ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. «Его единственная надежда»

Якоб Рийс оказался коротышкой на подходе к среднему возрасту и просто-таки геометрическим этюдом. Все в нем, от маленьких ступней до большой головы, было прямоугольным; нарушали композицию только круглые очки, сквозь которые он теперь уставился на меня.

— Мне нужен доктор Абрам фон Хельрунг, — пророкотал он с сильным скандинавским акцентом.

— Да, сэр, мистер Рийс. Он ждет вас. Пожалуйста, сюда, сэр.

— А, Рийс! Отлично, отлично, вот вы и пришли. Благодарю вас! — Фон Хельрунг с чувством пожал гостю руку и быстро представил датчанина остальным охотникам. Конечно, они знали Рийса, хотя и только по его репутации. В течение десяти лет Рийс неустанно требовал социальных реформ, его призывы слышали, но практически игнорировали до 1890 года, когда он издал книгу «Как живет другая половина» — убийственное обличение, в словах и фотографиях, ужасной жизни в трущобах. Книга разоблачила всем известный грязный секрет нью-йоркских трущоб посреди Золотого века и потрясла самодовольное нутро всего города. Как и те, чью искалеченную жизнь он обессмертил своей работой, Рийс был иммигрантом, журналистом по профессии и держал корпункт «Нью-Йорк Трибьюн» на улице Мюлберри, прямо напротив полицейского управления, где я только что вкусил — и до сих пор не оправился — специфического гостеприимства старшего инспектора Бернса.

Внимание Рийса тут же привлекли вырезки на стене.

— Блэквуд! — пробормотал он, читая подпись. — Элджернон Генри Блэквуд. А теперь мои редакторы говорят, чтобы я об этом писал. Знаете, что я им скажу? «Просите Блэквуда! Блэквуд все знает!» Вот что я им скажу.

Фон Хельрунг спокойно улыбнулся, дружески положил руку на плечо гостя и обернулся к остальным:

— Я полностью посвятил мистера Рийса в нашу маленькую проблему. Он знает все, что знаете вы, и ему можно полностью доверять.

Рийс хрюкнул.

— Ну, я не очень-то верю в эту вашу монстрологию. Похоже на то, что взрослые мужчины нашли себе предлог, чтобы вести себя, как мальчишки, которые охотятся в лесу за лягушками. Но это последнее дело меня очень взволновало. — Он кивнул на карту. — Предположение фон Хельрунга имеет смысл независимо от того, что за всем этим стоит — человек или чудовище. Я сделаю все, что смогу, но не совсем понимаю, что это будет. Что мне надо сделать?

— Нам нужен человек, который знает эту территорию, — объяснил фон Хельрунг. — Знает лучше, чем кто-либо, даже лучше, чем то, за чем мы охотимся. Вы знаете эти места. Вы годами ходили там по всем закоулкам; мы — нет. Вы бывали в их домах, церквях и синагогах, барах, дешевых пивных и опиумных притонах. Они не станут разговаривать с нами — или с полицией, — а с вами станут. Они вам доверяют. И именно это доверие спасет их от чудовища.

Рийс какое-то время молча смотрел на него. Потом посмотрел на других монстрологов, которые серьезно закивали. Мне было показалось, что он готов расхохотаться. Но нет. Он снова повернулся к фон Хельрунгу и сказал:

— Когда мы начинаем?

— Нам надо подождать до завтра. Хотя у меня сердце разрывается за тех, кто наверняка погибнет этой ночью, было бы глупо начинать охоту прямо сейчас. Мы должны напасть при свете дня, потому что ночь принадлежит чудовищу.

Я вернулся наверх, когда охотники — или заговорщики, смотря по тому, как судить, — разошлись до утра. Я тихо крался мимо комнаты доктора, чтобы не разбудить его и чтобы мне не пришлось отвечать на его вопросы — я бы не хотел этого делать без крайней необходимости. Час был поздний, и я так устал, как не уставал никогда — даже во время нескончаемого похода через пустыню. Однако моя мольба о мирной ночи наедине только с пуховой подушкой и перьевым матрацем была отклонена. Он позвал меня в тот момент, когда я проходил мимо его двери.

— Вы меня звали, сэр? — спросил я, совершенно обдуманно заступив в комнату только одной ногой, а другую оставив в коридоре.

— Мне показалось, что я слышу голоса внизу.

Я наклонил голову, притворяясь, что прислушиваюсь.

— Я ничего не слышу, сэр.

— Не сейчас, Уилл Генри. Раньше. Почему ты так со мной обращаешься? Я ведь не совсем слабоумный, знаешь ли.

— Нет, сэр. Я не сообразил. Извините.

— Ах, оставь. Заходи сюда и закрой дверь… Теперь расскажи, чем занимался фон Хельрунг, пока я оказался, как в ловушке, в этой комнате, стены которой, между прочим, все сжимаются и сжимаются.

Я все ему рассказал. Он слушал, ничего не комментируя и не задавая вопросов, пока я не изложил заключительных слов фон Хельрунга:

«Мы молимся за мертвых, но несем ответственность перед живыми. Мы ему не ровня — как и любой смертный, — но со смелостью и стойкостью жизнь может победить смерть, и все потери, все нестерпимые страдания не будут напрасными. Мы не можем принести Джону мир. Он вне мира, он вне всякого искупления. Помните об этом, когда настанет час испытания! Оно не знает ничего, кроме голода. Но мы знаем больше. Им движет только голод. Но нами движет нечто большее. Мы больше того, что отражается в Желтом Глазе. Всегда помните это! Наступают часы, когда мы можем подвергнуться искушению. Может случиться так, что мы позавидуем мертвым, потому что их страдания позади, а наши, как у Иуды в аду, продолжаются и продолжаются. И если оно вас возьмет, если оно позовет вас порывом сильного ветра, не отчаивайтесь. Не поддавайтесь страху, как Джон. Его судьба — это расплата за страх! Имейте к нему жалость, когда будете вырывать его сердце. Ведь это не что иное, как руины божьего храма, заброшенные и покинутые, это последнее бренное эхо адамова греха».

Монстролог устало сказал;

— Ну, что ж. Он изумительно последователен в своем безумии. «Руины божьего храма»! Граво меня не удивляет — он всегда был мелким подхалимом. Фон Хельрунг мог бы ему сказать, что солнце всходит на западе или что на волосах в его носу живут, как обезьяны, маленькие человечки, и Граво ему бы поверил или сказал, что поверил. С Доброгеану тоже понятно. Они с фон Хельрунгом вместе грызли гранит монстрологии и очень близки. А вот Торранс меня немного озадачивает. Я всегда считал его уравновешенным и хорошим ученым — когда он не волочился за юбками. Но он одно время обучался у фон Хельрунга и, может быть, решил истолковать сомнение в пользу своего старого наставника. Но вот присутствие Пельта меня поражает. Ведь это не кто иной, как Пельт первым предупредил меня о смехотворном предложении фон Хельрунга.

Он вздохнул.

— Ладно, там будет видно — не так ли, Уилл Генри? Во всяком случае, Боже благослови Генри Блэквуда! Напомни, чтобы я поблагодарил его, когда все это закончится. Я еще задолжал ему рассказ о нашем путешествии в пустыню.

— Вы присоединитесь к ним в этой охоте? — спросил я.

— А какой у меня выбор? Я теперь его единственная надежда. Если его найдет полиция, я не уверен, что они захотят оставить его в живых до суда. Если фон Хельрунг… Он ведь ясно выразил, что он намерен сделать, не так ли? Надеюсь, от тебя не ускользнула парадоксальность ситуации.

Нет, заверил я его. Не ускользнула.

Я медленно шел в свою комнату и размышлял, что за человек этот монстролог, который видел свою миссию в том, чтобы спасти своего друга, а не наказать по справедливости жестокого убийцу, который зверски расправился («надругался», как он выразился) над его любимой. Ах, человеческое сердце темнее самой темной ямы, в нем больше запутанных ходов и непонятных поворотов, чем в Монструмариуме! Чем больше я о нем узнавал, тем меньше знал. Чем больше я знал, тем меньше понимал.

Открыв дверь в свою комнату, я обмер, потому что на кровати сидела Лилли Бейтс, одетая в розовый халат. Рядом с ней лежала открытая книга.

— Извини. — Я попятился из комнаты.

— Куда ты собрался? — требовательно спросила она.

— Я не туда попал…

— Не глупи. Это твоя комната. Сегодня ты будешь спать со мной. — Она погладила одеяло рядом с собой. — Если только не испугаешься, — поддразнила она меня.

— Я не боюсь, — сказал я со всей твердостью, на какую был способен. — Просто я привык спать один.

— Я тоже, но ты мой гость. Во всяком случае, ты гость моего дяди, а значит в каком-то смысле и мой гость. Я обещаю, что я не храплю и не кусаюсь, только немножко пускаю слюни. — Она весело улыбнулась и снова погладила одеяло. — Ты ведь хочешь быть поближе к комнате доктора на случай, если ты ему понадобишься?

Этот аргумент мне было трудно опровергнуть, и я на секунду подумал, не вернуться ли к нему и попроситься поспать в его кровати. Но тогда пришлось бы объяснить почему, а цена ответа на этот вопрос была бы очень высока. Он бы говорил безумолчно и вообще не дал мне спать. Я со вздохом заставил себя подойти к кровати и сел на самый краешек.

— Ты не сел, — указала она.

— Сел.

— Ты едва сел.

— Едва сел — это все равно сел.

— И как же ты собираешься при этом спать? И ты даже не надел ночную рубашку.

— Я буду спать одетым. На случай непредвиденной ситуации.

— Какой непредвиденной ситуации?

— Такой непредвиденной ситуации, когда нельзя быть одетым в ночную рубашку.

— Ты можешь свернуться на ковре и спать у меня в ногах, как верная собака.

— Но я не собака.

— Но ты очень верный, как собака.

Я беззвучно застонал. Какого бога я обидел, что вынужден такое терпеть?

— Думаю, когда-нибудь ты станешь хорошим мужем, Уильям Генри, — решила она. — Для женщины, которая любит, чтобы мужья были робкими, но верными. Ты совсем не такой, за какого я выйду замуж. Мой муж будет храбрым и очень сильным и высоким, и он будет музыкальным. Он будет писать стихи и будет умнее, чем мой дядя и даже твой доктор. Он будет умнее, чем мистер Томас Альва Эдисон.

— Как жаль, что у него уже есть жена.

— Ты шутишь, но разве ты никогда не задумывался, на каком человеке ты женишься?

— Мне двенадцать лет.

— А мне тринадцать, почти четырнадцать. При чем здесь возраст? Джульетта нашла своего Ромео, когда она была в моем возрасте.

— И посмотри, что с ней случилось.

— Да, ты в самом деле его ученик. Ты что, не веришь в любовь?

— Я недостаточно о ней знаю, чтобы верить или не верить.

Она перекатилась через кровать, и ее лицо оказалось совсем рядом с моим. Я не смел повернуться к ней.

— Что бы ты сделал, если бы я сейчас, прямо сейчас тебя поцеловала?

В ответ я только покачал головой.

— Думаю, ты бы упал в обморок. Ты ведь никогда не целовался с девушкой?

— Нет.

— Может, проверим мою гипотезу?

— Я бы не стал.

— Почему нет? — Я чувствовал на своей щеке ее теплое дыхание. — Разве ты не готовишься в ученые?

— Я бы предпочел, чтобы Смертельный Монгольский Червь разжижил мою плоть.

Мне не следовало этого говорить. Думаю, до того момента она не вспоминала о черве. Не успел я запротестовать, как она стянула повязку и открыла мою рану. Я замер, чувствуя, как ее дыхание приближается к ране.

— По-моему, я никогда не видела такой большой коросты, — прошептала она. Она прикоснулась там кончиком пальца. — Больно?

— Нет. Да.

— Так да или нет?

Я не ответил. Я дрожал. Мне было очень тепло, но я дрожал.

Матрац мягко скрипнул. Пружины сжались под ее весом, наклонив меня к ней. Ее влажные губы прижались к моей поврежденной плоти.

— Ну, вот. Вот тебя и поцеловали.

Я скоро обнаружил, что Лиллиан Трамбл Бейтс, помимо всего прочего, была еще и страшной лгуньей. Хотя она не кусалась и только немножко пускала слюни, она жутко храпела. К часу ночи я уже всерьез подумывал о том, чтобы приглушить звук, положив ей на лицо подушку.

Между тем я был рад, что остался одетым. Ночью в комнате стало очень холодно; у меня онемел кончик носа. Думаю, Лилли тоже замерзла, потому что она во сне повернулась и прижалась ко мне. Это одновременно и смущало, и было приятно.

«Мы больше того, что отражается в Желтом Глазе», — говорил фон Хельрунг.

Со свернувшейся рядом Лилли я смотрел на золотой луч света от уличного фонаря внизу. Я встал к нему. Я вошел в него. Ничего не осталось, кроме золотого света.

Потом я услышал в вышине ветер. И больше не было ничего. Я слышал ветер, но не чувствовал его. Я бестелесно парил в золотом свете.

В вое ветра звучал голос. Он был прекрасен. Он звал меня по имени. Голос был в ветре, и ветер был в голосе, и они были одним целым. Ветер и голос были одним целым.

В пустой комнате сидит моя мама и расчесывает волосы. Я с ней, а она одна. Она сидит лицом от меня. Ее обнаженные руки кажутся золотыми в этом свете. Меня зовет не ее голос. Это голос ветра.

У ветра есть течение, как у реки, бегущей к морю.

Оно тянет меня к ней. Я не борюсь с течением ветра. Я хочу быть с ней в пустой комнате с золотым светом.

Теперь мама поворачивается ко мне. У нее нет глаз. С ее лица содрана кожа. Ее пустые глазницы как черные дыры, которые засасывают золотой свет, и он не может из них вырваться. Спасения нет.

Сильный ветер завывает. Нет разницы между ветром и моим именем, и у моего имени нет начала и нет конца.

Я проваливаюсь в темную яму глаз моей мамы.

Из ниоткуда протянулась рука, схватила меня за воротник и оттащила назад от открытого окна. Я боролся со своим спасителем, но он обхватил меня длинными руками, и теперь я слышал его голос — не голос ветра, — зовущий меня по имени:

— Уилл Генри! Уилл Генри…

Доктор тихо бормотал, пока я пытался высвободиться, беспомощно колотя ногами по гладким половицам пытаясь ответить ветру, который вздыхал, обдавая холодом наши лица. Я слышал, как Лилли снова и снова визгливо и истерично спрашивала: «Что это? Что это?» А потом я увидел, как рядом со мной встал на колени доктор фон Хельрунг и поднес к моему лицу лампу. Он говорил доктору:

— Nein, nein, не по имени, Пеллинор. Не называйте его имя! — Он легко шлепнул меня по щеке. — Смотри на меня! — закричал он. — Слушай меня! Меня! Это ушло, пропало!

Он был прав; это пропало. И я заплакал, потому что без него почувствовал себя опустошенным. Меня переполнял стыд, я был растоптан. Я должен был ответить. Ветер хотел меня, и я хотел ветра.

— Пожалуйста, Пеллинор, пожалуйста, — уговаривал фон Хельрунг доктора. Уортроп ослабил хватку, и старик притянул меня к себе. Он одной рукой обхватил меня за плечи и большой ладонью прижал мое ухо к своей груди; я слышал биение его сердца. Как и у ветра, на котором летело мое имя, глубоко, в тайных закоулках наших сердец струится непреодолимое течение, «пока нас не разбудят человеческие голоса и мы не утонем».

— Сон, — сказал монстролог. — Галлюцинация, порожденная ядом хорхоя и жестокой физической и психологической травмами.

— Это моя вина, — простонал фон Хельрунг. — Я должен был загородить окно.

— По всей вероятности, он бы не разбился при падении.

— Он бы не упал, mein Freund. О, если бы нужно было бояться только этого! Оно пришло за ним. За ним! Этого не должно быть. Мы не можем этого позволить, Пеллинор. Его надо немедленно отослать…

— Не будьте смешным, — отрезал доктор.

— Первым поездом в Бостон.

— Уилл Генри никуда не поедет.

— Если он останется, то будет в серьезной опасности.

— А если уедет, то опасность будет еще серьезнее, фон Хельрунг. Я — это все, что есть у мальчика, а я никуда не уезжаю.

— Пожалуйста, не отсылайте меня, сэр, — прошептал я. У меня страшно болело горло, как будто я перед этим кричал изо всех сил.

— Я понимаю, Пеллинор, но вы должны понять, что оно не остановится. Оно не может остановиться. Оно будет звать, пока не найдет его — или пока он не найдет, потому что оно его себе подчинило. Как подчинило других — Ларуза, Хока, Скалу, Бартоломью — и Мюриэл, Пеллинор. Подумайте о Мюриэл! Хотите ли вы, чтобы его постигла та же судьба? Будете ли вы в своем упрямстве безучастно ждать, пока оно заберет и Уилла?

— У меня истощается терпение слушать это безрассудство. Уилла Генри ничто не «звало». У Уилла Генри был кошмарный сон, абсолютно объяснимый и даже предсказуемый, если учесть все случившееся за последние двадцать четыре часа.

Фон Хельрунг в смятении выбросил перед собой руки.

— Глаза, которые не видят! Уши, которые не слышат! Увы! Я думал, что лучше обучил вас, Пеллинор Уортроп! Ладно, отбросьте это. Отбросьте все это! Значит, Джон не умер — он не аутико. Он псих, и его влекут к убийству демонические силы, встреченные в пустыне. Он все же чудовище, но чудовище человеческих пропорций. Если им движет не голод, то что? Почему он забрал Мюриэл и почему сейчас пытается забрать Уилла Генри? Что между ними общего, Пеллинор? Есть ли что-то одно, что их объединяет? Пожалуйста, ради всего святого, признайте хотя бы это. Называйте это как хотите. Называйте бредом. Называйте безумием. Но в этом безумии есть метод. Вы знаете, что это правда.

— Я не совершу одну и ту же ошибку дважды, Meister Абрам. Уилл Генри будет со мной в безопасности.

Оглавление

Обращение к пользователям