ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. «Вода»

Вообще говоря, они не очень отличались — место, где он пропал, и место, где его нашли.

Пустыня и трущобы были лишь двумя ликами одной опустошенности. Серая земля рвущего душу ничтожества трущоб была столь же безысходной, как выжженная огнем и занесенная снегом лесная brule. Обитателей трущоб преследовал тот же голод, за ними гонялись такие же хищники, не менее жестокие, чем их лесные собратья. Иммигранты жили в убогих домах, набиваясь в комнаты чуть больше чулана, и их жизнь была жалкой и короткой. Только двое из пяти детей, родившихся в гетто, доживали до восемнадцати лет. Остальные становились жертвами алчного голода брюшного тифа и холеры, ненасытного аппетита малярии и дифтерии.

Неудивительно, что чудовище выбрало для охоты это место. Дичь здесь исчислялась сотнями тысяч, была упакована на территории, измеряемой не милями, а лишь кварталами; дичь безымянная и еще более беспомощная, чем самые затерянные в лесах ийинивоки, но так же хорошо знакомая с летящим на сильном ветру зовом, манящим на всем понятном языке желания.

Придя сюда, чудовище пришло к себе домой.

Моей группе достался богемский квартал, где днем раньше пропала девочка по имени Анешка Новакова. О ее исчезновении не сообщили в полицию, но известили местного священника, который, в свою очередь, рассказал об этом Рийсу.

Анешка, как мы узнали, была не из тех девочек, которые могут просто сбежать. Она была крайне застенчивой и маленькой для своего возраста, послушной старшей дочерью, помогавшей родителям крутить сигары за 1,20 доллара в день (чтобы кормить, одевать и обеспечивать жильем семью из шести человек). Она каждый день по восемнадцать изматывающих часов безвылазно проводила в их крохотной двухкомнатной квартире — одна из тысяч контрактных рабов табачных королей. Семья обнаружила ее пропажу утром/ Анешка Новакова пропала посреди ночи, когда семья спала.

Доброгеану, который сносно говорил по-чешски, получил адрес от священника, который не очень понимал наш интерес к этому делу, но имя Рийса имело большой вес в его приходе. Вовлеченность реформатора придавала нашему делу легитимность, хотя священник и проявил свое привычное недоверие к чужакам.

— Вы сыщики? — спросил он Граво. Он был особенно подозрительно настроен к этому французу, сующему свой галльский нос на его территорию.

— Мы ученые, — обтекаемо ответил Граво.

— Ученые?

— Это как сыщики, святой отец, только лучше одетые.

Квартира Анешки была в пределах пешего хода, но эта прогулка скорее напоминала поход в преждевременно сгустившихся из-за сильного снегопада сумерках. На каждом углу горели бочки с углями, как маяки, указывающие путь в трущобы, и дым от них еще больше сгущал снежную завесу, скрывая от глаз ландшафт. Мы шли в мир, почти лишенный красок, спускались в серое ущелье.

Посреди квартала Доброгеану нырнул в какой-то просвет (это трудно было назвать переулком) между двумя ветхими зданиями, такой узкий, что нам пришлось пробираться боком, спиной к одной стене и почти упираясь носом в другую. Мы вышли на открытую площадку размером не больше гостиной фон Хельрунга.

Мы пришли на участок задних домов, называемых так, потому что они выходили не на основную улицу. Там было, наверное, от тридцати до сорока домов, наспех и кучно построенных по три-четыре вместо одного, разделенных кривыми проходами, узкими, как тропы в джунглях, с лабиринтом ветхих заборов, висящим на натянутых веревках бельем, шаткими перилами лестниц, безжизненной землей, утрамбованной до бетонной крепости тысячами худых ботинок. Я слышал блеяние коз и чувствовал вонь от сортиров, стоящих над мелкими канавами, переполненными человеческими испражнениями.

— В каком из них? — нервно поинтересовался Граво. Его рука исчезла в кармане пальто, где лежал револьвер, заряженный серебряными пулями.

Доброгеану нахмурился.

— Я и на три фута ничего не вижу в этом чертовом тумане.

Из этого тумана материализовалась группа из четырех оборванцев — старшему было не больше десяти лет, — одинаково одетых в грязнейшие лохмотья, их мешковатые штаны держались на ремнях из связанных тряпок. Они сгрудились вокруг двух монстрологов, тянули их за пальто, протягивали ладони и на разные голоса тянули:

— Dolar? Dolar, pane? Dolar, dolar?

— Да, да, — раздраженно сказал Граво. — Апо, апо.

Он вложил требуемые монеты в их пригоршни, а потом вынул из кошелька пятидолларовую банкноту и покрутил ее перед их ошарашенными лицами. Они вдруг затихли как церковные мыши.

— Znas Novakova? — спросил Доброгеану. — Kdezije Novakova?

При упоминании этого имени маленькая группа сразу посерьезнела, настырность сменилась страхом. Они быстро перекрестились, а двое еще и сделали жест против дурного глаза, бормоча:

— Upir. Upir!

— Kdo je statecny? — жестко спросил Доброгеану. — Kdo me vezme domu?

Трое ребят переминались, опустив глаза, а один — отнюдь не самый старший и не самый большой из них — выступил вперед. У него было изможденное лицо, высокие скулы и огромные глаза. Он старался говорить как можно смелее, но дрожь в голосе его выдавала.

— Nebojim se, — сказал он. — Vezmu vas.

Он выхватил банкноту из руки Граво. Она исчезла в каком-то потайном кармане его грязных лохмотьев. Его товарищи растворились в тени, оставив нас четверых на этом маленьком островке лысой земли, окруженном огромными обшарпанными домами.

Наш новый проводник уверенным шагом вел нас по немыслимому лабиринту бельевых веревок и заборов. Это была его вселенная, и, несомненно, если бы исчезла последняя частичка света, он бы нашел дорогу и в кромешной тьме.

Он остановился на подходе к зданию, неотличимому от всех других — те же шаткие лестницы, маскирующиеся под пожарные, зигзагом идущие через четыре этажа на крышу, те же выступающие плиты вместо балконов, огражденные сломанными перилами.

— Novakova, — прошептал мальчик, показывая на дом.

— Какой этаж? — спросил Доброгеану. — Jaky patro? Какая квартира? Ktery byt?

Вместо ответа оборванец молча протянул ладонь. Граво с тяжелым вздохом дал ему еще одну пятидолларовую банкноту.

— Vectvrtem patre. Posledni dvere vlevo. — Выражение его лица стало очень серьезным. — Nikdo tam neni.

Доброгеану нахмурился.

— Nikdo tam neni? Что это значит?

— Что это значит? — эхом повторил Граво.

Мальчик показал на дом пальцем.

— Upir. — Он схватил рукой воздух и оскалил зубы. — То mu ted patri.

— Он говорит, что это сейчас принадлежит upir.

Оборванец отчаянно закивал.

— Upir! Upir!

— Upir? — спросил Граво. — О каком это upir он говорит?

— Вампир, — ответил Доброгеану.

— Ага! Это уже что-то!

— Здание пустое, — сказал второй монстролог. — Он говорит, что теперь оно принадлежит upir.

— Вот как? Тогда мы зря тратим время. Я предлагаю вернуться к фон Хельрунгу и обо всем ему доложить — tout de suite, пока не наступила ночь.

Доброгеану обернулся, чтобы задать мальчику еще один вопрос, и с удивлением обнаружил, что тот пропал. Он исчез в ледяном тумане так же внезапно, как и появился. С минуту все молчали. Граво для себя уже все решил, но пожилой монстролог еще раздумывал — идти вперед или давать сигнал к отступлению. Наводка была жуткая — брошенное здание, которое теперь принадлежало upir — самое близкое, что было в лексиконе к Lepto lurconis. Однако он подозревал, что наш проводник, возможно, просто отрабатывал деньги. Еще за пять долларов он бы нас радостно проинформировал, что в подвале есть лестница, ведущая в ад.

— Может, он соврал, — предположил он. — И дом вовсе не покинут.

— Вы видите внутри свет? — спросил Граво. — Я не вижу. Мсье Генри, у вас молодые глаза. Вы где-нибудь видите свет?

Я не видел. Только темные окна, тускло отражающие блики от бочек с углями во дворе.

— И у нас нет света, — заметил Граво. — Какой толк бродить в темноте?

— Еще не совсем стемнело, — возразил Доброгеану. — У нас есть несколько часов.

— Может быть, мы по-разному понимаем, что такое темнота. Пусть нас рассудит мсье Генри. Каково твое мнение, Уилл?

Меня так редко спрашивали о моем мнении, что я даже не знал, есть ли оно у меня, пока оно не выскочило у меня изо рта.

— Нам надо войти. Мы должны знать.

Мы поднимались по шаткой задней лестнице. Доброгеану шел впереди, одна рука была засунута в пальто и наверняка сжимала револьвер. Я шел следом, нащупывая пальцами рукоятку ножа, чтобы успокоить нервы. Граво был в арьергарде и по-французски бормотал что-то похожее на проклятия. Раз или два я уловил слово «Пеллинор».

Лестница была тревожно непрочной и раскачивалась с каждым нашим шагом, старые ступени жалостно скрипели и протестующе стонали. Мы добрались до площадки четвертого этажа, где наш предводитель достал из кармана револьвер и толкнул дверь. Мы последовали за ним.

Во всю длину здания шел узкий, плохо освещенный коридор; его стены почернели от копившейся десятилетиями грязи, на полу блестели пятна воды и более темные кляксы неизвестного происхождения, возможно, моча или испражнения, потому что в коридоре воняло и тем, и другим, а также вареной капустой, табаком, дровяным дымом и еще особым запахом человеческого отчаяния.

Было очень холодно и смертельно тихо. Мы с минуту стояли не двигаясь и едва дыша, пытаясь услышать какие-нибудь признаки жизни. Ничего.

Доброгеану прошептал:

— Конец коридора, последняя дверь налево.

— Уилл Генри должен пойти первым, — предложил Граво. — Он самый маленький, и у него самая легкая поступь. Мы останемся здесь и прикроем его.

Доброгеану уставился на него из-под густых седых бровей.

— Как вы вообще стали монстрологом, Граво?

— Комбинация семейного давления и социальной недоразвитости.

Доброгеану хмыкнул.

— Пойдем, Уилл. Граво, оставайтесь здесь, если хотите, но следите за лестницей!

Мы осторожно двинулись по коридору, по пути оставив справа центральную лестницу. Единственным источником света был пожарный выход, и по мере того, как мы шли, этого света становилось все меньше.

Доброгеану перешагнул через сверток из тряпок и указал мне на него, чтобы я в темноте не запнулся. К своему удивлению, я увидел, что сверток шевелится и что в тряпье завернут ребенок всего нескольких месяцев от роду, с широко открытым в жалостном беззвучном крике ртом. Его темные глаза беспокойно крутились в глазницах, тонкие, как тростинки, руки хватали воздух.

Я потянул старика за рукав и показал на ребенка. Он изумленно поднял брови.

— Он жив? — прошептал он.

Я присел перед брошенным ребенком на корточки. Маленькая ручонка крепко схватила меня за палец. Глаза, казавшиеся очень большими на истощенном лице, уставились на меня. Ребенок с явным любопытством меня изучал, сжимая мой палец.

— Где-то здесь должны быть его родители, — предположил Доброгеану. — Пошли, Уилл.

Он заставил меня встать. Ребенок не заплакал, когда я отнял свой палец. Возможно, он был слишком слаб или слишком болен, чтобы плакать.

Доброгеану пошел по коридору, но я не двинулся с места. Я смотрел на ребенка у своих ног. Для меня это было слишком. Как часто я оплакивал свою судьбу, огромную несправедливость смерти моих родителей или свою службу у эксцентричного гения, чьи мрачные погони толкали меня в самые тревожные ситуации и даже заставляли рисковать жизнью? Но что это было по сравнению с голодным ребенком, брошенном в грязном коридоре, пропахшем мочой и капустой? Да что я знал о страдании?

— В чем дело? — спросил Доброгеану. Он обернулся и увидел, что я не схожу с места.

— Мы не можем просто бросить его здесь, — сказал я.

— Если мы его возьмем, то что случится, когда за ним вернутся его родители? Оставь его, Уилл.

— Мы можем отнести его священнику, — сказал я. — Он разберется, что нужно сделать.

Я видел, как темные глаза ребенка ищут меня в сгущающейся ночи.

«Линия раздела между тем, что мы есть, и тем, чего мы добиваемся, тонка, как лезвие бритвы. Мы будем помнить о своей человечности».

Моя душа корчилась от боли. Мне казалось, будто меня размалывают между двумя огромными жерновами.

Доброгеану был уже в конце коридора.

— Уилл! — тихо позвал он. — Оставь его!

Прикусив губу, я перешагнул через ребенка. Что я мог сделать? Его страдания никак не были связаны со мной. Будь я рядом или нет, он бы все равно оставался в этом холодном вонючем коридоре. Поэтому я перешагнул через него. Я повернулся к нему спиной и ушел.

Ребенок не заплакал обо мне; в его глазах я опознал то же тупое безразличие, которое видел в пустыне; так смотрел сержант Хок в ночь своего исчезновения — пустой взгляд голода, невыразимая боль желания.

Доброгеану начал стучать в дверь. Звук бился между близко стоящими стенами, как все звуки в почти полной темноте, казался очень громким. Мы подождали, но никто не отвечал. Тогда он повернул ручку, и дверь с недовольным скрипом открылась.

— Эй! — позвал старый монстролог. — Je nekdo doma? — Он достал свой револьвер.

Квартира Новаковых была типичной жалкой ночлежкой: стены с осыпающейся штукатуркой, потолок с пятнами от протекшей воды, покоробленный пол, жалобно скрипящий от каждого шага. Однако комната была опрятной, мрачные стены кто-то пытался расцветить дешевыми наклейками с изображением ярких солнечных пейзажей. Это было печально — почти жестоко: поля нарциссов и лилий, насмехающихся над окружающим их убожеством.

Во всю длину одной из стен стояли стол и скамья. Место под столом было занято плетеными корзинами с резаным табачным листом. Здесь Анешка и ее родители, сгорбившись, сводимыми судорогой пальцами крутили сигары, которые, пройдя через механизмы великой американской коммерции, оказывались во ртах таких людей, как старший инспектор Томас Бернс.

В квартире была всего еще одна комната, отгороженная от первой замызганной занавеской, — спальное место размером с чулан, с кучей скомканных простыней и мятой одежды. Я разглядел куклу, сидящую в дальнем углу, ее яркие глаза поблескивали в скудном свете, сочащемся из окна позади нас.

— Куда они ушли? — прошептал я.

— Искать ее, — предположил Доброгеану, но это было сразу и утверждение, и вопрос.

— Остальную часть здания тоже?

Он покачал головой и повернулся ко мне. Он тронул меня за плечо и показал на стоящую на столе лампу. Я сразу понял. Когда я зажег лампу, он сказал:

— Нам придется обыскать здание. Стучать во все двери, сверху донизу… Либо они куда-то убежали в эту мерзкую погоду — мне на ум приходит только одна возможная причина, — либо в ужасе затаились где-то здесь. Выяснить это можно только одним способом, Уилл!

Мы вышли из квартиры. Я сразу же стал высматривать ребенка, но он пропал. Это не ускользнуло от внимания Доброгеану.

— Во всяком случае, кто-то здесь есть, — сказал он. Он повернулся к пожарному выходу и остолбенел. — Мерзкий трус! — тихо прорычал он.

Граво, как и ребенок в коридоре, исчез.

Доброгеану толкнул дверь и вышел на пожарную лестницу. Он наклонился за шаткие перила и посмотрел на лежащий внизу двор.

— Бесполезно, — пробормотал он. — Совершенно бесполезно! — Он расстроенно покачал головой. — Что делать, — пробормотал он. — Что делать?

С лестницы в конце коридора раздался грохот, словно что-то упало. Сразу за этим мы услышали тяжелые «топ-топ-топ» какого-то крупного объекта, спускающегося по деревянным ступеням. Доброгеану выхватил револьвер и со всех своих старых ног бросился к выходу на лестницу. Я шел в нескольких шагах позади, и сердце колотилось у меня в ушах, как эхо этого не увиденного падения. Наша лампа пыталась бороться с темнотой, но ее свет пробивался лишь фута на три. Доброгеану положил руку мне на плечо.

— Останься здесь, — прошептал он. Он взял у меня лампу и пошел вниз на площадку третьего этажа. Вытянув руку с оружием перед собой, он свернул за угол, его тень четко отпечаталась на половицах, как будто отгравированная, и он пропал из виду. Свет лампы тоже пропал.

— О, нет, — долетел до меня его бестелесный голос. — О, нет.

Я пошел за светом. Посередине следующего пролета, привалившись спиной к стене, сидел Доброгеану и держал в руках безжизненное тело Дэмиена Граво — его белая рубашка блестела свежей артериальной кровью, жизнерадостное лицо было обмотано теми же засаленными пеленками, в которые был завернут ребенок в коридоре. Его глаза были вырваны из глазниц и болтались по щекам на зрительных нервах.

— Я его нашел, — сказал Доброгеану. Это было до абсурдности очевидное наблюдение.

Он положил тело на лестницу и встал, все еще опираясь на стену. Я взял со ступени лампу.

— Что мы будем делать? — прошептал я, хотя собственный голос показался мне ужасно громким.

— То, чему мы обучены, — мрачно ответил он, повторяя слова Торранса. Его серые глаза горели. Он крикнул вниз по лестнице: «Чанлер!» и сорвался с места, спускаясь со скоростью человека вдвое моложе него. Я догнал его на площадке первого этажа, где он остановился, прислушиваясь.

— Ты это слышишь? — спросил он.

Я покачал головой. Я не слышал ничего, кроме нашего тяжелого дыхания и где-то вдалеке «кап-кап» из трубы с водой. А потом я услышал его — тихий, жалобный плач ребенка. Казалось, он доносится отовсюду — и из ниоткуда.

— Он забрал ребенка, — прошептал Доброгеану. Он посмотрел вниз на лестницу, ведущую в подвал, и нервно облизнул губы. Казалось, он рвется на части. — Как ты думаешь, это внизу?

У нас были считанные минуты, чтобы принять решение. Если мы ошибемся — если он утащил ребенка на первый этаж, а мы пойдем в другое место, — то ребенок обречен. Мой напарник, умудренный многолетним опытом, был просто парализован.

— Нам надо разделиться, — сказал я. Он не ответил. — Сэр, вы меня слышите?

— Да, да, — пробормотал он. — Вот. — Он вложил мне в руку пистолет Граво с перламутровой рукояткой и кивнул в черноту под нами. — Оставь лампу себе, Уилл. Наверху мне хватит света

* * *

И я начал спускаться, в самый низ, один.

Ступени сужались. Сочащиеся стены сдвигались. Меня обволакивала вонь нечистот. Канализационная труба прорвалась, никто ее не чинил, и подвал превратился в выгребную яму. Запах был почта нестерпимым. На полпути я начал давиться — у меня горело горло и мутило в животе. Теперь я ничего не слышал и поэтому приободрился: значит, его здесь нет. Но я знал, что для верности надо проверить.

Воды было больше чем на два фута, и ее покрывала желто-зеленая слизь. В этом стоячем вонючем бассейне плавали сломанные доски — останки бочек. Рядом с моими ногами проплыло тело огромной крысы, ее труп гнил и раздулся, разрывая кожу; что-то уже выело ей глаза. Я видел, как желтые клыки поблескивали в ее пасти, открытой в беззвучном крике.

Я остановился на последней ступеньке, на берегу этого зловонного подземного пруда. Я высоко поднял лампу, но она не могла рассеять тьму до конца. Дальний конец поглощала адская тень. А что это там покачивается на самом краю освещенного пятна? Сломанная доска? Старая бутылка? Покрытая нечистотами поверхность шевелилась, доски покачивались на вонючей черной воде. Я ничего не слышал, кроме размеренного «кап-кап» из протекающей трубы.

Я повернулся, собираясь уходить — здесь явно ничего не было, — когда у меня в голове заговорил голос. Это был голос моего хозяина:

«Внимание, Уилл Генри! Что ты замечаешь необычного с водой?»

Я заколебался. Мне надо было выбираться. Я не мог дышать в этой мерзкой дыре. Здесь не было Чанлера. Здесь не было ребенка. Я был нужен Доброгеану.

Но голос настаивал:

«Вода, Уилл Генри, вода».

Я начал подниматься по ступеням. Надо ли позвать Доброгеану? Или его уже постигла судьба Граво, и теперь моя очередь?

«Уилл Генри, вода…»

«Заткнись с этой водой! — закричал я беззвучно на голос. — Я должен найти доктора Доброгеану…»

Я замер в шести футах над бассейном. Я повернулся назад. На меня смотрели пустые глазницы крысы.

— Вода движется, — сказал я мертвой крысе. — С чего бы ей двигаться?

Голос в моей голове замолчал. Наконец-то я начал использовать этот незаменимый придаток между ушами.

Мои глаза обожгло горячими слезами — частично из-за вони, но в основном из-за понимания. Я понял, почему движется вода. И я понял, почему не слышал плача.

Лампа создавала вокруг меня идеальный круг света. Я ступил в нечистоты, скользя на осклизлых кирпичах на дне. Я чувствовал, как в ботинки просачивается грязная вода. Когда я шел мимо, мертвая крыса толкнула меня в колено своим длинным носом.

В супе из испражнений плавала не бутылка и не старая доска. Когда я потянулся туда, нога скользнула, и я, тихо вскрикнув, упал и удержался над поверхностью только потому, что выпустил из правой руки пистолет и уперся ею в дно. Это позволило мне удержать лампу в левой руке. Ее свет играл на запрокинутом лице в футе от меня; это было все, что я видел — лицо ребенка. Все остальное было скрыто под горчично-желтой пеной. Я приподнялся и теперь стоял перед ним на коленях — кашляя, давясь, всхлипывая. Меня больше не волновало, слышит ли меня чудовище. Я видел только это лицо, испачканное желеобразными испражнениями, пустые глаза, слепо уставившиеся в пучину над ними.

Я не мог его оставить, только не здесь. Я потянулся к нему.

Мои пальцы скользнули по его щеке. Лицо нырнуло и снова всплыло. Оно лениво поворачивалось, как непривязанная лодка.

Тогда я понял. Я его нашел, но не всего. Я нашел только его лицо.

— О, нет, — застонал я, как стонал Доброгеану, как стонал доктор, когда понял, что мы заблудились в пустыне, этот бесконечный рефрен, эта вечная реакция. — Нет.

«Мы можем отнести его священнику. Он разберется, что нужно сделать».

С этими словами я бросил его в холодном грязном коридоре. Я перешагнул через него, думая, что ничего не могу для него сделать. Я перешагнул через него, говоря себе, что его страдания меня никак не касаются.

В серой пустыне, где черные грифы парили на восходящих потоках воздуха над лесными пожарищами, мужчина нес на плечах свою ношу. «Это мое!» Он не отправлял его туда, это не был выбор доктора. Но доктор забрал своего друга после того, как он пал. Он принял свою ношу.

Я был так подавлен огромностью своего преступления, что не услышал чудовища. Позади меня забулькала вода, мне в спину ткнулась доска — я этого не почувствовал. Когда чудовище поднялось из нечистот, и на меня упала его черная тень, я этого не увидел. Меня приковали к себе безжизненные глаза ребенка. Мной владело только его бестелесное лицо.

Уголком глаза я видел быстрый замах его руки, прежде чем твердый кулак ударил меня в висок. Что-то лопнуло у меня в мозгу, произошел какой-то яростный сдвиг, подобный извержению вулкана. Лампа вылетела у меня из руки, ударилась о стену подвала, с громким треском разбилась, погасла и погрузилась в нечистоты. Я упал вперед и провалился в пучину.

Оглавление

Обращение к пользователям