ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. «Я его нашел»

Мое имя было в ветре, а ветер был высоко над заснеженным городом. Между звуком моего имени и звуком ветра не было никакой разницы. Я был в ветре, и ветер был во мне, а под нами вокруг уличных фонарей сияли золотые льдистые нимбы, с карнизов с глухим стуком падали куски снега, и потрескивали мертвые листья, цепляющиеся за равнодушные сучья.

Здесь очень красиво, на верховом ветре. Отсюда наши страдания ужимаются до совсем незначительных; в ветре тонет человеческий плач. Город в снегу сверкает, как бриллиант, его улицы проложены с математической точностью, крыши домов, как одинаковые пустые холсты. В пустоте есть совершенство. Говорят, бог взирает на нас сверху, как падальщик, который парит над проклятой серой землей. Вдалеке есть бог. Вонь от человечества не поднимается так высоко. Наши предательства, наши зависти, наши страхи — все они поднимаются не выше наших макушек.

В черном подвале, наполненном человеческими нечистотами, голодного ребенка держат под водой, пока он не утонет, и его крохотные легкие заполняются испражнениями шести сотен его человеческих собратьев; потом с него сдирают лицо — как чистят кожуру с яблока, — сдирают и бросают в дантову реку…

Во имя всего святого, скажите мне, зачем Богу потребовалось создавать ад. Он кажется настолько избыточным.

Я очнулся в руках чудовища.

Сначала я его унюхал — сладкий запах разлагающейся плоти. Потом на мне сцепились сильные руки, обнимая меня сзади — как Доброгеану обнимал на лестнице Граво. Пол, на котором мы лежали, был твердым и холодным, а воздух — заплесневелым и подвально-влажным. У меня было ощущение большого пространства, словно в пещере глубоко в чреве земли.

Нас окружал какой-то свет, и я не мог определить его источник. Потом я подумал: это его глаза, свет исходит из его глаз. Я слышал свое дыхание и его дыхание, которое было зловонным, как из могилы. Наверное, его рот был очень близко к моему уху; я каждый раз слышал, как оно облизывало свои потрескавшиеся кровоточащие губы. Когда оно говорило, с его толстого распухшего языка капала густая слюна, попадая на мою обнаженную шею и пропитывая воротник. Язык неуклюже выговаривал самые простые слова, как будто мыслительная часть его мозга атрофировалась за ненадобностью.

— Как нас зовут?

— Вы… Вы доктор Чанлер.

— Как… нас… зовут?

Мои ноги непроизвольно задергались. Сейчас мой мочевой пузырь не выдержит. И кишечник опорожнится.

— Я не знаю… Я не знаю, как вас зовут.

— Гудснут нешк… Вот теперь хороший мальчик.

Что-то очень холодное и очень острое надавило мне в мягкое место под ухом. Я почувствовал, как порвалась кожа, и из раны потекла теплая кровь.

— Это будет не очень больно, — пробулькало оно. — Не ошень. Но кровь, будет много крофи… Нас интерешуют глаза… — Оно сделало паузу, восстанавливая дыхание. Разговор его утомлял. У умирающего от голода животного нет лишних сил. — Ты ушишься на ушеного, Уилл. Хошешь, мы уштроим наушный экспрмент? Вот наша идея. Мы достанем твои глажа и развернем их, чтобы ты мог на себя посмотреть. Мы никогда не видим себя такими, какие мы на самом деле, правда, Уилл? Зеркало нам лжет.

Его рука лежала у меня поперек груди, как железный прут. Мои глаза приспособились к свету, и теперь я видел его длинные голые ноги, лежащие по обеим сторонам от моих. Кожа была черной, угольно-черной, и отслаивалась тонкими скручивающимися лоскутами.

— Вытяни ру-х-ку.

— Пожалуйста, — я начал всхлипывать. — Пожалуйста.

Я вытянул руку. Его подарок был маленьким — он точно умещался на моей ладони, — размером со сливу, эластичным и немного липким на ощупь.

— Это-ш твой…

Я содрогнулся от отвращения — это было сердце ребенка, которого я оставил в коридоре. Я сдавленно вскрикнул и отбросил его.

— Отв-отврах… отвра-х-тительный мальчик. Растош-чительный.

Оно прижало слюнявый рот к моему уху. «Что мы дали?» Его рука сильнее налегла на мою грудь и сдавила легкие; я не мог дышать. «Что мы дали?»

Я не мог говорить. Мне для этого не хватало воздуха. Я мог только на дюйм двигать взад-вперед головой.

— Как… какова-ш… — Похоже, оно дышало с таким же трудом, как и я. — Какова-ш самая великая любовь? К-х-ак она выглядит?

Хватка руки чуть ослабла. Я судорожно глотнул воздух, пронизанный зловонием разлагающегося чудовища. Моя голова качнулась вперед. Чудовище оттянуло ее назад, схватив за волосы; его острые зазубренные ногти вцепились мне в кожу.

— Хочешь увидеть ее ли-ш-ц о, Уилл? Тогда посмотри на на-ш-с. Посмотри на на-ш-с.

Оно вцепилось своей лапой мне в челюсть и стало крутить голову, пока в шее что-то не щелкнуло. Его лицо было слишком близко, и мой ум не сразу смог приспособиться и оценить увиденное. Картинка поступала отдельными фрагментами. Сначала это были огромные глаза, горящие тошнотворным янтарным цветом, потом слюнявый рот и окровавленный подбородок. Более всего поражала сплющенность этого лица, словно все лицевые кости ушли куда-то в голову. Именно отсутствие рельефа поначалу не позволило мне его распознать — настолько наш облик зависит от костей.

Но я много раз видел это лицо — в ласковых отблесках камина, в холодном свете ноябрьского дня, под искрящейся яркой люстрой в бальном зале, где она со мной танцевала, и ее изумрудные глаза — которые теперь тлели дьявольским оранжевым цветом, — были такими обещающими, переполнялись таким изобилием.

Чудовище забрало ее лицо. На дымящейся куче людских и животных отбросов он содрал ее лицо и каким-то образом сумел прикрепить на свои останки.

— Видишь на-ш-с, Уилл? Этшо ли-ш-цо любви.

Я рванул голову от его захвата; его ногти прорвали мягкую плоть под моим подбородком. Я слышал, как оно обсасывает мою кровь со своих пальцев.

— Ты подаешь наде-ш-ды, Уилл. Хороший, хороший ушеник. Мы думаем, что мы сделаем тебя своим. Ты бы хотел стать нашим ушеником? У тебя было такое хорошее начало с этим ребенком…

Что-то потянуло меня спереди за ворот. Оторвалась одна пуговица, потом другая, и я почувствовал на своей голой коже холод стали — или это была не сталь? Чудовище приставило нож к шраму от своих зубов, вонзившихся в меня в пустыне, или это были его ногти, ставшие такими же острыми, как когти ястреба? Я не мог себя заставить посмотреть.

— Э-ш-то неопи-шс-уемо, — заныло оно. — Ты, маленькхая растошительная дрянь, ты его выбросил, наш дар. Ты не знаешь. А эшто восх-ши-тительно. Ты его кусаешь, когда оно еще бьется, и оно кач-ш-ает кровь, пуф, пуф, прямо тебе в рот…

Я почувствовал, как у меня раздвигается кожа, течет теплая струйка крови, и в рану просовывается кончик пальца. Всего в нескольких дюймах от него колотилось мое сердце.

— Неопи-шс-уемо… — жадно булькало оно мне в ухо. — Как будто сосешь грудь твоей гибну-ш-щей ма-фтери…

Оно замолчало. Оно тяжело дышало мне в ухо. Его тело окаменело. Оно услышало, как он звал меня:

— Уилл Генри! Уилл Генрииии!

Это был доктор.

Чудовище отбросило меня, как тряпичную куклу, и с немыслимой скоростью бросилось вон из каземата. Я ударился о стену, упал на пол и какое-то время не мог пошевелиться — такой силы был удар. Я громко всхлипывал и был способен выдавить из себя только тонкий сдавленный шепот.

— Доктор… Доктор Уортроп… оно идет… Оно идет.

Я на четвереньках пополз по полу, слепо тыкаясь в темноте. Я уткнулся в стену и, опершись на нее, встал. Я ковылял вперед, но черный воздух, казалось, отбрасывал меня назад; я двигался со скоростью пловца, барахтающегося в сильном прибое. Передо мной появился слабый свет, достаточный для того, чтобы я увидел очертания входного проема. Я бросился в него и оказался в узком коридоре. Стены были уставлены коробками и деревянными ящиками с надписями «САСМ — Нью-Йорк»[16].

Коридор привел меня в духовный дом любовницы Уортропа. Он привел меня в Монструмариум.

Свет исходил от фонарей моих потенциальных спасителей, эти маяки показали мне путь из тьмы, и теперь я бежал, если неуклюжее ковыляние можно назвать бегом, отталкиваясь от скользких стен и натыкаясь на громоздящиеся до самого потолка башни из коробок. Мне удавалось возвысить голос только до хриплого шепота:

— Оно идет… Оно идет…

Я запнулся о край ящика и полетел головой вперед, ударившись лбом о цемент. Казалось, подо мной разверзлась земля, и я падал и падал, крича его имя — а может, этот вопль был только у меня в голове.

«Оно идет. Оно идет!»

Я почувствовал на плече чью-то руку. На меня хлынул и ослепил яркий свет, ярче, чем от тысячи солнц, и я больше не падал… Меня вытянул назад доктор.

Он держал меня руками и яростно нашептывал мое имя. Я пытался его предостеречь. Я старался. Я знал слова. Я слышал их у себя в голове. «Оно идет». Но способность говорить была утрачена.

— Где он, Уилл Генри? Где Джон?

Я не отвечал, тогда он поднял голову и крикнул;

— Сюда! Я его нашел! Сюда!

Он снова повернулся ко мне.

— Он здесь, Уилл Генри? Джон здесь?

Я посмотрел через его плечо и увидел, сквозь лицо его любимой, глядящий на меня желтый глаз. Чудовище вздымалось позади доктора, головой касаясь потолка. Оно протянуло свою огромную лапу, схватило его за основание шеи и, как разозленный ребенок бросает сломанную игрушку, швырнуло его по коридору.

Уортроп с испуганным хрипом упал на спину. Он достал револьвер, но не выстрелил. Я могу только догадываться почему. Он вытащил своего друга из пустыни, ценой невообразимых страданий и самопожертвования он вернул Джона Чанлера домой. Как он мог теперь оборвать ту жизнь, ради спасения которой столько сделал? Если бы он нажал на спусковой крючок, то не отверг бы он тем самым все, во что он верил? И не доказало бы это фундаментальную правоту фон Хельрунга в том, что любовь и есть то чудовище, которое пожирает все человечество?

Почерневшие останки того, что было Джоном Чанлером, выбили оружие из руки доктора с такой скоростью, что это действие отпечаталось в моей зрительной памяти. Оно близко притянуло доктора к себе, чтобы он мог отчетливо видеть, что Мюриэл и Джон дали ему и что он дал им взамен. «Это лицо любви».

Потом оно прижалось их ртами к его рту.

В следующую секунду я уже был на нем, сжимая в руке серебряный нож. Я по рукоятку вонзил нож в его тощую шею. Чудовище стряхнуло меня с себя с такой же легкостью, как человек смахивает с пальто пушинку. Доктор оказался под ним; черная лапа чудовища схватила его за нос и глаза, и рот вжался в его рот. Чудовище душило его своим поцелуем.

Я снова запрыгнул на спину этой твари, и в моих ушах эхом звучали слова фон Хельрунга: «Серебром — пулей или ножом — в сердце. Только в сердце!»

Я обхватил его руками в жалкой пародии на то, как он раньше схватил меня, и стал раз за разом вонзать нож в его вздымающуюся грудь.

Его скелетоподобная фигура дернулась; под губами Мюриэл окровавленный рот зашелся в крике животной боли. Чудовище поднялось, сбросив меня, и упало. Оно снова поднялось, рухнуло и свернулось в хныкающий клубок, как младенец в утробе.

С болью и тоской желтые глаза искали моих глаз. Я занес нож высоко над головой, и что-то внутри чудовища под человеческой маской вспомнило, и Джон Чанлер улыбнулся. Его сердце выгнулось в предвкушении сладостного смертельного удара.

— Проклятье! — гремел у меня в ушах голос доктора — Проклятье, почему?

Он отодвинул меня в сторону и поднял себе на колени то, что на него нападало. Оно теперь казалось жалостно маленьким и хрупким и ничем не напоминало гигантский призрак, каким было секунды назад. Одной рукой монстролог накрыл рану; кровь, черная, как деготь, в неверном свете, пульсировала между его пальцами с каждым ударом сердца умирающего мужчины. Потом Уортроп осторожно снял накладное лицо той, которую они оба любили, и стал вглядываться в невидящие глаза того, кого, как он думал, он спас от безысходности. Но он его не спас. Безысходность была внутри него.

— Нет, нет, нет, — роптал Уортроп в бессильной человеческой боли.

 

[16]САСМ — аббревиатура Общества по развитию науки монстрологии.

Оглавление

Обращение к пользователям