ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. «Он не очень отличается»

Лилли уехала на следующее утро. Хотя она и была потрясена странными и волнующими событиями минувшей ночи, она была прекрасно осведомлена о предстоящей охоте за остатками доктора Джона Чанлера и была очень недовольна тем, что ее отстранили от погони. Ее огорчение усугублялось тем фактом, что меня в моем, как она выразилась, «плачевном состоянии» сделали полноценным участником предприятия.

— Это потому, что я девушка, — сказала она с надутым видом. — Посмотри! — Она вытянула указательный палец и быстро согнула перед моим носом. — Он может нажать на спусковой крючок так же хорошо, как и твой, Уильям Генри, даже лучше и, наверное, быстрее. И я бы не испугалась; я бы подошла прямо к нему и вышибла ему мозги. Мне неважно, в какое чудовище-людоеда он превратился.

Я с ней не спорил. На самом деле я был полностью согласен, что она была способна подойти к чему угодно и выбить ему мозги. Совершенно определенно, у нее было сердце монстролога — вот только досталось оно девочке.

— Вот увидишь, — пообещала она, — однажды я это сделаю. Вы не сможете вечно нас угнетать, как бы вы ни старались. Когда-нибудь мы получим право голоса, и тогда увидим, что станет с вами, напыщенными мужчинами. Мы сделаем женщину президентом! Вот увидишь.

Потом, с молниеносной скоростью Смертельного Монгольского Червя, Лилли Бейтс схватила меня за плечи и влажно поцеловала в щеку.

— Это на удачу, — сказала она. — И на прощание. Может, я больше никогда тебя не увижу, Уилл.

Вскоре после этого прибыла первая пара охотников, опытный Доброгеану и молодой Торранс, за ними, с разрывом в несколько минут, пришел Пельт; на его висящих усах блестели снежинки. Погода ухудшается, сказал он, и Доброгеану с ним согласился, сославшись на боль в коленях как на безошибочное предвестие. Последним прибыл Граво. Не мог поймать извозчика, объяснил он, отряхивая крошки с груди.

Его лицо осветилось при виде Уортропа, который поморщился, когда Граво его обнял. Доктор уклонился от традиционного приветственного поцелуя в обе щеки. Несмотря на компресс накануне, челюсть Уортропа была жутко раздута.

— Не так плохо, — оценил француз деформированное лицо моего хозяина. — По-моему, стало лучше. Что говорит врач? Вы сможете к нам присоединиться, да?

— Я ведь здесь, не так ли? — раздраженно ответил Уортроп.

У Граво затуманились глаза.

— Пеллинор, словами не передать мою печаль. Утрата, она…

— Ее нельзя объяснить, — сказал доктор. — И можно было избежать.

— Вы не должны себя винить.

— А кого вы предлагаете? Я готов выслушать предложения.

Фон Хельрунг призвал собравшихся к порядку и коротко для своей обычной манеры приветствовал присоединение Уортропа к их маленькому отряду.

— Приятно видеть вас на ногах, Уортроп, — сказал Пельт. — Должен признать, у меня были некоторые сомнения, пока фон Хельрунг не сказал, что вы к нам присоединитесь.

— Думаю, вы наймете адвоката, — сказал Доброгеану. — Я бы нанял. Потребуйте официального расследования, доведите город до банкротства, добейтесь ареста этого ужасного Бернса за нападение и избиение!

— Он не очень отличается от нас, — уклончиво ответил мой хозяин.

— Да, спасибо, Пеллинор, — быстро сказал фон Хельрунг. — Теперь к последним событиям, которые имеют прямое отношение к нашему делу.

Он изложил изумленным мужчинам события минувшей ночи. Началась оживленная дискуссия. Что это было? Был ли это, как страстно уверял доктор, просто кошмарный сон — галлюцинация, вызванная ядом хорхоя и усугубленная ужасами, испытанными за день? Или это было, как с такой же страстностью утверждал фон Хельрунг, именно тем, чем казалось: его попыткой схватить меня? Торранс предложил пока отложить этот последний вариант. А если мы не сумеем другими средствами определить местонахождение чудовища, то использовать его желание против него самого.

— Пусть оно придет к нам, — сказал он.

— То есть вы планируете использовать мальчика как наживку, — сказал доктор. — Потому что он слышал у себя в голове какие-то голоса.

— Только в качестве последней, отчаянной меры, — ответил Торранс, краснея. Уортроп явно напугал его.

— Здесь уже есть привкус отчаяния, — возразил Уортроп.

— Что касается меня, — сказал своим звучным голосом Пельт, — то я воодушевлен известием об этом нападении — если это было нападение; я не говорю, что так и было, Пеллинор, — потому что других новостей о ночных происшествиях не было. Кто-нибудь из вас видел утренние газеты? Я рад доложить, что в них нет ничего, что подходило бы под образ действия нашего объекта.

Фон Хельрунг отмахнулся.

— Это ничего не значит. Городские власти все будут держать под спудом, только бы избежать паники и политических затруднений. Я сомневаюсь, что репортеров сейчас подпускают к полицейскому управлению ближе, чем на сто ярдов.

— Если кто-то из представителей третьей власти может туда попасть, так это Рийс, — сказал Доброгеану.

— Если уж мы заговорили о Рийсе, то где он, черт бы его побрал? — поинтересовался Торранс.

— Было бы ужасно, а, — сказал Граво с искорками в темных глазах, — если бы он, эта незаменимая шестерня в нашем механизме, пал жертвой того, кого мы ищем?

— Страшная мысль, — хмыкнул Пельт.

— Я монстролог, — легко возразил Граво. — Это моя профессия — думать страшные мысли.

Разумеется, Рийс выжил той ночью. Он появился около середины утра, когда дискуссия затихла, и ограничивалась рассеянными замечаниями с долгими паузами между ними. День, как назло, потемнел. Здания по другую сторону Пятой авеню стояли в полутьме; снег, которого нападало полдюйма, лежал на тротуарах, отсвечивая серым. Фон Хельрунг два раза затянулся сигарой и отложил ее. Когда прозвенел звонок, он соскочил с кресла и сшиб пепельницу, и потухшая сигара покатилась по персидскому ковру. Граво ее подобрал и сунул себе в карман.

— Уортроп, — сказал датский журналист, пожимая доктору руку. — Вы выглядите ужасно.

— Я тоже рад снова вас видеть, Рийс.

— Я не хотел вас обидеть. В утешение могу сказать, что я видел людей, которые после Мюлберри были и в состоянии похуже — им нужен был катафалк.

— Спасибо, Рийс, теперь мне стало гораздо лучше.

Рийс улыбнулся. Но улыбка быстро пропала.

— Ну, фон Хельрунг, открывайте свою коробку с красными булавками. Ваше чудовище трудилось вовсю. Было еще трое, возможно, четверо, — проинформировал он монстрологов. Он показывал точки на карте, и фон Хельрунг втыкал туда символически окрашенные булавки. — Я говорю «возможно», потому что есть одно исчезновение, из богемского квартала. Очевидцев не было, но обстоятельства подпадают под те тревожные критерии, которые вы обрисовали. Свидетели говорят о жутком запахе, о виденной мельком призрачной фигуре с огромными светящимися глазами. А в одном примечательном свидетельстве не очень надежного источника упоминается большой серый волк на ближней крыше.

— Волк? — повторил Торранс.

— Оно способно менять форму, — сказал фон Хельрунг. — Это хорошо описано в литературе.

— Да, в той, что проходит в каталогах как беллетристика, — презрительно бросил Уортроп.

Рийс пожал плечами.

— Другие случаи — это явно работа нашего человека — или кто он там. Останки — именно останки — были обнаружены высоко над улицей. Двое лежали на крышах, а третий был насажен на печную трубу харчевни там, — он кивнул на булавку, — в китайском квартале. Этот случай особенно поразителен хотя бы потому, какая сила потребовалась, чтобы протолкнуть такой предмет сквозь человеческое тело.

Я бросил взгляд на доктора. Подумал ли он о том же, о чем я? Встал ли перед глазами его памяти, как у меня, расщепленный ствол, торчащий из оскверненного трупа Пьера Ларуза?

— У всех исчезли глаза и кожа лица, — продолжал Рийс. — Кожа была отодрана от мышц с хирургической точностью. Все трупы были обнаженными. — Он сглотнул, в первый раз немного надломившись. Он достал из кармана платок и вытер лоб. — И все трое были молоды. Самый старший был единственным сыном китайца, который приехал только в августе. Мальчику было пятнадцать лет, и он был очень маленьким для своего возраста.

— Самые слабые, — пробормотал фон Хельрунг. — Самые уязвимые.

— Самую младшую нашли на изгибе Мюлберри, всего в нескольких кварталах от моей конторы. Девочка. Ей было семь. Она была изуродована больше всех. Я опущу детали.

С минуту все молчали. Потом фон Хельрунг тихо спросил:

— Их сердца?

— Да, да, — кивнул Рийс. — Вырваны из груди — и когда я говорю «вырваны», я имею в виду, что они именно вырваны. Плоть разодрана, ребра сломаны пополам, а сами сердца…

Он не закончил. Фон Хельрунг утешающе положил ему на плечо руку, которую Рийс тут же стряхнул.

— Я думал, что видел все ужасы, которые только можно представить в трущобах этого мегаполиса. Голод, пьянство, пороки. Лишения и отчаяние, сравнимые с худшими из европейских гетто. Но это. Это.

— Это только начало, — мрачно сказал фон Хельрунг. — И только та часть начала, о которой мы знаем. Боюсь, сегодня обнаружится еще больше жертв.

— Тогда не будем терять времени, — сказал Торранс. От сообщения Рийса у него заиграла кровь. — Давайте сделаем то, чему мы обучены, джентльмены. Давайте отыщем и убьем эту тварь.

Уортроп отреагировал моментально. Он развернулся к молодому человеку и так ударил по столу тростью, что Торранс дернулся в кресле.

— Всякий, кто причинит вред Джону Чанлеру, ответит передо мной! — прорычал доктор. — Я не пойду на хладнокровное убийство, сэр.

— Я тоже, — согласился с ним Пельт. — Только если не будет другого выбора.

— Конечно, конечно, — поспешно сказал фон Хельрунг. Он избегал ледяного взгляда Уортропа. — Линия раздела между тем, что мы есть, и тем, чего мы добиваемся, тонка, как лезвие бритвы. Мы будем помнить о своей человечности.

Фон Хельрунг предложил разделиться на три группы, чтобы расследовать преступления, о которых доложил Рийс. Уортропу идея не понравилась; он настаивал, чтобы мы оставались вместе; разделение нас только ослабит и умалит наши шансы на успех. Его мнение отвергли, но он отступал не ярдами, а дюймами: следующее, что он оспорил, был состав групп, определенный фон Хельрунгом. Тот поставил Уортропа в пару с Пельтом, себя с Доброгеану и Торранса с Граво.

— Опыт надо объединять с молодостью, — доказывал он. — Я должен идти с вами, Meister Абрам. Пельт с Торрансом. Граво с Доброгеану.

— Пеллинор прав, — согласился Пельт. — Не годится, чтобы с ним столкнулись вы с Доброгеану, если оно такое сильное и быстрое, как вы говорите.

Доброгеану напрягся. Он обиделся.

— Я с возмущением отвергаю намек на то, что я не могу за себя постоять в критической ситуации. Надо ли напоминать вам, сэр, кто в одиночку поймал — напомню, поймал живым — единственный в истории монстрологии экземпляр Malus cerebrum comedo?

— Эго было довольно много лет назад, — сухо сказал Пельт. — Я не хотел вас обидеть. Я ненамного моложе вас, и я думаю, что предложение Пеллинора абсолютно здравое.

Это — и необходимость спешить — положило конец спорам. Рийс ушел, пообещав вернуться к ночи с новыми сведениями и, как он надеялся, с поздравлениями по случаю успешного преследования.

Мне выпало проводить Рийса до дверей. Он заправил под пальто теплый шарф и поднял воротник, прищурившись сквозь круглые очки на серый ландшафт. Снег вернул тревожные воспоминания: мы покинули серую землю, а теперь казалось, что серая земля пришла за нами.

— Хотел бы дать вам один совет, молодой человек, — казал он. — Вы хотите его выслушать?

Я покорно кивнул.

— Да, сэр.

Он наклонился ко мне, задействовав всю силу своей мощной личности.

— Уходи. Беги! Сейчас же, не откладывая. Беги, как будто за тобой гонится сам дьявол. Во всем этом деле есть что-то тревожное. Это не для детей. — Он поежился на холодном воздухе. — Кажется, ему нравятся дети.

* * *

Я вернулся в штабную комнату, где фон Хельрунг выложил шесть коробок и несколько длинных ножей с длинными посеребренными лезвиями. Все, за исключением Уортропа, проверяли свое оружие, пробовали спусковые крючки и с неподдельным любопытством изучали содержимое коробок, рассматривая на свет сверкающие серебряные пули.

— В литературе нет никаких сведений о том, что Lepto lurconis нуждается во сне, — говорил австрийский монстролог. — И я не склонен думать, что мы найдем его в таком удачном для нас состоянии. Легенда настаивает, что оно нападает с огромной скоростью и с ужасающей силой. Аутико использует глаза, чтобы загипнотизировать свою жертву. Посмотреть в Желтый Глаз — значит погибнуть. Не забывайте об этом! Не расходуйте понапрасну боеприпасы — они очень ценные. Вы можете уничтожить Lepto lurconis, только пронзив ему сердце.

— И только в крайнем случае, — вставил Уортроп.

Фон Хельрунг отвел глаза и сказал:

— Еще сильнее его глаз его голос. Маленький Уилл слышал его прошлой ночью и почти поддался. Если оно зовет вас по имени, сопротивляйтесь! Не отвечайте! Не думайте, что можете его обмануть, притворившись, что попали под его чары. Оно вас поглотит.

Он по очереди посмотрел на каждого. Над нашим маленьким собранием нависла атмосфера суровой серьезности. Даже Граво казался подавленным, уйдя в свои темные мысли.

— То, что мы преследуем, джентльмены, старо как сама жизнь, — сказал фон Хельрунг. — И постоянно как смерть. Оно жестоко, коварно и вечно голодно. Оно может быть таким же скрытным, как Люцифер, но по крайней мере в этом оно с нами честно. Оно не таит от нас своей подлинной сущности.

Оставался один маленький вопрос: что делать со мной. Естественно, я надеялся, что буду сопровождать доктора, но эта мысль, похоже, не привлекала даже самого доктора. Он не без оснований опасался, что я в любой момент могу впасть в спровоцированное ядом бредовое состояние и стать нежелательной, а может быть, и фатальной помехой. Столь же непривлекательно выглядел и вариант оставить меня одного. Этому особенно противился фон Хельрунг; он был убежден, что минувшей ночью чудовище меня «пометило». Доброгеану предложил отвезти меня в Общество.

— Если он не будет в безопасности среди сотни монстрологов, то где будет? — вопрошал он.

— Я думаю, ему надо пойти с нами, — сказал Торранс. Похоже, он не оставил мысли каким-то образом использовать меня как наживку. — Если не считать Уортропа, он единственный из нас, кто сталкивался лицом к лицу с одной из этих тварей.

Уортроп поморщился.

— Джон Чанлер не «тварь», Торранс.

— Ну, кем бы он ни был.

— Но я согласен, что его опыт может оказаться незаменимым, — продолжал Уортроп. — Поэтому он должен идти, но не со мной. Граво, его возьмете вы с Доброгеану.

— Но я не хочу, чтобы они меня брали! — выкрикнул я, забывшись от невыносимой перспективы быть отлученным от него. — Я хочу идти с вами, доктор.

Он проигнорировал мою мольбу. В его глазах появился знакомый мне свет, обращенный внутрь. Казалось, он одновременно и с нами, и где-то очень далеко.

Пока мужчины заряжали свое оружие серебряными пулями и навешивали на пояса серебряные ножи, он отвел меня в сторону.

— Пойми, Уилл Генри, моя главная забота — уберечь Джона от этих безумцев. Я не могу сразу быть во всех местах. Я поговорил с Пельтом, и он согласился держать слишком рьяного Торранса на коротком поводке. Граво меня мало волнует — этот человек в жизни не стрелял и не смог бы попасть даже в стену амбара. А Доброгеану не видит дальше четырех дюймов от своего носа. Но, хотя он и стар, он свиреп. Нож все еще у тебя?

Я кивнул.

— Да, сэр.

— Это все чепуха, ты ведь знаешь.

— Да, сэр.

— Джон Чанлер очень болен, Уилл Генри. Я не стану притворяться, будто все понимаю о его болезни, но он и сам не стал бы отрицать, что у тебя есть полное право себя защищать.

Я сказал, что понимаю. Монстролог давал мне разрешение убить его лучшего друга.

Оглавление

Обращение к пользователям