажут, то не заметить это будет трудно.

Мой хозяин сидел, прислонившись к спинке кровати, одетый в одну из ночных рубашек фон Хельрунга, которая была ему слишком мала и, на мой преданный взгляд, добавляла к его ранам обиду. Мешочек со льдом был завернут в тряпку, а тряпка прикручена к голове, чтобы компресс плотно прилегал к челюсти. Когда я вошел в комнату, доктор открыл глаза.

— Уилл Генри, — сказал он, поморщившись от боли. — Это ты?

— Да, сэр, — сказал я.

— Уилл Генри. — Он вздохнул — Где ты был, Уилл Генри?

— В полицейском участке, сэр.

— Этого не может быть, — сказал он. — У меня не вполне ясная память, но я отчетливо помню, что ты не был со мной в полицейском участке.

— Я был в другой комнате, сэр.

— А! Ты мог бы выразиться поточнее.

Я неуверенно шагнул вперед, думая взять его за руку, но сам себя остановил.

— Извините, сэр.

Я больше не мог этого выносить. Это было уже слишком — видеть его таким. И если это было слишком для меня, то каково было ему? Он поманил меня к себе и взял за руку.

— Тебе не надо извиняться, — сказал он. — Тебе надо радоваться. Ты был от этого избавлен. Ты не видел того, что увидел я на том холме. — Он яростно говорил сквозь сжатые зубы. — Что я вижу до сих пор, что я обречен видеть, пока я вообще буду способен видеть! — Он закрыл глаза. — Он хотел, чтобы я увидел… что он с ней сделал… Он больше, чем искалечил — он надругался. Думаю, я его разочаровал. Думаю, он ждал меня прошлой ночью. Думаю, она была жива, когда он принес ее на вершину того холма, и он какое-то время ждал, пока не привел в исполнение свою безумную месть.

— Нет, — вскрикнул я. — Не говорите так, сэр! Пожалуйста, не…

— Он оставил мне достаточно зацепок, но я был слеп к ним. Думаю, поэтому он забрал ее лицо, но оставил ее глаза, как будто говоря: «Даже она видит больше, чем ты!» Служанка, растерзанная на лестнице, фраза, намалеванная над дверью, трюк с ночным горшком и слова «Отличная работа!» на спинке кровати. Это не «работа», а библейский Иов, молящий о справедливости на куче навоза[15]. Он сделал все, разве что не нарисовал карту.

Я хотел бы что-то сказать, но что можно сказать при таких печальных обстоятельствах? Какой бальзам мог бы смягчить его муки? Мне было нечего предложить, кроме моих слез, которые он нежно утирал — такова была мера его недомогания и, возможно, сострадания ко мне.

— Она умерла незадолго до нашего прихода туда, Уилл Генри. Думаю, не больше чем за час. Он перестал меня ждать и… завершил дело.

Фон Хельрунг устроил мне на ужин настоящее пиршество, и хотя я сделал только несколько глотков супа и сгрыз ржаную корку, я почувствовал себя возрожденным. Я не мог вспомнить, когда я в последний раз ел. Я все еще чувствовал страшную усталость и желал только еще такого же беспробудного сна, которым успел насладиться в комнате для задержанных на улице Мюлберри. Моему желанию не суждено было сбыться. Дверь в кухню распахнулась, и в комнату вбежала Лилли Бейтс. Ее щеки горели от восторга.

— Вот ты где! Я тебя обыскалась, Уильям Джеймс Генри. Как твоя шея? Можно посмотреть? Твой доктор Уортроп не разрешил бы, даже если бы я уверила его, что видела вещи похуже укуса Смертельного Монгольского Червя, — гораздо, гораздо хуже. Он размягчил твою плоть? Так бывает. Их слюна расплавляет твою плоть, и она становится как масло.

Я признался, что и сам не осматривал рану, и она была поражена. Почему я не хочу посмотреть?

— Наверное, тебе стыдно смотреть, потому что ты лжец, а со лжецами такое и происходит — у них разжижается плоть. Тебе не кажется, что это забавно, Уилл? Это так замечательно метафорично.

Она сидела совсем рядом, поставив локти на стол, подперев подбородок ладонями и изучающе глядя на меня несоразмерно широко расставленными темно-синими сапфировыми глазами.

— Мюриэл Чанлер умерла, — сказала она как о чем-то само собой разумеющемся.

— Я знаю.

— Ты ее видел? Дядя говорит, что ты там был.

— Не видел.

— Дядя говорит, что в полиции тебя били и пытали.

— Они добивались, чтобы я признался… нет, не признался, а сказал, что это сделал доктор.

— Но ты не сказал.

— Это была неправда.

Она не переставала смотреть на меня. Я помешал остывший суп.

— Они собираются устроить на него охоту, — сказала она.

— Кто?

— Монстрологи. Ну, не все; только те, кого дядя специально отобрал для этого дела. Они придут сегодня вечером, чтобы наметить план боевых действий. Я сказала маме, что останусь здесь. Она думает, что я хочу составить тебе компанию. «Генри, этот одинокий маленький мальчик», как она тебя называет. «Бедный сиротка, приставший к этому ужасному человеку». «Этот ужасный человек» — это твой доктор.

По какой-то причине рана под повязкой начала страшно чесаться. Я напряг все свои силы, чтобы сдержаться и не вцепиться в нее ногтями.

— Это не все ложь, — сказала Лилли. — Ведь вот я здесь, составляю тебе компанию! Ты ведь на меня не злишься? Ты ведь знаешь, я не хотела, чтобы так случилось. Я не издевалась. Я честно не знала, что у них нельзя определить пол, пока Адольфус мне не сказал. Он его убил, ты знаешь. Не Адольфус — твой доктор. Адольфус сорвал его с тебя, а доктор Уортроп разорвал его на куски голыми руками, как будто разозлился на червя, как будто червь напал на него. Я не думаю, что это было правильно, а ты? Я имею в виду, что это не была вина Смертельного Червя. Он просто был тем, кем он был.

— Что? — спросил я. Как обычно, я с трудом поспевал за Лилли Бейтс.

— Смертельный Червь! Надо было просто положить его обратно в ящик, а он вместо этого взял и убил его. С доктором Чанлером другое дело. Им придется его убить, потому что если не убить, то он будет продолжать поедать. Дядя говорит, что на земле нет такой тюрьмы, в которой можно было бы запереть вендиго.

— Он не вендиго, — возразил я, верный слуга Уортропа. — Вендиго не существует в реальности.

— Скажи это Мюриэл Чанлер.

У меня вспыхнули щеки. У меня вдруг возникло почти непреодолимое желание ее ударить.

— Она никогда не переставала его любить, — продолжала она. — Тебе этого не понять, Уилл, потому что ты мальчик. Доктор Чанлер это знал, не мог этого вынести и поэтому отправился в Канаду. Я не думаю, что он рассчитывал вернуться. Его сердце было разбито. Женщина, которую он любил, никогда не переставала любить его лучшего друга. Ты можешь себе представить что-то более трагическое? А потом лучший друг спасает его и возвращает к ней, только теперь он даже не человек…

— Прекрати! — крикнул я. — Пожалуйста, прекрати!

Я резко встал и заковылял к двери. Она пошла за мной, говоря:

— В чем дело, Уилл? Ты куда?

— Оставь меня в покое!

— Вот так ученик монстролога! — закричала она мне вслед. — Зачем, ты думаешь, он тебя к себе взял, Уильям Джеймс Генри? Зачем, ты думаешь?

Я оставался в своей комнате и ворочался в постели, пока не пробило десять и не начали прибывать монстрологи. Я слышал их доносившиеся снизу голоса, приглушенные и мрачные, как при прощании с покойным, и меня разозлило, что они ведут себя так, будто доктора больше нет. Расстройство заставило меня отказаться от остро необходимого отдыха. По пути вниз я заглянул в его комнату и увидел, что он крепко спит. Я решил его не будить. Рискуя снова столкнуться с Лилли, я отправился на их стратегическое заседание, чтобы хотя бы представлять доктора. Он захочет узнать, что они замышляют в его отсутствие.

Я нашел их в библиотеке — фон Хельрунга, маленького француза Дэмиена Граво, доктора Пельта и еще двух монстрологов, которых я раньше не видел и которых звали, как я потом узнал, Торранс и Доброгеану. Библиотека стала командным пунктом предстоящей операции. На стену прикрепили большую карту острова Манхэттен. В нее были воткнуты ярко-красные булавки, которые отмечали места, где обнаружились жертвы Чанлера. Я насчитал в общей сложности восемь — на три больше, чем мне было известно. Чудовище проявляло больше активности, чем я представлял. «Оно не перестанет охотиться, — говорил фон Хельрунг. — Оно будет убивать и поедать, пока кто-нибудь его не убьет».

Рядом с картой были прикреплены газетные вырезки с кричащими заголовками: БЕЗУМЕЦ ОСАДИЛ ГОРОД. ИДЕТ БОЛЬШАЯ ОХОТА НА АМЕРИКАНСКОГО «ПОТРОШИТЕЛЯ». И еще один, пронзительный, из первого утреннего выпуска: ПОЛИЦИЯ ОТРИЦАЕТ СЛУХИ О ПРОПАВШЕЙ ЖЕНЩИНЕ / ГДЕ МИССИС ДЖОН ЧАНЛЕР?

— Где Уортроп? — спросил доктор Пельт. — Без него нельзя ничего решать.

— Он отдыхает после того, что пережил в руках нашего уважаемого инспектора Бернса, — ответил фон Хельрунг. — Пусть Бог в своем милосердии дарует Пеллинору утешение в его печалях и пусть Бог в своей божественной справедливости нашлет чуму на нью-йоркскую полицию!

— Мы можем известить его о наших планах позже, — сказал Граво. — Мы или мсье Генри, который скрывается в тени у дверей. Идите, идите. Veuillez entrer, мсье Генри. Вы можете вести протокол нашего заседания!

Фон Хельрунг нашел, что это прекрасная мысль. Он усадил меня за стол, дал бумагу и перо, чтобы запротоколировать, как он выразился, первое в истории монстрологии официальное расследование вида Lepto lurconis.

— Это плодотворный момент, mein Freund, Уилл. Мы как первооткрыватели, ступающие на берега нового континента. Это всегда будут помнить как тот час, когда наша наука обратилась к величайшей тайне — на стыке невежества и знания, света и тьмы. Ах, если бы только Пеллинор был здоров и мог к нам присоединиться!

— Если бы он был здесь, то, думаю, вы бы получили по носу за то, что только что сказали, — сухо заметил Пельт.

— Он может отрицать это только временно, — пропыхтел фон Хельрунг, недовольно отмахнувшись пухлой рукой. — В течение семи тысяч лет мудрецы верили, что земля плоская, и людей, которые это отрицали, убивали. Перемены всегда наталкиваются на сопротивление, даже — и особенно! — со стороны людей калибра Пеллинора. Так устроен мир.

Он хлопнул ладонями и сказал:

— Итак, начали, ja? Герр доктор Пельт читал мой доклад и знает многое из того, о чем я собираюсь говорить. Я молю его о прощении за то, что буду пахать знакомую ему почву, но ее надо вскрыть, потому что иначе не взойдут семена, которые принесут плоды успеха в этом нашем самом серьезном предприятии. Джон Чанлер мертв. То, что выросло на его месте, что оживляет его безжизненную форму, это дух, который старше, чем самые старые скалы. В разных культурах у него много разных имен. Вендиго или аутико — лишь два из них, но их больше — их сотни. Для ясности я буду называть его просто чудовищем, поскольку это слово наилучшим образом отражает его природу. В том, чем стал Джон Чанлер, нет ничего человеческого.

Монстролог Доброгеану поднял руку и сказал:

— Я бы поспорил с этим утверждением, герр доктор. Да, его действия отвратительны, но в них есть метод — конечно, дьявольский метод, — и что-то человеческое в них присутствует, если мы включим в человеческое своих падших ангелов. Никакое чудовище не устраивает трюков и не действует из ревности и мести. Если не так, значит, мы все чудовища.

— Какие-то крупицы его личности остались, — признал фон Хельрунг. — Это неоспоримо. Но надо считать это отдаленным эхом его эволюционного прошлого. Здесь не больше человеческого, чем в экспозиции музея мадам Тюссо. Им движет голод. Все остальное — это только как рябь на воде или остаточные толчки после землетрясения. Вы заметите, что я не называю его Джоном. Я сознательно этого не делаю и предлагаю не делать этого и вам, потому что если мы хотим его уничтожить, то сначала мы должны уничтожить любые свои впечатления о нем как человеке. Я бы не мог уничтожить человека — и никто из нас не мог бы, я думаю, — но я смог бы уничтожить и, если поможет Бог, уничтожу это. Я повторяю, джентльмены: Джон Чанлер умер. Осталось чудовище.

— Думаю, мы все согласились относительно этой цели, доктор фон Хельрунг, — сказал Торранс. Он был самым молодым из рекрутов фон Хельрунга, физически сильным и с властным баритоном. — Хотя я не убежден, что мы имеем дело с существом сверхъестественного происхождения, но согласен, что если полиция не сумеет его схватить, то наш долг как друзей и коллег Чанлера довести дело до удовлетворительного конца.

— Я молюсь, чтобы полиция не пыталась его арестовать, доктор Торранс, — ответил фон Хельрунг. — Потому что такая попытка абсолютно точно обернется трагическим провалом. Они не понимают, за чем охотятся. Его нельзя схватить, и его нельзя убить. Хотя я сказал им, как его уничтожить, они ко мне не прислушались.

— Ну, я готов это выслушать, — сказал Пельт. — Как же мы его уничтожим?

— Серебром — пулей или ножом — в сердце. Только в сердце! Потом оно должно быть вырезано у него из груди и сожжено. Голову мы должны удалить и предать проточной воде. Хотя это не абсолютно обязательное требование, остальное тело должно быть расчленено на мелкие куски, каждому из нас достанется доля, и мы не должны будем никому говорить, где захороним свою долю.

Пельт с сомнением прищурился, глядя на него.

— Вы понимаете, что это непросто проглотить и переварить, доктор фон Хельрунг.

— Уилл Генри был там, — ответил фон Хельрунг. — Он видел Желтый Глаз. Правда, Уилл?

Все обернулись на меня. Я смущенно заерзал в своем кресле.

— Что вы видели? — требовательно спросил Граво.

Это был тот же вопрос, что задавал Бернс. У меня был ответ, но на самом деле это не был ответ. Я прочистил горло.

Торранс фыркнул.

— Ну, я могу на это пойти, вроде как на спор, однако нас могут привлечь к ответственности за надругательство над трупом.

— Надругательство! — воскликнул Граво. — Джентльмены, да ведь мы сегодня замышляем убийство.

— Нет, нет! — горячо настаивал фон Хельрунг. — Нет, не убийство, Дэмиен. Это акт милосердия.

— Только в том случае, если вы правы, Абрам, — сказал Доброгеану. Он был ровесником фон Хельрунга, но, как и коренастый австриец, пребывал в прекрасной для своего возраста физической форме. — Если же нет, то пусть Бог будет милосерднее к нам, чем мы будем к Джону!

— И в том случае, если у нас будет такая возможность, — вставил Торранс. — Умышленное убийство или убийство из милосердия — это интересный философский спор, но абсолютно академический и отвлеченный, пока Джон не будет найден. Простите, оно.

— Да, — согласился доктор Пельт. Он кивнул на газетные вырезки на стене. — Весь город начеку, если не сказать в панике. Вся полиция в полном составе обшаривает все закоулки и стучится в каждую дверь. Его высматривают четыре миллиона пар глаз. Куда вы предлагаете обратить наш взор?

— Простите меня, дорогой доктор Пельт, но вы забываете, кто мы, — возразил фон Хельрунг. — Мы преуспеем там, где другие потерпят неудачу, потому что мы монстрологи. Мы посвятили свою жизнь изучению и уничтожению аберрантных видов, таких как Lepto lurconis. Где мы будем искать? С чего начнем? Мы начнем с выяснения того, что оно есть, и тогда выясним, где оно может быть. Поэтому вопрос заключается не в том, где оно, а в том, что оно. И что же оно?

Он сделал паузу и потом сам ответил на свой вопрос.

— Оно — хищник. Более жестокий, чем что-либо в нашем каталоге, и гораздо более коварный. Оно уязвимо в том плане, что постоянно находится на грани голодной смерти, что заставляет его постоянно перемещаться в поисках жертвы. Поэтому голод, который движет им, является и его главной слабостью. Голод правит всеми его действиями. И как любой другой хищник, оно пойдет туда, где жертв будет больше всего и они будут наиболее уязвимыми. Оно будет нападать на тех, кем стадо будет готово пожертвовать. На слабых. Беззащитных. На тех, кого легко спишут.

Он показал на воткнутые в карту булавки.

— Оставим на время больницу и дом Чанлеров, которые являются всего лишь отклонением от общей нормы. Где достоверно найдены его жертвы?

Его коллеги сгрудились у карты.

— Файв Пойнте, — сказал Доброгеану, щурясь сквозь пенсне.

— Чертова Кухня, — прочитал Торранс. — Переулок Слепца. Бандитский Насест.

— Трущобы, — сказал доктор Пельт. — Кварталы бедноты.

Фон Хельрунг закивал.

— Боюсь, что так. Тысячи и тысячи людей, живущие по двенадцать человек в одной комнате, большинство из них недавние иммигранты, которые не знают языка и не доверяют полиции. И которых презирает и эксплуатирует так называемый благородный класс. Кого это волнует, если один или сотня из них пропадут или будут изуродованы до неузнаваемости? Их так много, и каждый день прибывают еще тысячи со всех концов цивилизованного мира.

Его румяное лицо омрачилось.

— Это прекрасное место для охоты.

— И очень большое, — сказал Доброгеану. — Даже для пяти монстрологов — шести, если считать Пеллинора, — из которых двое уже пережили свои лучшие годы, если вы простите мне эти слова, Абрам. Если это действительно его место охоты, то как мы обложим свою дичь?

— Мы не сможем. Но мы можем заручиться помощью человека, который знает эти кварталы лучше, чем кто-либо на всем этом острове. Я взял на себя смелость пригласить его присоединиться к нашей экспедиции…

Его прервал звонок у входной двери. Фон Хельрунг взглянул на свои карманные часы.

— А, легок на помине! Уилл, будь добр, проводи мистера Якоба Рийса на наше заседание.

 

[15]По-английски работа и Иов из библейской «Книги Иова» пишутся одинаково — job. Соответственно, слова «Good job!» могут означать и «Отличная работа!», и «Добродетельный Иов».

Оглавление

Обращение к пользователям