МАДИНА

Боль в ноге, хирург, четырехчасовая операция – все было задвинуто в дальний угол памяти.

– Слышишь меня? Открой глаза, – тряс Антон бесчувственную роженицу.

Не хватает только девочку в соседней комнате разбудить. Проснется, увидит мать, поднимет вой… Ему тогда вообще крышка.

Симка открыла глаза, подернутые мутью, всмотрелась и поморщилась – с трудом, но узнала в незнакомце соседа:

– Антон? – Посиневшие губы плохо слушались.

– Антон, – мрачно подтвердил тот, дождавшись, когда взгляд соседки станет осмысленным, – теперь вот что, сестренка, еще раз отключишься – дети останутся сиротами.

Дети. Сироты. Слова не имели никакого смысла. Какие дети? Какие сироты? Боль вытравила из памяти все чувства и привязанности.

– У-у-у, – в ответ глухо простонала Сима.

Сил кричать не было. Как, собственно, и сил жить.

Неожиданное прояснение в памяти причинило другую острую боль: дети… Как же это? Она не может их оставить. А Руслан? Он приедет, а ее не будет? Нет-нет, этого никак нельзя допустить. Никак.

– Мане кисель сварить не успела. Она так любит. – Горячие слезы побежали по вискам, теплые и липкие, они затекли даже под спину. Как много слез. Она уже вся мокрая…

– Епэрэсэтэ! – рявкнул Антон. На светлом кожаном диване, куда он перетащил бесчувственную Симку – та еще была военная операция, не для слабонервных – угрожающе расплылось кровавое пятно.

Симку клонило в сон.

– Открой глаза, дыши, – командовал властный голос, мешая спать.

Какой умный. Попробовал бы не спать, когда глаза сами закрываются. И больно. Мысли опять стали путаться, Сима стремительно теряла силы.

– Не спать, не спать! Смотри на меня! – рычал Антон, набирая 03.

Откуда он взялся на ее голову? Кто дал ему право командовать? Вот приедет Руслан…

– У нее кровотечение, – рычание соседа слышалось, как сквозь вату, – где машина, мать вашу?

– М-м-м-м, – стиснув зубы, промычала несчастная мать-одиночка и потеряла сознание.

Антон ненавидел себя за это бессилие, смотрел на зловещую темно-вишневую лужу, выползающую из-под Серафимы, и вспоминал: промедол при ранении и жгут выше раны. А что делать в этом случае? Какой тут жгут, к едрене фене? Может, поднять повыше ноги Симе? Подушку подсунуть? Где эта скорая, черт бы все побрал!

Руки противно дрожали. Что еще он может сделать? Что? Смириться с тем, что две жизни уходят вот так, беспрепятственно, у него на глазах – за что это ему? Антон опустился на пол рядом с диваном, испачканные в родовой крови ладони сдавили готовый взорваться череп. Если только Ты есть, Господи…

Очнулся Антон, когда люди в белых халатах заполонили комнату.

– Мужчина, вы меня слышите? – вопрошала врач-реаниматолог. – Где карта?

На лице Квасова читалась напряженная работа мысли: карты бывают географическими, топографическими, игральными… и еще какими-то… «Медицинскими», – выручила память.

– Н-не знаю, – расстроился Антон.

Шапочка и маска скрывали лицо медички, халат – фигуру. Антон видел только глаза, как в прорези никаба. Глаза выдавали зрелость.

– Поищите на зеркале, в спальне, на книжных полках. Обычно их кладут куда-то недалеко. – Глаза между чепцом и повязкой отследили брошенную в прихожей, так и не собранную сумку. – Что в сумке?

– Да, – Антон вспомнил, – Сима собиралась в больницу.

Карта – затрапезная общая тетрадь – нашлась в сумке среди каких-то воздушных, легкомысленных вещичек, похожих на пеньюар. А может, и не пеньюар – просто Антон других названий женской одежды не помнил, хоть убей. Впрочем, кажется, еще кофты у них бывают.

«Юн-Ворожко» – успел прочитать на обложке.

– Жена завтракала? – донеслось до Антона, и он для верности решил уточнить.

– Чья жена завтракала?

– Ваша жена позавтракать успела? – терпеливо переспросил никаб, пока Симе что-то кололи.

– Я не видел.

– Кислород, – коротко произнесла медичка, пролистав карту, – вторая положительная.

Прозвучало слово «кесарить», Антон не успел опомниться, как истекающую кровью Симу уложили боком на каталку и вывезли на лестничную площадку.

Профессионально, быстро и слаженно вкатили в грузовой лифт, к счастью работающий.

Пока Квасов спускался в пассажирской кабине, Симу уже загрузили в реанимобиль.

– Куда везем? – высунулся водитель.

– В третий роддом, – садясь в кабину, бросила докторша.

Тормозя на лежачих милицейских, маневрируя между припаркованными авто и детскими площадками, скорая миновала двор, включила сирену и вырвалась на проезжую часть.

Антон провожал проблесковые маячки с чувством, что отправил на вертушке в госпиталь «груз-300».

«Довезут – не довезут, – пульсировало в висках, – довезут, и не таких довозили», – уговаривал себя Квасов, однако уговоров хватало ненадолго.

Совершенно опустошенный, вернулся на девятый этаж, отказавшись от мысли заскочить домой (схватка с собой была короткой и беспощадной) и «поправиться» – из-за ребенка и тетки, которой Антону предстояло сдавать вахту.

Разбросанные вещи, раззявленная пасть сумки, тишина и настороженность в каждом углу встретили Антона.

С того момента, как они с соседкой поднялись в ее квартиру, казалось, прошла вечность – при такой напряженности событий день идет за три, как на войне. Он и чувствовал себя как после боя. Вот уж никогда не думал, что случайные свидетели родов получают почти боевой стресс. Впрочем, стыдливое «почти» можно смело упустить.

Смазанные кровавые потеки на диване уже потемнели и запеклись, и Антону пришло в голову, что Симина дочь вряд ли обрадуется, увидев эту постапокалипсическую картину.

В нем самом кровь будила не самые приятные воспоминания о других событиях и других обстоятельствах. Пограничное состояние психики, посттравматический синдром УБД (участника боевых действий) – в пухлой медицинской карте Антона тоже имелись особые отметки.

Собственно, эти малопонятные, как древние письмена, небрежные закорючки и отняли надежду на регулярный секс, вшивенькую должность при каком-нибудь занюханном филиале Газпрома и солидный счет в банке.

Если серьезно, в начале карьеры Антон строил планы о работе в управлении Генштаба, а тут – получи, Антон Васильевич, фугас.

После ранения все пошло вкривь и вкось. Мечты о престижной работе пришлось похоронить.

Старую не вернуть (Квасов даже на минуту не мог представить себя в редакции, ваяющим нетленку для очередного номера), а с новой не получилось. И теперь капитан Квасов охранник в гаражном кооперативе – вот все, что ему обломилось.

Вовка Чиж как-то подогнал место начальника охраны в банке, но Антона и туда не взяли: оранжерейных банкиров отпугнуло пограничное состояние психики кандидата.

…Найдя в ванной щетку и тряпку, Квасов оттер загустевшие потеки с дивана и с пола.

Пятна на ковре оттираться не желали, и, повозив для очистки совести щеткой, Антон оставил попытки.

С подушкой дело обстояло еще хуже, как ее реанимировать, Антон не имел понятия и на всякий случай унес подальше от детских глаз – на балкон.

Еще несколько минут ушло на то, чтобы придать квартире первоначальный бесстрастный вид: убрать из прихожей сумку, чем-то напоминавшую тревожный чемоданчик, и, наоборот, выставить в прихожую тапки. Беспорядочно выдвинутые стулья от большого обеденного стола – их Антон с неожиданным педантизмом тоже вернул на место.

Покончив с этим, Квасов понял, что умрет, если не выпьет пива.

Холодного, плотного, пенистого – Антон чуть не застонал, представив запотевшую бутылку. Это ж надо так вляпаться…

Тоскливый взгляд описал круг по светлой гостиной.

Позвонить бы этой сменщице, тетке Юн-Ворожко, но как? Где найти номер телефона?

Наплевав на условности, Квасов пролистал от начала до конца записную книжку, приткнувшуюся на комоде в прихожей. Чужая записная книжка напоминала братскую могилу. Как ни напрягал зрение Антон, в наспех нацарапанных детской рукой кривых, приплясывающих, неуверенных строчках не попадались ни «Наина», ни «тетя», ни «тетка», ни «родственница».

Положение становилось отчаянным. Почему от него все время требуются какие-то нечеловеческие жертвы?

Если уж ни покурить, ни выпить этим утром не судьба, то хотя бы чаю в этом доме можно выпить?!

С решимостью человека, которому нечего терять, Антон покинул балкон, вошел на кухню и забыл, зачем пришел.

Модерновая Kuche поражала воображение. Никакого сравнения с его убогим, допотопным камбузом.

Но главное – где искать чашки, было совершенно непонятно: вдоль стен тянулись глухие, поблескивающие металлом и стеклом фасады шкафов, которые вкупе с хирургической чистотой создавали впечатление операционной и останавливали на пороге. Страшно было осквернить святилище. Антон все же рискнул. Не подыхать же, в самом деле, от жажды – такого уговора не было. Был уговор посидеть с ребенком. А чтобы сидеть, нужно быть как минимум живым. Как максимум – здоровым.

В шкафчике над мойкой чашек не оказалось – вот и верь после этого мифу о том, что во всех кухнях вещи находятся примерно на одних и тех же местах.

Методом тыка с третьей попытки Антон обнаружил хрупкий фарфор, от которого веяло стариной. Пить чай из такой посуды – то же, что палить из пушки по воробьям. Раз десять наливать придется. Прямо хоть иди за кружкой домой.

Идти не пришлось.

Сиротскую кружку с претенциозной гравировкой «Серафиме от Руслана» Антон обнаружил в буфете, рядом с детскими поделками из бисера и глины, из чего сделал вывод, что кружкой не пользовались – это был сувенир из разряда дорогих сердцу.

От красного бокала, от золотой гравировки за версту несло безвкусицей и безнадежной любовью. Такие безделицы дарят девочкам прыщавые одноклассники.

Квасов хмыкнул и с мстительным удовлетворением снял сувенир с почетного места.

Отыскал в шкафчике пачку чая и ругнулся: чай и тот не могли купить человеческий, обязательно с выходом из-за печки – с бергамотом!

Залил пакетик кипятком, подумал, бросил еще один (гулять так гулять!) и сбежал из этого рая концептуальных домохозяек на балкон.

Только под завязку налившись чаем, Антон смог вернуться к событиям этого кошмарного во всех отношениях утра, героиня которого должна была либо уже разрешиться от бремени, либо…

Беспокойство о соседке с новой силой придавило Квасова, Антон узнал по справке и набрал номер третьего родильного дома.

– Скажите, как там Юн-Ворожко? – приглушив голос, поинтересовался в регистратуре.

– Минуту.

В долю секунды беспокойство переросло в страх, страх змеей прополз по спине, окольцевал и сдавил грудь.

– Операция еще идет, – через длинную паузу доложила трубка.

Антон провел языком по пересохшим губам.

Интересно, юн-ворожковского мужа сейчас, в эти минуты, не одолевают дурные предчувствия или тревога? Может, мужик места себе не находит, мечется, ищет телефон, продает душу за звонок?

Глава семейства, а болтается где-то, зная, что жене вот-вот родить…

Вот ведь урод! Работа у него, видите ли. Какая работа может быть настолько важной? Не в космосе же папаша?

Может, на нарах прохлаждается… Так-так-так. Вот почему не приехал к родам! Во всяком случае, это единственное, что может служить оправданием.

Антон вздохнул: какая разница, чем занимается этот мужик. Гораздо важней, что он, Антон Квасов, охраняет гаражи.

Сдержанные всхлипы донеслись откуда-то из глубины квартиры и оторвали Антона от мрачных дум.

Плач недвусмысленно говорил о том, что пятилетняя Маня обнаружила чужого дядьку в доме и, как следовало ожидать, испугалась. Епэрэсэтэ.

Квасов с балкона обшарил глазами комнату, выглянул в коридор – никого. Плач просачивался из комнаты справа.

Неслышно подойдя, Антон замер перед дверью.

Вот чего тебе, Антон Васильевич, для полноты чувств не хватало, так это с утра на хмельную голову заводить дружбу с маленькими девочками.

Костеря себя, чужих детей вообще и эту конкретную девочку в частности, Антон толкнул дверь.

В цветной пижаме, босиком, средняя дочь Серафимы Юн-Ворожко сидела в постели, прижимала в груди маленькую плюшевую обезьянку и утирала ладошками безутешные слезы. Черные волосы доставали до плеч, из-под челки на Антона смотрели несчастные раскосые глаза. Чистый ангел.

Не стоит заблуждаться, напомнил себе Антон: если дать слабину, это с виду невинное создание способно отравить существование любому самому геройскому парню. Например, прорыдать весь день. Не пальцем он деланный, кое-что о таких злодейских ангелочках знает. Едва подумав об этом, Квасов тут же почувствовал себя заложником. Эх, была не была!

– Чего ревем? – Из соображений безопасности Антон напустил строгости.

– А ты кто? – Глаза с застрявшими в ресницах слезами максимально распахнулись.

– Сосед ваш.

– А как тебя звать?

– Антон. Дядя Антон, – внес ясность Квасов.

– А меня Маня.

– Тоже неплохо, – утешил девочку дядя Антон.

– А где мама? – Босая ножка с растопыренными розовыми подушечками на пальцах качнулась, за ней последовала вторая.

– В больнице.

– Почему? – Амплитуда раскачивания розовых подушечек возросла.

– Поехала за сестричкой или братиком.

– У нас будет сестричка, – похвасталась Маня, и к раскачивающимся ногам подключилась улыбка. – А ты красивый.

Квасов думал, что ослышался.

– Красивый? – с некоторой долей беспокойства переспросил он: все-таки не в спа-салоне ночь провел.

– Очень, – серьезно подтвердила девочка, – похож на ковбоя из бродилки.

Это все объясняло.

– Слушай, а ты не знаешь телефон вашей тети? – осенило Квасова. Пора было брать судьбу в свои руки и приближать радостный момент освобождения из заложников.

– Бабушки Наины?

Вот до чего он не допетрил: поискать в блокноте позывной «Бабушка».

– Точно, – с досадой протянул Антон, – бабушки Наины.

Маня спрыгнула с кровати и с готовностью сообщила:

– Знаю. Пошли звонить. А что у тебя с ногой? Почему ты хромаешь? – засыпала девочка вопросами Антона, как только он затопал вслед за ней к телефону.

– В аварию попал, – буркнул Квасов.

– Большую? – Маня уважала все большое.

– Мне хватило.

Под диктовку набрал номер юн-ворожковской родственницы и стал ждать.

– Здравствуйте, я сосед Серафимы, – произнес Антон, когда в трубке раздалось сонное «алло». Квасов почему-то представил себе толстую одинокую каракатицу, у которой никого нет ближе пузатой Серафимы и двух девчонок.

– Да? Что случилось? – Подозрительно молодой, низкий голос насторожился.

– Симу увезли в роддом.

– Ей же еще рано! – заволновалась бабушка. – Что случилось?

Антон молчал, обдумывал ответ. Не хватало еще пуститься в описание красочных подробностей преждевременных родов с осложнением.

– Все в порядке, – успокоил он Наину, хотя сам многое бы дал, чтобы это было правдой.

– Вы дождетесь меня?

– Долго ждать?

– Не больше часа, – пообещала бабушка Наина, и Антону ничего не оставалось, как согласиться.

– Хочу кашу, – сообщила злодейская Маня, как только Антон простился с теткой Серафимы.

В течение следующего получаса Квасов топтался по чужой неприступной кухне, готовил чужому ребенку завтрак и тихо себе удивлялся: как это могло случиться, чтобы он, герой кампании 1996 года, боевой офицер, капитан в отставке, занимался такими глупостями?

С приходом «бабушки» сюрпризы продолжились.

Несмотря на ранний час, юн-ворожковская тетка выглядела так, точно провела несколько часов в косметическом салоне. Это был многолетний уход, и он просто лез в глаза: маникюр, сияющая кожа и необычный, холодный оттенок светло-русых волос.

Женщина с неприкрытым недоверием отнеслась к соседу племянницы, обнюхивала, сканировала взглядом, так что Антон поспешил убраться.

Второй раз в роддом Квасов звонил уже из дома – при «бабушке», оказавшейся на несколько лет старше самого Антона, ни капли не похожей на каракатицу, звонить и наводить справки не хотелось.

Когда дозвонился, мать и ребенок – девочка, три килограмма сто граммов, пятьдесят один сантиметр – были уже вне опасности.

Был повод выпить!

…А через два дня, трезвый как стекло, Квасов приперся в роддом.

В результате серии расширенных консультаций с продавщицами супермаркета с этой целью были куплены йогурты и сырки.

Перед окошком регистратуры вилась очередь, и Антон обратился к пробегающему мимо молодому мужчине в белом халате и шапочке.

– Слушай, друг, тут мамаша одна лежит, ей нужно передать вот это. – Квасов встряхнул пакет.

– Кому? – на бегу задал вопрос мужчина, прощупывая Антона цепким взглядом.

– Юн-Ворожко. Только не знаю, в какой палате.

– Юн-Ворожко, говоришь? – Собеседник притормозил.

– Так точно.

– Иди за мной, – велел мужчина и устремился вверх по лестнице на второй этаж, а там – по унылому коридору к двери с табличкой «Ординаторская».

Мужчина оказался лечащим врачом Симы и, как врач, видел свой долг в том, чтобы вынести Квасову мозг.

– Папаша, ты понимаешь, что едва не потерял жену? Непростительная безответственность! – тут же обвинил Антона доктор, предварительно заведя в кабинет и усадив напротив.

Квасов сразу завязался в узел: обнял себя за локти, закинул ногу на ногу, отвел глаза, настоятельно рекомендуя себе не заводиться, потому что док ни при чем. Потому что откуда эскулапу знать, что «папаша» – никакой не папаша, и не любовник, и не седьмая вода на киселе, и даже не двоюродный плетень нашему тыну. Всего лишь условный (весьма и весьма условный!) сосед.

Не сорвись, уговаривал себя Квасов, если ты сорвешься, случится еще один тривиальный привод за административное нарушение. И где? В роддоме…

– Дефицит железа – это вам не насморк вульгарный! – горячился док. – С таким диагнозом на сохранение ложиться надо, а не ремонтом заниматься. Вот и результат – преждевременные роды, маточное кровотечение.

– Виноват. – Раскаяние вырвалось у Антона непроизвольно.

– Виноват, исправлюсь?

Видимо, выглядел Колосов совсем уж жалко, потому что настроение у доктора переменилось, взгляд потеплел. Он достал из шкафа колбу с притертой пробкой и два мерных стаканчика, четким движением отмерил по пятьдесят граммов и примирительно улыбнулся:

– Будем надеяться, что все обойдется. Вовремя успели, счет шел на минуты. Кто-то из вас под счастливой звездой родился. Давай за здоровье матери и ребенка. Аркадий, – спохватился док и протянул сильную ладонь с длинными, как у пианиста, пальцами.

– Антон, – ответил на крепкое пожатие Квасов.

Они воссоединили стаканы и опрокинули содержимое. Горло обожгло неразведенным спиртом, Квасов крякнул, а док осклабился:

– Торкнуло?

– Торкнуло, – выдохнул Антон.

– Я смотрю, ты мужик нормальный, – из чего-то заключил Аркадий, – береги ее, ей тяжести поднимать нельзя с полгодика.

Одним натренированным движением док собрал улики, спрятал в стол, достал и разломал закуску – плитку горького шоколада.

– Мы не женаты, – ответил Квасов, заедая выпитое. Щемящее чувство утраты, прежде не испытанное, сдавило грудь.

– Ну, это же не мешает вам делать детишек, а? – подмигнул Аркадий.

– Мы вообще не живем вместе.

Это обстоятельство доктора нисколько не смутило.

– Тогда ты просто мастер!

– Не-а, только учусь. – Антону стало скучно, он поднялся, протянул ладонь. – Бывай, Аркадий.

– Обращайся, – пригласил тот.

– Не мой профиль, – буркнул Квасов, покидая кабинет.

Сам того не ведая, док коснулся запретной темы.

Любовь…

С любовью было покончено под Цхинвалом: она подорвалась на мине.

Оставалась надежда, но Квасов честно старался обмануть ее, убеждал себя, что калека никому не нужен. Обмануть не получалось: надежда избрала партизанскую тактику и стала тайной.

Тайная надежда на поверку оказалась сильным противником. Квасов загонял ее в угол аргументами (мало ли молодых, здоровых и таких же одиноких?), ставил к стенке, расстреливал в упор, но уже через несколько дней выяснялось, что надежда перед смертью успела выбросить семена. Семена выпускали нежные ростки, и все повторялось заново.

Антон ненавидел себя за эту слабость (парни полегли, а он, слюнтяй, слабак, маменькин сынок, кисейная барышня) и боролся с нею всеми доступными средствами.

Такими средствами были: барышни, алкоголь в больших и очень больших количествах, культ воспоминаний о погибших в боях за Грозный и Цхинвал; частые встречи с братишками под аккомпанемент все тех же воспоминаний с разницей в географии; посильное участие в драках и скандалах с мирняком, гопотой, чиновниками всех мастей и уровней; тщательный уход за личным оружием – пистолетом «ТТ», переписка на форуме и редкое чтение военной прозы.

Но у каждого приема были побочные эффекты.

После ночи со жрицей любви нечеловечески хотелось напиться.

Общаясь с себе подобными, Антон все хуже понимал цивилов, сиречь мирных граждан.

Стычки и скандалы тоже грешили двойственностью: с одной стороны, становились потребностью, с другой стороны – оказывали непродолжительное действие. Злоба вытесняла тоску на пару дней, потом все возвращалось.

Водка обладала тем же эффектом: Антона вырубало из воспоминаний, одновременно вырубало из жизни, отчего жизнь лучше не становилась, напротив: ко всем мерзостям добавлялось похмелье.

Уход за пистолетом Токарева доставлял сомнительное удовольствие, в чем-то схожее с онанизмом. А в прозе, даже военной – аааа! засада! – всегда присутствовала любовь…

Все вместе и привело к тому, что даже друзья все хуже находили общий язык с Квасовым – Антон вспыхивал от малейшего трения. Это был забег на приз психиатрического отделения, в конце которого с распростертыми объятиями Квасова встречали антидепрессанты, транквилизаторы и нейролептики.

* * *

На форуме было тихо – рабочий день, братишки пашут, один он, неудачник и лох, непонятно чем занимается.

Антон пролистал темы, посмотрел новые сообщения и уже хотел удалиться, как на панели всплыло имя посетителя: Dana65.

Эта Dana65 с момента появления на форуме бесила Квасова тем, что сунулась не в ту дверь. Умничала, выставлялась, любовалась сама собой. Антон отлично представлял эту фифу: любопытство и самомнение потолки, как говорится, царапают. Все-то ей интересно: как, где, за что? Один вопрос о бывших врагах чего стоил: «Сможете мирно разойтись или не сможете?»

Провокационный вопрос вызвал бурю: «Кончай трепаться! За такие вопросы можно получить в бубен».

А она: «Перестаньте митинговать, переходите к нормальному разговору».

Один за другим появились ответы: «Бывших врагов не бывает!!! Если не ты, то он тебя!!!!»

«Любопытно вам? Взяли бы АК, да пошли повоевали».

Антон удовлетворенно хмыкнул: так ей и надо. Пусть не нарывается.

«Трясет от дебильных вопросов мирняка «сколько ты убил?», «разойдетесь – не разойдетесь?». Не мутите души пацанам. Никто не обязан по первому требованию цивилов выворачивать душу наизнанку. Что, больше поговорить не о чем? Почему как с ветеранами – так обязательно о войне?» – от бедра веером шмальнул commandos101.

– Так ее. – Квасов удовлетворенно потер ладони, радуясь за Пашку-commandos101.

«Потому что это ваша работа, – хладнокровно ответила Dana65. – Я говорю с вами о профессии, как с хирургом – об операции, или с журналистом о статье, или с бухгалтером – о балансе. По-моему, нормально».

– Нашла с чем сравнить! – Антон заводился все больше.

«Если вы не видите разницу, нам вообще не о чем говорить. Мы вообще ничего вам не должны, скорее это вы у нас в долгу», – отреагировал Пашка. Бывший разведчик, Пашка вообще был признанным интеллектуалом среди форумчан.

Бесполезняк. Эта дура вместо того, чтобы извиниться, настрочила: «Ого! «Цивил»? Звучит почти как «дебил». В этом случае какой с меня спрос? Я, кстати, не спрашивала, сколько зарубок на вашем калаше или еще на чем. Мне ЭТО не интересно».

Воображение рисовало тупую, самодовольную дамочку, не имеющую представления о том, как это – провожать сына на чужую войну.

Антон убрался с форума, чувствуя, как закипает кровь. Дотянулся бы и придушил гадину. Что вообще она делает на форуме ветеранов? Говорил он Пашке, нужна надежная система защиты, чтобы только свои имели доступ к форуму. Например, регистрация по военнику.

– И захочешь завязать, так не дадут, – вслух произнес Антон и подался на кухню.

В холодильнике всегда имелся запас «анестезии» для душевных ран.

Влил в себя полстакана, сунул в рот кружок колбасы, захрустел огурцом и бросил взгляд в окно.

Уже осень, а он так и не оформил инвалидность и «раневые» – подачку государства. Этот мирняк засел везде, как в окопах, и держит оборону. В собесе чинуша – настоящее мурло – мозги делал два часа, а потом заявил: «Претензии предъявляй тем, кто тебя туда послал, а я не посылал».

Допек. Антон нанес прямой удар, целясь между глаз, и сломал номенклатурному работнику нос. Половина ребят из-за таких козлов ходят без ксивы. Квазипатриоты, дерьмократы, ни дна им ни покрышки. Неохота связываться, но нужно выправить корочку, хотя бы для того, чтобы перечислять жалкие копейки в фонд ветеранов.

Внимание Антона привлекло какое-то броуновское движение во дворе, он приблизился к окну.

Во как!

Соседка, мамаша многодетная, как ее бишь, кажется, Сима, с коляской и со всем выводком возвращалась домой.

Квасов отпрянул за занавеску: вид у него – только детей пугать.

Быстро, однако, соседка оклемалась. А ведь совсем плохая была.

С откуда-то взявшимся беспокойством Антон чуть подался к окну и продолжил наблюдение за вернувшимся с прогулки семейством.

Беспокойство оказалось не напрасным: Сима со старшей дочерью Татьяной готовились поднять на крыльцо подъезда коляску, больше похожую на бронетранспортер. Пандус напоминал слалом-гигант и годился скорее для фристайла, чем для детских и инвалидных колясок.

Средняя дочь, Маня, с россыпью каких-то блестящих жучков в черных косичках, сняла игрушку с поддона, пакет с чем-то тяжелым и, помогая себе руками, попой кверху, забралась на высокое крыльцо.

Квасов ругнулся и проковылял на балкон: Сима уже передала раму старшей девочке, а сама взялась за изголовье люльки.

Под балконом, сбившись в кучу, жались какие-то лютики, и еще, кажется, недавно Квасов легко перемахивал через ограждение и приземлялся в рыхлую землю на обе ноги. Было, да прошло.

– Тебе же поднимать ничего нельзя, – не тратя слов на приветствие, обратился к матери семейства Антон.

– А, привет. – Сима подняла глаза на всклокоченного соседа и улыбнулась. – Нельзя, а что делать?

– Подожди, помогу, – раздраженно бросил Антон и скрылся в квартире, злясь на свалившуюся как снег на голову обязанность опекать соседку. А все этот лекарь, Аркадий: «Береги ее, ей тяжести поднимать нельзя». Может, ему еще жениться на этой мамаше?

Тормознув у зеркала в прихожей, Антон пятерней причесал отросший ежик, поскреб щетину на подбородке и с отвращением отвернулся от собственного отражения, дав себе слово побриться. Облачился в камуфляжную куртку поверх тельника (другую одежду Квасов не признавал) и вышел на помощь дамам.

– Привет, – еще раз улыбнулась старшая из них.

– Привет, – буркнул Антон.

С момента их последней встречи соседка изменилась до неузнаваемости. Никаких темных пятен на лице, никакой отечности – только тени под глазами намекали на недавние физические страдания. Сима стала похожей на какую-то актрису. Как ни старался, Квасов не смог вспомнить – на кого именно.

– А ты, я вижу, пришла в себя? – снизошел до комплимента Антон.

– Да вроде, – дернула плечом Сима.

Плечо тронуло… беззащитностью. Квасов моргнул.

– А тетка твоя где?

– Уехала на север по делам. А мы вот в поликлинику ходили.

Плечо все еще притягивало Антона. Борясь с притяжением, взгляд заметался в поисках более безопасного объекта и упал в коляску.

– Что это с ней? – обалдел Антон.

Посапывая носом, в коляске младенческим сном спала новорожденная. Красные пятнышки под темными бровками хмурились, беззубый ротик улыбался, а глазные яблоки под полуприкрытыми веками быстро-быстро двигались.

Симка склонилась над коляской, и в вырезе открылась налитая грудь в голубых прожилках – иезуитская пытка для одиноких участников чего бы то ни было.

Квасов закашлялся.

– Ничего, спит.

– А глаза? Почему двигаются? – откашлявшись, поинтересовался он, стараясь укротить блудливый взгляд, который так и норовил нырнуть в вырез многодетной мамаше.

Сима уже свыклась с дикостью соседа, великовозрастного оболтуса.

– Что-то снится.

– А-а, – протянул Антон, хотя объяснение было так себе: что может сниться человеку, жизнь которого исчисляется днями?

Можно было уже оказывать помощь, поднимать и нести коляску, но оторваться от созерцания маленькой мордашки оказалось не так просто. Лицо младенца все время менялось и удивляло неискушенного Антона дополнительными подробностями: к черным прядкам, выбившимся из-под бело-розовой шапочки, бровям и ресницам прилагалась бронзовая кожа. Как это?

Озадаченный, Квасов перевел взгляд на Симу. Бледная, как спирохета, с синевой под глазами, Сима не могла быть матерью этого дитя.

Квасов быстро посмотрел на старшую. Худенькая и высокая, та тоже была бледной, в мать. Средняя, Маня, – луноликая, яркая, точно сошедшая с полотен Гогена, с губами бантиком и раскосыми глазами…

Девочка с восторгом смотрела прямо на Антона. Фу, черт.

– Привет. А это моя сестра Таня.

– Ух ты! – пробормотал Антон.

Младенец оказался на руках у Серафимы, Антон обнял и потащил наверх коляску. И тут же услышал восхищенное:

– Дядя Антон, ты сильный, как Илья Муромец.

– Манька, отстань от дяди Антона, – одернула дочку Сима.

Грузовой лифт по каким-то причинам не работал, и с коляской пришлось повозиться – менять положение рамы, чтобы втиснуть в кабину для пассажиров. Представить, что в его отсутствие эта механика ляжет на те самые трогательные плечи, Антон не мог и предложил соседке, в случае чего, не таскать средство передвижения наверх, а оставлять под его дверью.

– Меня здесь знают, никто твою коляску не тронет, не бойся, – кляня себя за отзывчивость, пообещал Антон. Вот какое ему дело до них? У ребенка есть отец. Пусть себе заботится, и бережет, и таскает коляску.

Сима бросила короткий взгляд и подавила вздох. В тесной кабине запах перегара выдал Антона с головой. Интересно, сосед трезвым бывает?

– Спасибо, – кивнула Сима.

Камуфляжная куртка, под ней тельняшка, плюс небритость и некоторая запущенность, и эта хромота. Все-таки что-то пугающе-настораживающее было в соседе. Рецидивист, что ли? Повидала Сима таких в бытность кассиром в автосервисе. Такие же лица, с такими же мертвыми глазами. Глаза… Да-да-да, все дело в глазах!

Сима украдкой посмотрела на Антона, все больше убеждаясь, что имеет дело с известным всем правоохранительным структурам криминальным авторитетом. Очень полезное знакомство.

– Приходи к нам в гости вечером, – решилась Сима, – ты же вроде крестного Мадине.

– Кому? – По лицу Квасова прошла судорога. Или ей показалось?

– Дочь назвали Мадиной, – объяснила Сима, не понимая, что не понравилось соседу.

Антон не сразу взял себя в руки.

– Странное имя, – наконец выдавил он.

– Назвали в честь бабушки.

В этот момент пришел лифт, Антон быстрее, чем требовалось, шагнул в кабину – точно спасался бегством, исчерпав лимит вежливости и терпения, и уже занес руку над рядами светящихся кнопок с мыслью о близком спасении – не успел.

– Придешь? – Это была Маня, не дождавшаяся ответа.

– Приду, – не смог отказать солдат ребенку.

* * *

Ближе к вечеру на форуме стало многолюдно – тринадцать человек паслись в темах «Война» и «Мир».

Первым заглянул «в курилку» поболтать о былом Витек, потом Пашка-commandos101, за Пашей подтянулся Комбат, и опять – Dana65.

И опять принялась за свое: сможете – не сможете разойтись с бывшими врагами. Бла-бла-бла.

«Послушайте, – терпение у Комбата было на исходе, – такие, как вы, не дают нам забыть войну, наладить жизнь. Успокойтесь, наконец, пока вас не забанили».

А эта сучка, иначе не скажешь, язвить вздумала: «Сомневаюсь, что форум вам понадобился, чтобы все забыть. Любите вы, участники боевых действий, покрасоваться. Начиная с Бондарчука-старшего, Матвеева, Никулина, Папанова (если вам эти фамилии о чем-то говорят) все с фронта прямехонько отправились на «Мосфильм». Традицию продолжил Е. Сидихин. Наверное, он не последний».

– Провокаторша! – В сердцах Антон грохнул кулаком по столу и вскочил.

Доковылял до кухни и полез за «анестезией», но вспомнил, что обещался на ужин к святому семейству на девятый этаж.

– Епэрэсэтэ, – со злостью хлопнул дверкой холодильника и вернулся к компьютеру.

Старенький Benq подмигивал новым сообщением.

Опять Dana65: «Вы ведь не думаете, что только вам довелось это пережить, что с вас все и началось. Были ведь и другие, кто воевал, написал о том, что видел, чувствовал, пережил. Л. Толстой, например. Так что душу вашу поберегите для приходского священника. Меня интересует реакция на бывшего врага. Первая мысль – уничтожить. Это я поняла. Вторая-то мысль придет или нет? Вот что хотелось бы услышать. С уважением».

Так и размазал бы эту вежливую тварь по стенке.

Так, кто у нас тут? Опять Паша: «Зачем это вам?»

– «Пишу новый роман, – прочитал вслух Антон ответ Dana65, – мой герой демобилизован по ранению. Избегает людей, угрюм и мрачен, не видит смысла в жизни. Никому не доверяет, часто напивается. Понятно, что это тупик, потому что организм запрограммирован в этом случае на саморазрушение».

– «Саморазрушение», значит. – Романистке удалось достать ветерана Квасова до самой печенки.

«Надо же! – настрочил Антон. – Обо мне книгу пишут, а я сижу тут, ни сном ни духом…»

Пришел ответ: «Рада, что ты себя узнал».

«Ну-ну, порадуешься ты сейчас у меня».

«Давай пообщаемся в чате, – Антон допечатал пять улыбающихся смайлов, – познакомишься со своим «героем» вживую».

«Буду рада», – отозвалась на предложение Dana65.

– Что она может написать – романистка эта? – Последнее время Антон нередко разговаривал сам с собой.

Отослал ей вопрос: «Что ты можешь написать? Откуда ты можешь знать вкус водки, одиночества и предательства? Ты, теоретик?»

– Живу долго, – прочитал Антон и почувствовал, как злоба перекрыла горло. Ах ты тролльчиха, вот тебе! Получай!

Охранник гаражного кооператива Антон Квасов по праву ветерана и модератора форума в приливе бешенства навесил на пользователя Dana65 ярлык «тролль» и забанил, лишив тем самым права голоса.

Уже через несколько минут Квасов вынужден был признать, что облегчения это не принесло: злоба требовала выхода, и Антон прибегнул к еще одному проверенному средству – холодному душу. Раз уж водка на сегодня под запретом.

* * *

Дочь родилась трудолюбивой, старательно сосала грудь, быстро заработав мозоль на губе.

Губа была отцовской, и глаза, и нос, и брови… Вот уж точно, надо было презервативом пользоваться, а не копиркой.

Симка и сама не понимала, откуда брались силы для любви, но после рождения дочери тосковала по Руслану особенно остро.

Недосыпы, сцеживания, пеленки, кормления, тупая работа по дому складывались в вереницу однообразных будней, но не отвлекали от навязчивых мыслей о любимом. «Руслан, у нас дочь, позвони», – молила, разглядывая Мадину.

Дошло до того, что Сима с коляской несколько дней кряду ездила на вокзал к московскому поезду, убедив себя, что Руслан свалится как снег на голову: во-первых, потому, что ревнив, как мавр, во-вторых, захочет устроить сюрприз, в-третьих, чтобы не волновать ее и не отрывать от важных домашних и детских дел.

Поезда прибывали, открывали двери, выпускали на свободу пассажиров. Разных. Сколько угодно любимых, долгожданных, непрошеных – всех, кроме Руслана.

Симкины флюиды, наверное, натыкались на враждебную стену, возведенную кланом Бегоевых, отскакивали от нее, не долетали до любимого, а причудливым рикошетом попадали в Юлия.

Юлий не терялся, поддерживал связь, интересовался здоровьем девочек, предлагал помощь, за что был канонизирован Наиной.

– Дура ты, Симка, дура, – не уставала повторять тетка, – такого мужика потеряла.

Под эти упреки Симка коротала дни, но Руслан почему-то не звонил. Куда пропал? Что с ним сделали злобные родственники? Или опять Алан тенью следует за братом из лучших побуждений? Неужели они лишили Русика последнего – права на звонок? Почему? Почему это происходит в современном мире? С ней – почему?

Симка не сразу поверила, что дядя Русика, достопочтенный Лечи, скорее позволит себе горло перерезать, чем разрешит племяннику жениться на иноверке. Доброжелатели передали, донесли в мельчайших подробностях просьбу аксакала не ломать парню будущее.

– Мы же любим друг друга, – сухими глазами глядя на Наину, как в бреду повторяла Сима.

– Думай о ребенке, – терпеливо, как сумасшедшей, втолковывала Наина племяннице, – Руслан к вам приедет. Вот увидишь, он через месяц или два приедет. Когда здесь все уляжется.

– Уляжется? Ты думаешь, уляжется? – с надеждой приговоренной цеплялась за слово Сима.

– Как только ты уедешь, – уверяла Наина, – так все и забудется.

– Ты правда так думаешь?

Надежда на Руслана была призрачна до невозможности, Симка страдала, и у Наины рука не поднималась добивать племянницу, и она врала, чтобы поддерживать угасающую веру в счастливый конец:

– Конечно, он приедет. Не может не приехать. Ты бы приехала на его месте?

– Да, – хваталась за спасительную соломинку Симка, – приедет. Они не смогут ему помешать. Я уеду и буду ждать его там.

Презрение – вот что получила она в обмен на любовь к Руслану.

Родственница Бегоевых (два класса образования, нелюбимая жена внучатого племянника достопочтенного Лечи) – усатая продавщица в киоске, приторговывающем наркотой, и та смотрела на Симку как на шлюху.

Может быть, зря она оставила Руслана одного и уехала? Надо было наплевать на всех, держась за руки, пробиваться из окружения? Вместе они были бы сильней, и Русик сейчас был бы с нею.

Погруженная в свои мысли, Симка чуть не забыла об ужине, на который пригласила пьянчугу соседа. И зачем она это сделала, спрашивается?

Поддалась минутной слабости. На какой-то миг стало жалко этого лишенца, захотелось помочь ему, как будто она сейчас в принципе может кому-то помочь…

Громыхнув съехавшимися половинками дверей, лифт оттолкнулся от первого этажа и устало потащился наверх с единственным пассажиром на борту – Антоном Квасовым.

Кажется, это была самая большая глупость, на которую капитан решился после демобилизации. Все, что было «до», – не в счет. Да и было ли?

Видели бы его сейчас братишки – упали бы. «Кажется, я очень авантажен: хорошо одет и напомажен», – всплыла в памяти чья-то фраза из жизни «до».

Лифт тряхнуло, и Антон с сомнением шагнул на площадку, прижимая к груди трех одинаковых розовых медведей (все, на что хватило воображения), как на картинке «найди три отличия».

Отличия имелись: цвет и размер бантиков, примостившихся между туловищем, похожим на огурец, и головой, похожей на тыкву. Бантики Квасов специально выбирал разные, чтобы девчонки не путали игрушки. Мамаше медведя покупать не стал, проявил смекалку: купил коробку конфет, рассудив, что если солдату после ранения для восстановления сил полезен шоколад, то и роженицам не повредит.

«На фиг я приперся сюда? Что я буду с ними делать? О чем говорить?» – задавался вопросом Квасов, прислушиваясь к дверному звонку.

Ладно, Сима права, успокоил себя Антон, Мадина (все-таки странно она назвала дочь) ему почти крестница.

За дверью кто-то шебаршился, производил какие-то сложные действия, похоже, подставлял стул, чтобы рассмотреть гостя в глазок. Затем последовала попытка повернуть замок – слышалось сопение и старушечье причитание, но замок не поддавался, и возня не прекращалась несколько минут. Вслед за этим Антон услышал топот быстрых ножек, и наконец раздался звонкий голосок:

– Мамочка! Это дядя Антон пришел!

Послышались легкие шаги, щелкнул замок, дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, – стесняясь, поздоровалась старшая, кажется Таня, – входите. Мама сейчас освободится.

– Здрасте, – откликнулся Квасов и с беспокойством потянул носом.

Давно забытый, плотный дух домашних пирогов со сладкой начинкой и теплого молока – невозможный, одуряющий запах детства настиг Антона. Совершенно околдованный, он перешагнул порог.

– Это мне? – Маня потянулась к медведям.

– Тебе и сестрам. – Антон сбыл психоделических медведей, которыми прикрывался, как броней, и теперь стоял уязвимый, не зная, куда девать руки.

Теплая ладошка забралась в руку Квасова.

– Пойдем, я тебе свою комнату покажу, – светским тоном пригласила Маня.

Антон очнулся:

– М-м-м. Да! Конфеты – маме.

– Кормящим нельзя, – робко заметила Танечка, и Антон почувствовал себя полным идиотом. Конечно, кормящим нельзя шоколад, о чем он только думал.

– Значит, сами съедите, – замял он свою оплошность.

Маня уже тянула гостя в ту самую детскую, которую по понятным причинам он не очень-то рассматривал в первый раз.

Это была веселая комната с окнами на запад, и солнце собирало последние лучи с полки для игрушек, с аккуратно заправленной кроватки и коврика на полу.

Антон понял, что не угадал с подарком. Его медведи выглядели бедными родственниками кукол и пупсов в натуральную величину, оккупировавших полку, часть кровати и пола. Не стоило сюда приходить, опять подумал Квасов.

Маня обвела пухлой ручкой свои владения:

– Нравится?

– Еще как!

– Хочешь, поиграем?

Антон с видом мученика уставился на девочку:

– Я не умею.

– Ты не умеешь играть? – Маня с осуждением покрутила головой и успокоила, почему-то шепотом: – Я тебе сейчас покажу. Садись.

В следующие десять минут Квасов не меньше ста раз оглянулся на дверь в надежде, что о нем вспомнят и чудесным образом спасут от плена и пыток. Чуда не произошло.

Маня всучила Антону полимерного младенца по имени Илья, заявила, что он мокрый и его следует перепеленать.

– Почему Илья? – попытался оттянуть момент истины Антон.

– Потому что Илья Муромец, – авторитетно сообщила Маня, – долго не ходил ножками. Притворялся маленьким, чтобы враги не узнали, какой он сильный.

– Да? Это кто тебе сказал?

– Это я сама знаю. У тебя есть дети?

– Нет.

Маня распахнула раскосые глазенки:

– У тебя правда нет детей?

– Правда нет.

– Никаких?

– Никаких.

– А будут?

– Наверное, – невнятно пробормотал Антон.

– Тогда я тебя научу пеленать, – деловито пообещала Маня, – и еще купать.

До купания, правда, дело не дошло – Сима наконец избавила от комнатного тирана.

– Привет, прости, я освободилась, – заглянув в детскую, порадовала она Антона.

Антон только сейчас рассмотрел: на том месте, где у соседки еще недавно был необъятный живот, обнаружилась стройная талия.

– Ничего. – Он поднялся со стула, кляня себя за то, что принял приглашение.

– Пойдем чай пить, – позвала Сима.

Чувствуя себя жертвенным ягненком, Антон поплелся следом за хозяйкой.

Симка усадила гостя в красный угол – лицом к двери, не жалея, плеснула в изящную (слишком изящную) чашку из тончайшего, хрупкого даже на вид фарфора – до краев.

– Спасибо. – Палец не помещался в чайном ушке, но и без этого Квасов чувствовал себя полным идиотом.

Над столом повисло неловкое молчание.

– Спасибо тебе, Антон, – хрипло выговорила Сима.

– За что?

С того приснопамятного дня Квасов несколько раз сталкивался во дворе с Наиной и всякий раз выслушивал поток благодарностей, хотя благодарить следовало Господа Бога и врачей.

– За то, что ты так удачно ночевал на скамейке тогда. Иначе…

– Да брось, все нормально было бы.

– Врачам так не показалось. – У Симки навернулись слезы на глаза.

Антон сделал вид, что не заметил волнения соседки, принялся с усердием жевать. Эти слезы он как раз прекрасно понимал – близкое дыхание смерти забыть невозможно.

Пирог был восхитительный – яблоки с корицей, и Антон, проглотив, признал:

– Вкусно.

– Ешь, а то ты выглядишь голодным. – Симка замолчала, разглядывая своего спасителя.

Нет, сегодня сосед выглядел несравненно лучше – побрит, отмыт и причесан, и ногти чистые, и рубашка… А она уже думала, что ничего, кроме камуфляжа, в гардеробе Квасова не водится. В этой рубашке у соседа даже выражение лица другое – хроническое неудовольствие уступило место легкой растерянности. Это новое выражение очень шло Антону и меняло его до неузнаваемости.

– Антон, а ты чем занимаешься?

«Началось. Какого черта я здесь делаю?» – вновь подумал Антон и с сожалением вспомнил о поллитровке в холодильнике.

– Да так, охранник я.

– Что охраняешь?

– Кооператив гаражный. – Более никчемное занятие сложно придумать, читалось на лице у Квасова.

Ответ неожиданно заинтересовал соседку.

– Далеко от дома?

– Не очень. В квартале.

– Да? Слушай, а есть у вас свободные боксы в кооперативе? – продолжила расспросы Сима.

– Понятия не имею. А тебе зачем?

– Мне муж, бывший, – зачем-то добавила Симка, взглянув на Квасова, – обещает машину купить.

– А-а, – протянул Антон, – тогда конечно. Я поинтересуюсь, если хочешь.

– Да, ты поинтересуйся. И цены узнай сразу, ладно?

– В аренду или купить?

В Антоне внезапно пробудился коммерческий интерес: затеплилась надежда сдать свой пустующий бокс.

– Купить, конечно. – Симка не всегда была женой-почти-что-олигарха и деньги считать не разучилась.

– Понятно. – С арендой он опять пролетел. Вот она – реальная возможность без хлопот избавиться от гаража, говорил себе Антон, но что-то удерживало от такого решения.

После ранения старенькие, но ходкие «жигули» пришлось продать, а гаражный бокс Антон продавать жалел, будто ждал, что когда-нибудь в нем появится машина.

Ни на чем не основанное ожидание.

Нога – не хвост ящерицы, и на месте раздробленной не появится новая, так что не стоит увлекаться пустыми мечтами.

«Обойдутся эти Юн вместе с Ворожко», – подвел черту под своими сомнениями Квасов.

По какой-то причине пироги вдруг потеряли вкус.

Антон не мог понять, что его больше задело. Не отказ же соседки от аренды, на самом деле? Слова «бывший муж» или «машину купить»? Пожалуй, второе. Машина – вещь статусная, а какой у него, охранника гаражного кооператива, статус? Не подтвержденный корочкой статус инвалида – вот какой.

Несмотря на пирог из детства, Квасов стремительно погружался в привычное агрессивное состояние.

«Епэрэсэтэ, сто раз это проходили. Я и такие, как я, выполняли свой долг, цивилы тоже выполняют свой долг. Долг у всех разный. Я же сам решил остаться в армии, меня никто не принуждал. Если бы меня не подстрелили, я бы женился, детей родил, машину бы купил, жил бы как все. По крайней мере, старался бы жить как все. Я рискнул и проиграл, и никто не виноват, кроме судьбы, а эта овца, – метнул в Симку почти враждебный взгляд Антон, – тем более не виновата».

Уговоры не помогли, настроение пропало. Оттого, что он не может высказать мысли слух, оттого, что вынужден притворяться убогим, давить в себе эмоции, когда хочется взять АКМ (автомат Калашникова модернизированный) и прогуляться после одиннадцати вечера, очистить город от всякой мрази. Уж на что, на что, а на это у капитана Квасова хватило бы здоровья.

– Слушай, а чего ты всегда такой недовольный? – уловила Симка перемену в настроении соседа.

– Нормальный я.

– Нет, ты не нормальный. Ты почти все время злишься, как сейчас. Я же вижу – злишься.

Что за жизнь? Ни дня не обходится без бальнеотерапии. Если не холодный душ, то горькая. С натяжкой, но сто наркомовских граммов тоже можно отнести к водным процедурам.

– Спасибо, мне пора. – Резко, насколько позволяла нога, Квасов поднялся из-за стола.

– Ты чего? Обиделся, что ли? – оторопела Симка.

Щелкнул замок, хлопнула дверь – Серафима с досадой смотрела на остывающий чай – сосед не выпил и половины.

«Что я такого сказала? – недоумевала Сима, ища себе оправдание. – Псих ненормальный, как все алкаши».

…Телефон взорвал тишину, как седьмая труба ангела в день Страшного суда.

Антон с тихим стоном нашарил трубку, не размыкая спекшихся губ протянул:

– М-м-м?

– Ты как? – Это был Саня Чесноков.

Саня подождал ответа, не дождался и предположил:

– Паршиво, значит. Слушай, Тоха, я сейчас приеду, привезу пива, ты пока вставай, приходи в себя.

– На фига? – Настроение было омерзительным, состояние и того хуже. Утро встречало не столько рассветом, сколько головной болью и абстинентным синдромом.

– Ты что, забыл?

– Что?

– Сегодня же Витькины погоны обмываем. Он полкана получил!

Полгода назад Виктор Плотников был представлен к внеочередному званию, и только сейчас пришли документы.

– Помню, – буркнул Антон.

– Спорим, ты не помнишь, где мы обмываем Витькины погоны?

Это было уже слишком.

– Пошел вон, – посоветовал Антон другу и нажал отбой. Может, он и пьяница горький, но не маразматик, и нечего с ним так разговаривать. И вообще, если вечером идти в кабак, то нужно еще поспать.

И сон уже подкрался к Антону и овладел какой-то частью сознания, но обломщик телефон снова ожил.

– Антон Васильевич? – осведомился незнакомый девичий голос в трубке.

– Он самый, – буркнул Квасов. Женские голоса ранним утром после угарной ночи не вызывали ничего, кроме крайнего раздражения.

– Вас беспокоят из отдела социальной защиты. Вы же у нас участник боевых действий, – не то утверждал, не то спрашивал голос.

– Ну, допустим, – проскрежетал Антон.

– У нас есть льготная путевка в Сочи. Пятнадцать тысяч рублей. Путевку нужно выкупить до конца следующей недели. Если не захотите воспользоваться, нужно приехать к нам и написать отказ.

Квасов пошарил в памяти. Что у нас сегодня? Кажется, пятница, первое ноября. Сочи в ноябре? Льготная путевка за пятнадцать тысяч? Они там вообще имеют представление о зарплатах и пенсиях участников? И Квасов не отказал себе в мелком удовольствии:

– А поехали вместе, а, девушка? Оттянемся за всех братишек, а? Счастье не обещаю, а удовольствие гарантирую.

Трубка оскорбилась и отозвалась зуммером, хотя обижаться должен был он, ветеран Антон Васильевич Квасов.

Антон выпростал ноги, сел в постели и потер виски. «Пропади ты пропадом», – пожелал он кому-то. Себе? Девице из соцзащиты? Абстинентному синдрому?

…Чесноков приехал с банкой старого доброго «Жигулевского», купленного в розлив, и креветками.

Антон к этому времени уже принял душ и вполне прилично соображал.

Щурясь, как коты на завалинке, друзья устроились в старых креслах на балконе, лузгали морских гадов и потягивали пиво – что может быть лучше?

Весь октябрь почти без перерыва шли дожди, а тут вдруг небеса спохватились, вспомнили, что за ними должок – несколько по-летнему теплых дней.

Солнце пригревало балкон, заигрывало с медового цвета жидкостью в стаканах.

Антона потянуло на размышления о бренности бытия, а Сашка бубнил что-то о политике, о предателях в аппарате правительства, а потом как-то плавно съехал на психолого-педагогическую тему (друзья нет-нет да и пытались пробудить в Квасове чувство социальной ответственности).

Против воли Антон прислушался к монотонному голосу Чеснокова.

– Слушай, – витийствовал Санька, а кучка выпотрошенных панцирей росла с немыслимой скоростью, – я-то тебя понимаю, как никто. Женщина – библейское зло. Это не обсуждается. И все-таки ты не прав. То есть не прав в бытовом смысле. Ты думаешь, лучше одному жить, чем с кем попало? Так? Не всегда. Иногда лучше, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. Вот Витька Плотников один, Жорка один и еще долго будет один. И что хо рошего? С ними же вообще невозможно скоро будет спокойно посидеть – все время ищут врагов. Конечно, нас выдержать – не всем дано. Нам нужны особенные женщины, с терпением, как у водоросли. Вот Любаня у меня – настоящий братишка, десять лет держит семью на себе, как кариатида. У Лешки не все гладко, конечно, но двое пацанов уже бегают. Что Катька его истерит – так это не смертельно, у многих нервы сдают.

– И чё?

– Да так, к слову пришлось, – пошел на попятную Сашка, уловив предостережение в интонации друга.

– Тоже еще мозговед выискался, – проворчал Антон. Сашкин намек всколыхнул бурю в душе.

После демобилизации капитан Антон стал опасней в три или четыре раза, как граната «лягушка-подкидыш» по сравнению с обычной. «Лягушка» от удара о землю подпрыгивает и взрывается в воздухе, втрое увеличивая вражеские потери. Квасова подкидывало регулярно, даже повод был не нужен.

В глубине души Антон отдавал себе отчет, что становится не просто неуживчивым, а скандальным. Мелко, по-бытовому склочным типом – вдвойне отталкивающим персонажем. Баба – еще куда ни шло, но мужик…

– Тоха, не бери в голову, это я так, для профилактики.

– Проехали, – буркнул Антон, закрывая тему, но оказалось, что все ранее сказанное Сашкой было предисловием.

– Тоха, а что это за коляска под твоей дверью стоит? – размявшись, завершил маневр Саня. – Что-то ты скрываешь, братишка.

Тяжелым взглядом исподлобья Квасов посмотрел на друга. Сашка нарывался, но пиво, креветки, солнышко – осторожный намек на счастье – породили в душе некое подобие благодушия, и Квасов, поколебавшись, склонился к мысли во имя дружбы, пива, креветок и последнего тепла сдержать чувства. Глядишь, зачтется где-нибудь, когда-нибудь.

– Ну, коляска, ну, стоит. И чё?

– Так я и спрашиваю – чья?

– Соседская.

– Симпатишная соседка?

– Трое детей.

– Не хило. А муж?

– Не видел.

– Тоха, а ты не думал пойти коротким путем? Сразу многодетным папашей заделаться? Придешь на все готовое, так сказать. Пить станет некогда – зуб даю.

– Кончай трепаться, – беззлобно попросил Антон.

– Тоха, я тебе плохого не посоветую.

– Сань, замолкни.

– Да ладно, просто подумай.

– И думать не о чем.

– Но коляска-то стоит под твоей дверью, – не унимался Сашка, – а не…

– Чеснок, – перебил Антон, – я ж попросил. Заткнись, если не трудно.

– Не трудно. – Чесноков демонстрировал редкую сговорчивость – видимо, тоже размягчился под влиянием коктейля из осеннего солнца, пива и креветок.

Друзья в молчании продолжили цедить «Жигулевское», каждый думал о своем.

Антон думал о том, о чем и всегда, – о погибших ребятах и своем увечье.

Как ни крути, выходило, что если стереть из памяти все воспоминания, то можно вернуться к прежней жизни, создать семью, начать плодиться и размножаться. Но как же тогда братишки, которые остались там? Он, значит, жрет креветки, хлещет пиво, баб трахает, а они? Разве можно их стереть? Они ведь живы, пока он помнит…

Получался замкнутый круг.

С другой стороны, перед ребятами все виноваты, но Сашка с Лешкой выбрались из зыбучих песков воспоминаний, а он – нет. И не видит необходимости. Не видел…

Квасов уловил знакомую вибрацию в организме, токи – предвестники опасности и перемен. Что-то должно произойти… Что?

А Чесноков вспомнил бывшую жену Антона – медсестру в санаторно-оздоровительном комплексе, где проходил курс реабилитации лейтенант Квасов после первой кампании.

Медсестру звали Настя. Настя была безнадежна. С медицинской точки зрения более безнадежна, чем лейтенант Квасов, потому что глупость не лечится.

Антону почему-то Настина удручающая дремучесть показалась детской наивностью, он взялся опекать сестричку, и, как выяснилось, не один Антон это делал – опекал.

Оздоровительный комплекс принадлежал Министерству обороны, и подлечивали там нервишки бывшие и настоящие военнослужащие. Кроме лейтенанта Квасова, в опекунах у медсестрички ходили два генерала – действующий и отставной. Погоны все и решили.

– Валентин Демьяныч никуда не уезжает, ни в какие командировки, – объяснила Настя мужу, когда он отыскал ее в ближайшем пригороде, в районе новых частных коттеджей, – всегда дома, всегда под рукой. Все, что ни попрошу, делает, куда ни попрошу – водит. А тебя все время ждешь, ждешь, волнуешься и волнуешься. А я не могу так волноваться, у меня сердце слабое.

Во время этого жалобного монолога неверная жена норовила перейти улицу на красный свет, уводя Антона от симпатичного домика в двух уровнях под черепичной крышей, как птица уводит кошку от гнезда – на бреющем полете.

– Прости меня, – прибавила Настя и заплакала.

Квасов не простил.

Женским слезам Антон в принципе не верил, а Настиным не верил вдвойне: коттедж в европейском стиле, который прилагался к генералу и куда переехала бывшая жена из комнаты в офицерском общежитии, давал повод усомниться в ее искренности. Плакала, потому что насмотрелась на пациентов, вспыхивающих как порох от любого слова. Понимала, что Антон может придушить и ничего ему за это не будет. Не полная же дура, в конце концов.

Нечего лукавить, руки у Антона чесались врезать этой вруше. Не за измену! Антона бесило вранье, такое же тупое, как она сама. Еле сдержался. Просто в какое-то мгновение ясно понял: если не сдержится – убьет.

Как близкий друг, Саня помнил и других девиц, в разное время покушавшихся на свободу Антона.

Мария – жилистая артистка ансамбля песни и пляски; мясистая исполнительница восточных танцев Алия; парикмахерша из салона «Тамара» – стильная красотка с жестким характером. И так, по мелочи: кассирша из супермаркета – молоденькая и нежная, как цветок, и, что самое важное, совершенно управляемая; несколько безликих социальных работниц, одна из которых носила библейское имя Сара.

Все они в разное время, но с одинаковой настойчивостью пытались обосноваться в однокомнатной квартире Квасова.

Все-таки что ни говори, а воевавший мужчина в глазах слабого пола получает фору перед невоевавшим. Как медом намазаны им участники боевых действий, так и слетаются всякие бабочки – хоть какая-то компенсация за пограничное состояние психики…

Слетаются, а дальше по сценарию: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, а за ней воробышек прыг-прыг-прыг-прыг. Он ее, голубушку…»

Так вот, все дамы были выставлены за порог. Вежливо, твердо и без сожаления.

Некоторые рыдали, но Квасова не трогали женские слезы.

– А все-таки, – снова активизировался Сашка, – сколько тебе одному эту жизнь коротать? Ее и так немного.

– Тебе домой пора, – грубо намекнул Квасов и поднялся, пресекая дальнейшие попытки вызвать его на откровенность.

Сашка со вздохом вылез из кресла и направился к выходу, по пути допивая остатки пива. В прихожей всучил Антону пустой стакан и напомнил:

– Ресторан «Рояль», малый зал, девятнадцать ноль-ноль.

– «Рояль»? – поразился Антон. – Ему что, делать нечего?

– Таково желание полковника, – осклабился Саня, – не парься, все оплачено спонсором.

«Рояль» считался самым крутым закрытым клубом в городе, значит, камуфляжный комплект с тельняшкой, кроссовки, а также спортивный костюм отменяются.

– Епэрэсэтэ, – тихо выругался Антон, закрыл за Сашкой дверь и направился в комнату, где дислоцировался двустворчатый шкаф с парадными доспехами.

Симка провожала тетку на север, как провожают разведчика в тыл врага.

Никаких просьб и напутствий сказано не было, да и не надо было – все просьбы и напутствия были написаны жирными буквами на лбу племянницы.

Валентина допилась до такого состояния, что требовалось серьезное лечение.

Какое-то время Юлий пытался воздействовать на бывшую тещу, уговаривал лечиться, но дела вынуждали бизнесмена покидать городок, и в последний приезд Юн понял, что начались необратимые процессы – Валентина деградировала окончательно.

Вот тогда он и позвонил Валиной сестре.

Наина обсудила с племянницей ситуацию и решила сестру забрать к себе.

Если до отъезда Наины Симе хотелось зарыться в норку и тихо рассматривать свое горе, то после отъезда Наины Симке стало так тошно, что она боялась оставаться наедине с собой.

От Руслана по-прежнему не было вестей.

Инстинкт самосохранения шептал: надо вспомнить, что ты еще молодая женщина, и встряхнуться. Развеяться. Оттянуться.

Неужели существуют такие слова?

Впечатлительная Симка отдалась этой мысли целиком, и у нее, несчастной домохозяйки, тупой коровы, доильного аппарата, появилась почти маниакальная цель, не связанная с кормлением, стиркой, уборкой и походами по магазинам за продуктами.

Весь арсенал обольщения, оставшийся в наследство от нее самой – иной, молодой и полной жизни, был вывернут из ящика подзеркальной тумбы на постель.

Поначалу пальцы равнодушно перебирали коробочки, футляры, флаконы и пакетики. Она уже забыла, какое это удовольствие – пользоваться всей этой роскошью. Подводки, тени, тушь, румяна, тональный крем, лаки, помады – все то, что способно превратить любую Золушку в Королеву. Стыдно, но ведь она уже забыла, что и в какой последовательности наносится!

Симка выдавила на ладонь тональный крем и неуверенными движениями нанесла на скулы. Растушевала. Теперь можно наносить черты лица.

Накрасила глаза и обследовала себя тусклым взглядом.

Ой, Божечки, ой, миленький! В кого она превратилась? А это что?!! Симка в панике переместилась с зеркалом к окну. Так и есть: морщинка между бровей. Это от одиночества.

Вздохнув, Серафима добавила на внешний угол глаза коричневого тона, на скулы – бронзы. Третий сорт еще не брак.

Просто ей нужно на несколько часов забыть, кто она, свое прошлое и настоящее, сбросить шкурку лягушки, обернуться змеей и пустить яд под кожу какому-нибудь зазевавшемуся сатиру. Отравить, ослепить, оглушить. Залюбить до смерти.

Или пусть живет? Там видно будет.

С той минуты, как Симка открыла глаза и поняла, что не выживет, если не устроит себе праздник, в ней проснулась какая-то дьявольская предусмотрительность.

С особой тщательностью она сцеживала молоко, стерилизовала и ставила бутылочки в холодильник.

Послеобеденный сон Мадины Сима сократила до минимума, оставшуюся часть дня заставила девочек будить, тетешкать и не давать спать Мадине, в результате чего младшая дочь успешно была доведена до истерики и к восьми вечера заснула мертвым сном.

Сжигаемая адским пламенем, Серафима встала под душ и совершила все ритуальные действия с каким-то особым значением. Умастила гелем горящую кожу, растерла щеткой, вымыла и высушила под феном волосы.

Точным движением с первой попытки обвела лисьи глаза черным карандашом, наложила несколько слоев туши на ресницы, надела приготовленные брюки и черный блузон с вырезом, в котором была видна полная грудь в обрамлении черного гипюрового бюстгальтера.

Постояла перед зеркалом, пытаясь понять, чего не хватает. Вспомнила и пришла от себя в ужас: туалетная вода! Как можно забыть о туалетной воде?! В кого она превратилась?

Брызнула на шею из флакона, принюхалась – вот так, теперь от нее не несет парным молоком. Теперь можно вызывать такси.

Еще один, контрольный взгляд в зеркало. Меховая курточка, шпильки – никакая она не мать троих детей, а молодая красивая женщина с будущим.

А вот и такси.

С инфернальным блеском в глазах Симка умостилась позади водителя – худого дядьки с куперозным носом – и севшим от страсти голосом велела:

– Самый крутой ресторан в городе, шеф!

«Рояль», – прочитала Симка неоновую вывеску и расплатилась с таксистом.

Готовность укротить судьбу была написана на лице многодетной матери, и она шагнула в ярко освещенный холл, как бестиарий на арену.

– У вас заказан столик? – Сколько раз она слышала этот вопрос далеко отсюда, в другой жизни, где еще присутствовал Руслан.

Охранник – препятствие на пути к цели, которое умеют обходить опытные лоцманы. Симка была опытным лоцманом.

– Отдельный столик для Юн-Ворожко заказан на восемь тридцать. Если эта дура опять все перепутала – уволю, – не моргнув глазом пожаловалась Симка.

Главное – не дрогнуть под пронзительным взглядом качка охранника.

Симка не дрогнула.

Охранник оказался чутким парнем, и Серафима, грациозно ступая, просочилась в зал с приглушенным светом.

Навстречу выдвинулся метрдотель – приятный мужчина лет под сорок, с бабочкой под воротничком белой накрахмаленной рубашки:

– Добрый вечер?

Факт, что свободных столиков нет, не смутил Симку – в этот вечер ей покровительствовали нездешние силы. Она взяла мужчину под руку и, не дав опомниться, зашептала сочными губами:

– Молодой человек, видите ли, меня муж бросил, а у нас трое детей. Мне очень нужно развеяться. Вы меня понимаете? – Глубокий мерцающий взгляд проникал в самое сердце.

– Понимаю, – кивнул метрдотель, наслаждаясь созерцанием глаз, блестящих, влажных губ и молочной груди дивы.

– Сделайте столик. Я вас отблагодарю, – заговорщицки прошептала дива.

Интересно, красотка имеет в виду финансовый эквивалент или какой другой? На проститутку не похожа, но способна на многое, судя по горящему взору и лихорадочному румянцу.

Распорядитель выбросил белый флаг и сложил оружие к ногам шикарной блондинки:

– Попробую что-нибудь придумать для такой очаровательной особы.

Вторая линия обороны была прорвана.

В небольшом зале, куда проводил Симку метрдотель, играл оркестр: скрипка, виолончель и фоно. Исполняли что-то жалостливое, и у Симки сразу возникло подспудное подозрение, что она попала не по адресу, но отступать было поздно.

Пока сбежавшая пленница «Агуши», почасового кормления и памперсов делала заказ, пока картинный красавец, похожий больше на конферансье, чем на официанта, нес выпивку – коньяк в пузатом графине, успела позвонить Танечка.

– Мамочка, – голос дочери дрожал от напряжения, – ты во сколько вернешься?

Симка не для того весь день пилила оковы рабства, чтобы вот так, без боя сдаться и вернуться из-за столика в шикарном ресторане домой, где упорным молчанием сводил с ума телефон, а в каждой комнате, как в засаде, ожидало по ребенку.

– Доча, я только что уехала из дома, – напомнила она Татьяне, – ничего не произойдет, если вы побудете без меня пару часов.

– Дина проснулась, – все с теми же вибрациями в голосе пожаловалась Танечка.

Отчаянный крик малышки отлично был слышен в трубке, но Симка отключила все рецепторы и не дрогнула:

– Пить хочет или соску.

– Давала – не берет.

– Танюш, мы же с тобой договорились: ты дашь маме отдохнуть.

– Хорошо, я еще попробую, – сникла Танюшка и отключилась.

С получением удовольствия следовало поторопиться, потому что в любой момент своенравная Фортуна могла передумать и отвернуться от нее, блудной дочери.

Кощунствуя, Симка по-быстрому влила в себя коньяк и уже через несколько минут попала в ту точку алкогольного опьянения, когда психологические барьеры уже сметены, но на ногах еще держишься.

Просто поужинать и вернуться домой Симке было скучно – не для того она вырвалась на волю. Как застоявшаяся в стойле кобыла, она жаждала свободы, действий и событий: танцев, сумасшедшего веселья, смеха и поклонников. Хотя бы одного, но крутого.

Обследовав зал наметанным глазом, Симка убедилась, что над ее Днем взятия Бастилии нависла нешуточная угроза: свободных мужчин в зале не оказалось.

Мужчин нет. Времени нет. Музыки – тоже нет, потому что это – все, что угодно, только не музыка. Это жалоба на судьбу, а у нее и своих жалоб – девать некуда. Вдобавок снова позвонила дочь и, чуть не плача, сообщила:

– Мам, Динка орет, ничего не помогает, ни соска, ни вода.

Симка едва не прослезилась от умиления: вот какая у нее старшая дочь!

– Перепеленала?

– Перепеленала, – был ответ.

– Танюшка, – язык уже самую малость заплетался, – ты у меня такой мо-ло-дец, ты все умеешь. Покорми мелкую. Давай, доча, действуй-з-злодействуй.

– А ты скоро?

– Дай мне еще часик, а?

– Ма! Она орет!

– Есть, наверное, хочет, покорми, – выдала указание мать семейства и нажала на отбой.

Этот звонок подтолкнул Симку к действию, и она не совсем твердой походкой направилась к исполнителям изысканно-печальной музыки, перекочевавшим в дорогой кабак прямо с хоров католического собора.

– Слушайте, парни, – Симка попыталась пощелкать пальцами, но пальцы соскальзывали, щелчок не получался, – что за тоску вы тут разводите?

– Бах, симфония ре минор для виолончели, – подмигнул тот, что сидел ближе к Симке, – пианист.

– Кому она нужна? – поразилась Симка.

Пианист даже не успел растеряться. Рядом с подвыпившей блондинкой возник метрдотель и потеснил от сцены:

– Девушка, пожалуйста, пройдемте со мной. – Похоже, чутье подвело его: великолепная блондинка оказалась банальной, да еще скандальной шлюхой и теперь от нее предстояло технично отделаться.

– О-о-о, – поплыла Симка, – ты отличный парень, тебя как звать?

Парень с беспокойством оглянулся на компанию за банкетным столом, приглушив голос, представился:

– Михаил.

– О-о-о! – продолжала умиляться Симка. – Какое имя замечательное! Миша, скажи ты им, пусть сыграют что-нибудь человеческое. Я заплачу! Ребята, вы лезгинку умеете? – Она раскрыла черную вечернюю сумочку, украшенную стеклярусом и стразами, вынула несколько долларовых купюр и помахала сотенной перед пианистом.

Почему-то хотелось именно лезгинку. Нет, конечно, они с Русланом танцевали много чего еще, но к лезгинке Сима питала особую нежность.

Когда Серафима плыла по кругу, а Русик со сдержанной страстью наскакивал и пленял, Симке казалось, что никаких преград между ними нет и быть не может. Наверное, это и была ассимиляция в чистом виде.

Интересно, что делает сейчас Руслан? Спит? У них там сейчас ночь. А если не спит, думает о ней? Или…

– Лезгинку! – снова потребовала Симка и, обманув бдительность Михаила, оказалась на возвышении для музыкантов.

– Куда?! – Михаил устремился за воительницей и резче, чем хотел, сдернул со сцены.

Неудачно спрыгнув, Сима подвернула ногу и мешком повалилась на гладкий пол, увлекая за собой метрдотеля.

Михаил, падая, успел перевернуться и накрыл взбалмошную бабенку собой.

– Миша, ты что делаешь? – мяукнула Симка. После коньяка тяжесть мужского тела показалась волнующей.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Михаил, испытывая вину за превышение полномочий.

– Пусть сыграют, – позволив поднять себя, возобновила требования Симка, – это ресторан, в конце-то концов, а не похоронное бюро!

– Это не ресторан, – шепнул Михаил, – это закрытый клуб.

Кожей чувствуя на себе взгляды (ничего удивительного, безобразная сцена с падением привлекла внимание, конечно, на них пялились), Сима обернулась.

За банкетным столом произошли изменения, мужчин стало больше, но они как-то слишком быстро потеряли к Симке интерес и продолжили праздник, будто ничего не произошло. Совсем.

Это было странно вдвойне, потому что сборище состояло исключительно из селекционных экземпляров, и как-то слабо верилось, что эти экземпляры привыкли придерживаться нейтралитета в таких святых вещах, как ресторанные заварушки. Симка знала: таким мужчинам всегда и до всего бывает дело.

Неужели никто не поинтересуется, как дела у дамы, не нужна ли помощь?

Пока Симка раскидывала мозгами, один из музыкантов коснулся смычком большой скрипки, стоящей вертикально на ножке (вероятно, это и была виолончель), инструмент низким, почти человеческим голосом запел нечто зажигательное.

Танцевальный ритм мелодии что-то напоминал, но до Симки с задержкой дошло: играли лезгинку. Исполнение было непривычным, но это была лезгинка! Не ансамбль «Ловзар», диск с записью концертов которого таскал с собой Руслан, но тоже ничего, сойдет для сельской местности.

Симка улыбнулась виолончелисту, расправила плечи, шагнула на середину танцпола и, взмахнув рукой в золотых браслетах (Серафима не признавала никаких металлов, кроме благородного), как крылом, поплыла по гладкой поверхности.

Для драйва нужен был партнер. Сима подняла глаза и испытала прилив удовольствия:

банкетные прервали беседу и теперь дружно повернулись в ее сторону.

Исполнительница народных танцев с призывной улыбкой заскользила навстречу взглядам, пока не наткнулась на устремленные на нее холодные, блеклые глаза субъекта, сидящего во главе стола.

Выше среднего роста, косая сажень в плечах и героическое лицо – субъект был недурен собой. Серафима моментально представила, как они будут смотреться в танце, но опытный глаз засек по правую руку от кандидата роковую красавицу брюнетку с небрежными локонами.

Одним неуловимым взглядом, как умеют только женщины, Серафима сфотографировала платье и украшения брюнетки и испытала укол мимолетной зависти к наряду и – главное! – умению его носить.

Судя по скептически поджатым губам, брюнетка была подругой брутального субъекта и не одобряла Симкино поведение. Ну и плевать.

Субъект поднялся со своего места, и движения Серафимы приобрели особый магнетизм и сексуальную притягательность, но тут незадачливую приму постигло первое разочарование.

Вместо того чтобы составить ей пару, мужчина вразвалочку прошел мимо, приблизился к оркестру, поднялся на возвышение, неожиданным и точным движением ухватив виолончелиста за галстук, притянул к себе и произнес прямо в ухо короткую, но, видимо, энергичную фразу.

Музыкант, не обрывая игру, виртуозно перестроился и запиликал тоскливый минор.

Симка почувствовала, как в ее жилах разгоняется кровь. Вот чего ей не хватало для снятия стресса – качественного, полноценного скандала.

– В чем дело? Ты кто такой, чтобы здесь командовать? Ты, я с тобой говорю! – подлетела к наглецу Серафима.

С невозмутимым видом наглец повернулся к кудахтающей Симке спиной и тем же маршрутом направился обратно к столу.

– Я заплатила за танец! Эй, ты! Куда пошел? – Взбешенная Серафима дернула хама за рукав пиджака.

– Ты заткнешься или тебя заткнуть? – Медленно обернувшись, субъект остановил на Симе тяжелый взгляд.

Раньше всех среагировала спутница субъекта.

– Витя, не связывайся! – взвизгнула, подлетев, красавица и обняла Виктора за плечи.

– Я? – напирала Симка, не расслышав угрозы в голосе противника. – Может, это ты заткнешься? Нет, что вообще происходит? Что ты о себе воображаешь? Кто-нибудь может заткнуть этого ненормального?

Симка завертела головой в поисках метрдотеля. А все этот лапотник таксист! Откуда ему знать, что «Рояль» – не ресторан в привычном понимании, а элитный закрытый клуб. Может, здесь бои без правил устраивают. Или собираются гомосексуалисты…

Метрдотель уже был рядом, но и он обманул – перекинулся на сторону обидчика.

– Виктор Палыч, вы уж простите, не углядел, – заюлил вероломный распорядитель бала, – никак не ожидал от нее такого.

– Да, Миш, отправь домой эту дешевку и проследи, чтобы доехала. А то всякое бывает.

– Вы хотите песен, у меня их есть, – честно предупредила Серафима. Черт возьми, не она это начала.

– Пошла отсюда. Быстро, пока я тебе ноги не повыдергивал. – Угроза из скрытой перешла в открытую. Ноздри у вошедшего в раж субъекта раздувались, глаз налился кровью. Барышня-брюнетка была символической преградой для такого быка.

С шумом отодвинув тяжелые стулья, от банкетного стола отделились сразу трое, но Симка этого не видела.

– Он еще грозится! – легко перекрыв скрипку, виолончель и фоно, взвизгнула она. – Нет, вы слышали? Припадочный! Да таких, как ты, в клетках держать надо!

Мешая русскую речь с малороссийским окающим говором, разъяренная Юн-Ворожко продолжала наступать на обидчика:

– Рожу отъел и на баб кидается! Хочу и танцую! Хоть лезгинку, хоть гопак, а хоть румбу! Будет мне еще кто-то указывать, что мне делать! Я виддыхать прийшла, и мне плевать, нравится тебе это или нет! Дома сидеть надо, если нервы не в порядке!

– Витя! – Брюнетка притягивала к себе Виктора за шею. – Я тебя прошу, не связывайся!

– Все суки! – хрипел Виктор, пытаясь сбросить с себя девушку.

– От дрянь! – всплеснула руками Симка. – Нет, вы видали?

В следующий момент Симка обнаружила себя в кольце друзей припадочного типа.

Ни разу в жизни она не вызывала такую реакцию у мужчин. Просто не верится: ни единой улыбки!

Мужчины разных возрастов, конфессий и национальностей ополчились против нее, несчастной, покинутой матери-одиночки. Неужели она так сдала? А ведь была уверена, что отлично выглядит. Это потому, что без Русика (ох, зачем только вспомнила?) ходила по дому как чума болотная. Халат, тапки, спортивные штаны – дискредитировала высокое звание женщины. А тут надела первую приличную тряпку и показалась себе красавицей. Оптический обман.

Чем, интересно, им помешала лезгинка? Одно из двух: либо ты, Серафима, сильно отстала от жизни, сидя с детьми, либо по этим господам плачет психушка.

– Надо предупреждать, что у психов вечеринка! – В поле зрения Симы попался моментально растерявший респектабельность, трясущийся, жалкий метрдотель. – Написать объявление на фасаде! Крупными буквами! – Последнее слово сегодня останется за ней!

На плечо легла чья-то тяжелая рука.

– У тебя есть что предъявить? – услышала Симка до одури знакомый голос.

Юн-Ворожко обернулась и не сразу узнала того, кто задал странный вопрос.

Это был Антон – сосед с первого этажа.

Челюсть у Симки чуть не отвалилась: костюм, туфли, рубашка с галстуком… Ой, мама, кажется, она попала на воровскую сходку…

– Антон! Как хорошо, что ты здесь! – Симка сделала ход конем.

– А ты кто? – растерялся Антон, понятно нетрезвый.

– Тю, ты меня не узнал? – Дамочка выглядела польщенной.

Что-то смутно знакомое мелькнуло в лисьих глазах, но Квасов отогнал от себя глупейшее, нелепейшее предположение. Не может быть. Не может быть, чтобы эта феерическая красотка и клиническая идиотка одновременно была матерью троих детей с девятого этажа.

Лисьи глаза притягивали и отталкивали одновременно.

– Сима?! – Антон испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, ему было страшно за эту дурочку, потому что соседка оскорбила всех братишек в лучших чувствах, нарушила неписаный запрет, перешагнула черту и заслуживала хорошей взбучки.

С другой стороны, – и это стало новостью для Антона, – он бы с радостью проучил нахалку, но… Произошло нечто странное: после того, как он своими руками смыл Симкину кровь с дивана, считать соседку чужой не получалось. Сима сбила координату «свой-чужой».

Формально соседка врагом не была. Все-таки как ни крути, но со взбалмошной соседкой они теперь как названые брат и сестра. Бывают же у некоторых людей сестры… Почему бы не у Антона Квасова? Тогда выходка с лезгинкой ничем, кроме выходки, считаться не может. Тогда глупую бабу нужно защитить от Витьки, потому что в гневе Витька страшен.

Но… Витька – братишка, свой. Кого защищать? Защищать надо обоих, щелкнуло в сознании. Или он ошибается? Интуиция говорит, что нет, не ошибается. В действиях соседки не было злого умысла. И если задуматься, Витька завтра сам будет жалеть, что не сдержался. Как-то так.

Сомнения вихрем пронеслись в голове Антона, и все встало на свои места.

Виктор хотел, чтобы эта оторва покинула заведение? Отлично, так она и сделает, и это будет лучший выход для всех.

Антон прикрыл спиной Симу:

– Витя, я все улажу.

– Тоха, я сам в состоянии справиться с бабой. Отойди, прошу, как друга.

– Вить, я тебе обещаю, она сейчас уйдет.

– Квасов, отвали, сказал же тебе.

– Витек, не гони волну. Я тебе слово дал. Ты что, мне не веришь?

– Да пошел ты.

Во время словесной перепалки Симка как завороженная разглядывала многократно сбитые кулаки Виктора, один по цене четырех. Такие кулаки с одинаковой вероятностью могли принадлежать симпаю, бойцу Французского иностранного легиона, участнику боев без правил, завсегдатаю уличных потасовок или бандитских разборок. Кулаки примитивной личности, пришла к выводу Симка. И как это она раньше не подумала?

От вида этих кулаков у Симки засосало под ложечкой.

Вот так же что-то начинало ныть на десять сантиметров выше пупка, когда она проходила мимо того самого киоска, где работала усатая родственница Бегоевых. Черные волны неприязни исходили от киоскерши, как радиация, клубились над киоском, стелились по земле – Симка почти зримо ощущала ненависть. Позже выяснилось: усатая мечтала выдать за Русика свою дочь. Может, уже выдала…

– Витя, – проявляла тем временем чудеса стойкости брюнетка, – не надо, я тебя прошу, не надо.

Девушке удалось добиться некоторого успеха, Виктор под ее напором немного отступил, Антон воспользовался моментом, оттащил Симку в сторону:

– Как ты тут оказалась?

– На метле.

– А где девочки? – продолжал приставать Квасов.

– Господи, да где им еще быть?

– А поточней?

– Слушай, что ты ко мне привязался?

– Где девочки? – переспросил с нажимом Антон и для большей убедительности сжал Симкин локоть.

– Да где им быть? Дома!

– С кем?

– Одни, – вырвала руку Симка.

– Как – одни?

– Нет, ты чё пристал, а? – Симка перегруппировала силы, подготовилась к новому витку скандала и пошла в наступление. – Ты мне кто, отец родной?

– Не отец, – вынужден был согласиться Квасов, – но ты сейчас соберешься и поедешь домой.

Симка изобразила максимальную готовность к сотрудничеству:

– Я не только лезгинку могу, я еще танец с бубном могу. Не желаете?

Оба не сводили глаз друг с друга, инстинктивно понимая, что по закону стаи тот, кто первый отведет глаза, тот и проиграет.

– Тоха, это что? – Виктору удалось прорваться через заслон, он ухватил Серафиму за рукав блузона.

– Знакомая, – неохотно признался Квасов, не отпуская Симкины глаза.

– И кто она?

– Соседка.

– Ты никогда не говорил, что с тобой по соседству живет такая бикса.

У Симки задрожал подбородок, повело губы.

– Что??!

– Вить, иди за стол. Тебя гости ждут. – Квасов уже начал звереть, атмосфера стремительно накалялась, но Симке этого было недостаточно.

«Как обмельчали мужчины. А на вид такой крутой», – глядя на соседа, подумала шалава и мать троих детей. Ничего, она сама способна постоять за себя.

Симка потянула рукав:

– Ты больной, да?

В воздухе реактивно мелькнул кулак Виктора. Антон перехватил удар:

– Витек, кончай, я же сказал – она сейчас уйдет.

– Тоха, не лезь, таких учить надо кулаком. Такие не понимают русскую речь!

– Она уже уходит. – Этот убогий инвалид-надомник имел наглость решать, что ей делать, а что нет!

– Да пошли вы все! – Симка рванулась из рук Виктора так, что рукав блузона затрещал.

– Витя, пожалуйста, у тебя же праздник, – умоляла брюнетка своего чокнутого друга.

Виктор не успел перехватить верткую, как угорь, соседку Квасова – подруга-брюнетка поспособствовала, и Симка вырвалась на свободу, отбежав на несколько шагов.

– Что, по-твоему, она здесь делает, – обратился Виктор к Антону, – одна, без сопровождения?

– Что ты здесь делаешь? – переадресовал вопрос Антон.

– Угадай с трех раз, – огрызнулась Симка, отступая.

– И гадать нечего: на съем девочка пожаловала, – Виктор мерзко ухмыльнулся, – не знал за тобой тягу к дорогим шлюхам.

Антон схватил Виктора за обшлага пиджака. Еще секунда, и эти двое схлестнутся из-за нее, а когда такие экземпляры учиняют драку, попадает всем – это Симка знала доподлинно.

Брюнетка оказалась зажатой между двоими рычащими, готовыми сцепиться мужчинами и коротко взвизгнула.

– Ты из-за этой шмары на друга руку поднял? – Рано выцветшие глаза Виктора с болью смотрели на Антона.

– Сам ты… – открыла рот Симка, но вовремя вспомнила про кулаки.

– Кончай базар и выметайся отсюда, – прохрипел Виктор, зажатый со всех сторон качком охранником и друзьями, – лезгинку в другом месте будешь танцевать, сучка.

Грудь у Симки от страха и обиды ходила волнами. С гордо поднятой головой она направилась к столику: нужно было срочно принять несколько капель, чтобы успокоиться.

Плюхнулась на стул и нащупала под рукавом дыру: блузон треснул по шву.

Красавец официант с улыбкой киногероя быстро и элегантно сменил блюда, наполнил бокал, пожелал приятного аппетита. Мерзавец.

Все мерзавцы.

Давясь слезами, Симка хлопнула коньяку и еще не успела почувствовать успокоительное действие алкоголя, как опять зазвонил телефон – Танечка.

– Мам, Мадина заснула.

– Спасибо, доча, – горло перехватило, – одна ты меня понимаешь.

Коньяк был настолько хорош, что утешал уже одним своим видом. Симка с вызовом огляделась и влила в себя остатки.

Скрипка рвала душу, но сунуться к музыкантам Серафима не отважилась, хотя краем глаза видела, как Виктора вывели из зала. В конце концов, она здесь, и она устроила этим козлам…

Последнее слово осталось-таки за ней! Век будут помнить.

Не успела Симка насладиться победой, как над столом горой навис Антон:

– Сворачивайся, соседка, поехали. – Взять бы тебя за шкирку и вытолкать взашей, читалось в его взгляде.

Симка снизу вверх смотрела на выбритый подбородок Квасова и не двигалась.

– Ты сегодня сам на себя не похож. Куда делся твой стильный камуфляжный прикид?

– Сдал в химчистку.

– А-а! Так ты еще и аккуратист?

Соседка уже бесила Квасова. Антон лелеял мечту уйти из заведения с податливой девочкой, Натали: Витька пригласил для него такую карамельку – одалиску, скромницу и прелестницу. От одного имени эрекция делается, а он, вместо того чтобы охмурять девушку, нянчится с чужой женой, матерью троих детей. Так ведь недолго и альтруистом прослыть, а то и (тьфу-тьфу-тьфу) пацифистом.

– Слушай, – Симка хмыкнула, вспомнив что-то забавное, – а здесь что, правда гей-клуб?

– Ты все-таки нарвешься сегодня, – пообещал Антон.

Серафима поджала губы. Захотелось побольнее ужалить стратегического врага.

– Если это не гей-клуб, то вали отсюда, не отсвечивай, может, я кого-нибудь подцеплю, – наконец, произнесла она томным голосом и снова потянулась к коньяку.

Ладонь Антона сжала вытянутое горлышко графина.

– Я же сказал – хватит.

Симка выдала свою лучшую улыбку:

– Да, мой господин.

Против воли губы Антона растянулись в улыбке, лицо приняло самодовольное выражение. «Господин», вопреки ожиданию, лег на душу.

«А она ничего так себе». Под влиянием «господина» Антон согласился признать очевидное, сделал знак официанту и распорядился хозяйским тоном:

– Рассчитай-ка девушку.

– Минуту. – Вышколенный парень исчез из вида.

Симка оглядела стол, выбрала закуску, подцепила на вилку и отправила в рот.

– Поем, тогда и поеду, – поделилась планами Сима.

Антон с удивлением обнаружил на столе не менее десятка блюд. Рыба, мясо, колбасы, грибы, оливки и маслины, соусы, три салата – Симка, похоже, собиралась всерьез предаться пороку чревоугодия.

– А тебе не вредно столько есть, соседка?

– Мне – не вредно.

Мать семейства снова потянулась к графину.

– Хватит, – снова вмешался несносный сосед.

Телефонная трубка рядом с Симкиной тарелкой яснее ясного говорила: папаша ребенка должен выйти на связь.

– Ждешь звонка? – Квасов не узнал своего голоса – столько в нем было незнакомых оттенков.

В отличие от Квасова Симка моментально разложила на составляющие эти оттенки: кроме любопытства, имели место ревность, сочувствие и робкое заигрывание. И еще нечто такое, от чего из глаз фонтаном брызнули слезы: слабенькая, как недоношенное дитя, надежда. Надеждюшечка.

Ну вот, не хватало только истерики, подумал Квасов.

Реветь в заведении, где полно людей, – просто глупость. К тому же это пьяные слезы. А женские пьяные слезы в заведении – это уже совсем дурной тон. С манерами, в самом деле, у соседки напряженно. Приехала в ресторан одна, без спутника… «Незнакомка», епэрэсэтэ.

Эх, не его она жена… Антон усилием остановил себя.

Не стоит заниматься самообманом. Статистика подтверждает: каждый четвертый участник боевых действий получает прицепом статус бывшего мужа. Нельзя осуждать за это простых тетех: ветеран не похож на обычного рядового мужа с его футболом, пивком, рыбалкой, грязными носками и торопливым совокуплением по утрам. Здесь все гораздо круче. К грязным носкам, рыбалке, пиву, футболу и торопливым совокуплениям прилагается скверный характер человека, неспособного к уступкам.

– Давай вставай, поедем домой, – заерзал Антон.

– Ага, – высморкалась в салфетку Симка, – сейчас все брошу и пойду. Посмотри, сколько я всего заказала. Слушай, Антон-как-тебя-там, посиди со мной, а?

– Квасов Антон Васильевич, – представился Антон.

– Давай, Антон Васильевич, выпьем, а то от одного твоего вида слезы наворачиваются, а я плакать не планировала сегодня. – Симка подвинула соседу чистый фужер и тарелку, которую между делом освободила от колбасной нарезки.

– Ничего себе – слезы наворачиваются! Да ты только что ревела в три ручья, – заметил Антон.

– Ой! – махнула вилкой Сима. – Подумаешь, всплакнула. Реветь – это совсем другое. Это процесс длительный, часа на три, не меньше.

Все-таки женщины – существа с другой планеты. Нормальная мужская слеза бывает скупой. А женская слеза – такого даже выражения не существует. Применительно к женщине слово «слеза» употребляется только во множественном числе: фонтаны, реки, потоки, водопады, моря.

– Если не хочешь выхватить – собирайся, – напомнил Антон.

– Квасов, давай выпьем на дорожку.

Антон не заставил себя упрашивать, разлил коньяк (не по-братски: себе больше, соседке – меньше), сделал маленький глоток и посидел, прислушиваясь к послевкусию. Коньяк был, определенно, хорош.

Однако… Эта штучка, его соседка, привыкла пить и есть по-царски.

Квасов из вредности опрокинул содержимое фужера прямо в желудок – как водку.

– Ну кто так пьет коньяк, Квасов, – вздохнула Симка, – колхоз ты «Красный богатырь».

Антон угрожающе задвигал стулом.

Плевал он на церемонии и политесы с высокой колокольни, и на эту дуру с выводком детей плевал. Пусть сама разбирается с Витькой.

– Разливай по последней, на посошок, – махнула рукой Симка, не обращая внимания на зверскую физиономию соседа.

– Сама разольешь.

– Я думала, ты мужчина. «Думала – мущина, что за чертовщина», – дурным голосом проорала Симка, изображая Бабу-ягу из мультика.

Ухмыляющийся официант положил на угол стола открытку с чеком, Симка полезла в сумочку-клатч.

Квасов побагровел. Сидел, точно кол проглотил, и не смел возразить – у него в кармане сиротливо скрутились две купюры достоинством в тысячу. Эти две тысячные уличали Квасова в несостоятельности. На пиво, такси и, может, еще на креветки ему хватило бы. На большее – нет, да он и не рассчитывал сегодня тратиться на дорогую телку… И уж тем более, на соседку – названую сестру.

– Вставай, уходим, – очнулся Квасов, лишь только официант отошел от стола.

– Никуда я не пойду, – заартачилась Симка, – я есть хочу.

И, демонстрируя нешуточный метаболизм кормящей матери, Симка налегла на горячее.

Соседка уплетала с таким аппетитом, что Квасов моментально ощутил острый приступ голода: он даже не успел толком выпить, не говоря о том, чтобы закусить. Так хотелось плюнуть на все, вернуться за стол к своим, где в одиночестве грустила Натали, одалиска, скромница и прелестница, а не возиться с соседкой. Но кто знает, что взбредет в голову этой дурочке Юн-Ворожко? После коньяка шустрая соседка могла выкинуть какое-нибудь новое коленце, а он дал Виктору слово, что она больше не возникнет и не возмутит спокойствие ветеранов запрещенными танцами либо провокационными высказываниями.

Провокационным в их среде считалось много чего.

Например, лояльность к нохчам – чеченцам, якобы защищавшим свою землю от Российской армии. Или поддержка (не только на деле, но и на словах) Березовского, генерала Лебедя и предателей демократов, устроивших мир на костях братишек.

Может, соседка является адептом Березовского? Его тайным агентом?

– Заберешь с собой, – подсказал выход Квасов, – дома доешь.

– А вот это уже жлобство, Антон Васильевич, – пристыдила Антона Симка.

– Ну да, ты у нас крутая и можешь позволить себе выбрасывать бабки на ветер.

Антон опять подозвал официанта.

– Слушай, друг, давай, вот это, – палец очертил над столом круг, – собери нам с собой.

Парень прикрыл глаза:

– Сейчас все сделаем.

Пользуясь тем, что сестренка сосредоточенно пилила ножиком в тарелке, Антон бросил вороватый взгляд на ложбинку между полными грудями.

Грудь соблазнительно волновалась в такт движениям руки. Хм. Если бы у него была такая грудь – что бы он чувствовал? Возможно, хотел, чтобы ее – грудь – ласкали…

Квасов от неожиданности поперхнулся. Он что, извращенец, склонный к инцесту? Так пялиться на сестренку и думать о таких непристойностях может только извращенец или… Квасов осекся. Или жертва целибата.

Сколько у тебя, Антон Васильевич, не было женщины? Месяц или больше?

К счастью, официант принес бумажные пакеты, со знанием дела разложил провизию и скрепил края степлером, и Антон счастливо избежал разговора по душам с самим собой – Сима, мы уходим, – твердо заявил Антон, поднимаясь, и даже вынул вилку из руки сестренки.

Симка поставила локти в стол и обняла ладонями щеки:

– Антон Васильевич, кажется, я напилась и не могу идти.

– Встала и пошла, – прорычал Квасов, мигом забыв о нежной инцестуозной любви, – а то тебя вынесут сейчас вместе со стулом.

Симка быстро оглянулась на банкетный стол.

Подруга Виктора буравила Симку выразительным взглядом, в котором читалось желание депортировать соседку Антона в страны третьего мира.

– Вот сволочи, – прошептала Симка, поднимаясь, – и чего взъелись, спрашивается?

– Как-нибудь объясню, – невразумительно пообещал Антон, пропуская даму вперед.

– Слово?

– Слово.

В такси Симка угнездилась на заднем сиденье «жигулей», рядом с пакетом, полным снеди, и тут же отключилась.

…Пожалуй, впервые за последние полтора года Антон возвращался домой с вечеринки голодным и практически трезвым.

«Сейчас доставлю эту убогую домой и вернусь к ребятишкам, – пообещал себе Квасов, – дома-то все равно жрать нечего».

– Здесь направо, – подсказал он таксисту, – осторожно, лежачий милицейский. Так, снова направо. Первый подъезд.

Машина замерла у крыльца, водитель заглушил двигатель, и в наступившей тишине Антон услышал художественный свист. Свист доносился с заднего сиденья.

Еще надеясь на ужин в компании братишек (а если повезет, то и на вечер с Натали), Квасов гаркнул:

– Подъем!

Симка не шелохнулась.

Антон вышел из машины, открыл дверь в салон и бесцеремонно встряхнул убийцу-планов-на-вечер-соседку:

– Приехали, сестренка, просыпаемся.

Симка натянула воротник на ухо и жалобно заскулила:

– Еще чуть-чуть. Я сейчас.

– Нет, подруга, ты и так испортила мне вечер, так что давай поднимайся. – Квасов ухватил Симу за шкирку, испытывая недостойное ветерана и участника мстительное чувство, и потянул из салона.

Ворча и стеная, цепляясь за все выступающие предметы, Симка наконец выкарабкалась на улицу и поежилась:

– Фу, холод какой. Где это мы?

– Дома. – Квасов заглянул в машину. – Шеф, не обождешь пяток минут? Я девушку провожу и поедем.

– Хорошо, я только развернусь, – отозвался таксист.

Прихватив пакет с ресторанными изысками, Квасов подтолкнул сонную Симку к освещенному крыльцу:

– Вперед и с песней.

На воздухе Симка почти пришла в себя и бойко зацокала каблуками по ступенькам.

Пока парочка преодолевала подъем, таксист завел «жигули» и сдал назад, туда, где между деревьями и припаркованными машинами виднелся кусок свободного асфальта.

Квасов тем временем распахнул перед соседкой дверь, пропуская вперед.

Симка собрала все силы, чтобы с независимым видом пройти мимо, и ей это почти удалось, но в тот момент, когда она, задев Антона бедром, вошла в подъезд, на улице раздался мощный хлопок.

Симка не успела опомниться, как от толчка в спину рухнула лицом вниз, на затоптанный бетонный пол.

Мать троих детей взвизгнула и затихла, скованная ужасом: сосед навалился сверху и не подавал признаков жизни. Хмель выветрился. Симка напрягла слух и уловила прерывистое дыхание Антона.

Одну руку Квасова Симка ощущала на холодеющем затылке, вторая копошилась ниже. Ой, Божечки, ой, миленький…

У Симки в голове зародились вихревые потоки разнообразных мыслей: сосед расстегивает ширинку? Или ищет в карманах презерватив? Что делать?

Вдруг парень – маньяк, который получает удовлетворение, только если жертва сопротивляется? Или ей попался насильник – принципиальный противник абортов? Если да, то значит ли это, что он гуманист? А если это «почерк» такой – презерватив на месте преступления?

Сосед продолжал придавливать своей тяжестью мягкую Симкину плоть. Симка терялась в догадках, ей казалось, что они лежат так целую вечность. Однако никаких попыток к насилию сосед не предпринимал, и Симка осмелела.

– Какого черта? – полупридушенным голосом поинтересовалась она и скосилась на соседа. – Приспичило, что ли? Хоть бы до квартиры дотянул…

– Тс! Не двигайся, – прямо в ухо почти беззвучно произнес Антон.

В руке у соседа мелькнуло лезвие ножа, и Симка в ужасе выкатила глаза:

– Ты что собрался делать, маньяк?

– Тсс! – Антон зажал Симке рот и слез с нее в тот момент, когда она приготовилась к худшему.

Второй раз за вечер мужчина накрывает ее своим телом, и второй раз этим все и оканчивается. Еще пару таких пассажей, и она потеряет веру в себя!

Симка сделала попытку подняться, в этот момент где-то затрещал ее телефон. Сумочка-клатч валялась у ступенек, Антон подцепил ее ногой и подтолкнул:

– Ответь.

– Да? – достав трубку, сдавленно произнесла Сима.

– Ма, – позвала Танечка, – ты еще долго?

– Я уже в подъезде, сейчас поднимусь, – не столько дочери, сколько себе твердо пообещала Симка, сунула трубку в карман и бросила на соседа полный отваги взгляд: погибаю, мол, но не сдаюсь.

Квасов был занят. В этот момент сосед проделывал ряд нелепых, с точки зрения Серафимы, действий: продолжая удерживать ее на грязном бетоне, присел и внимательно осмотрел площадку.

– Не чувствуешь, гарью не пахнет? – вдруг задал вопрос Антон.

– Не-ет, не чувствую. – Симка не знала, что и думать.

Наконец сосед убрал руку с головы Серафимы, и она смогла подняться. Ушибленное колено нещадно щипало и ныло – похоже, она крепко саданулась о бетонный пол. А ведь здесь полная антисанитария, так недолго и столбняк подхватить.

Тем временем Квасов, держась ближе к стене, прокрался к подъездной двери и постоял, прислушиваясь.

Тишина подъезда ничем не нарушилась, за дверью тоже было тихо. Симка видела, как Антон склонился над замком, и уже через несколько секунд дверь открылась, при этом кодовый замок не издал ни звука.

В подъезд ворвался порыв ветра, в то же мгновение Симка услышала звон разбитого стекла, и крыльцо погрузилось в темноту.

– Нет, ну ты совсем спятил? – возмутилась Сима. – Лампочка-то здесь при чем?

На какое-то время она потеряла соседа из виду и вздрогнула, услышав его голос.

– Что случилось, шеф? – обратился Квасов в темноту.

У Симки совершенно вылетело из головы, что таксист остался ждать Антона.

– Придурок, – продолжала ворчать Симка, отряхиваясь и ощупывая ушиб.

Держась у стены, как это только что проделал сосед, она осторожно высунулась на улицу.

В слабом свете ближайшего фонаря тени деревьев казались особенно зловещими, но напротив высокого крыльца успокаивающе светились шашечки такси.

– Ящик не заметил, на гвоздь наехал, – отозвался темный силуэт мужчины рядом с такси, – так что менять колесо придется.

– Есть запаска?

– Есть, конечно, – ответил таксист, направляясь к багажнику, – минут через десять поедем.

– Я не еду, так что не спеши. – Квасов достал пачку «Винстона», прикурил и жадно затянулся. Огонек сигареты дрожал в его руке.

– Дело хозяйское, – равнодушно бросил таксист.

– Что это было? – Симка подошла и встала рядом с Антоном.

Пуская дым в небо, Квасов делал одну затяжку за другой.

– Так, показалось. – Ноздри у соседа вибрировали, голос хрипел.

– Что показалось?

– Ничего.

– В следующий раз крестись, если покажется это твое ничего.

– Как скажешь, – огрызнулся Квасов, отшвырнул сигарету и вернулся в подъезд.

Серафима затрусила следом и принялась собирать многострадальные пакеты с едой. Квасов проковылял по ступенькам на площадку первого этажа и вставил ключ в замок своей квартиры:

– До свидания, соседка, спасибо за отличный вечер.

На секунду Симка опешила, но быстро обрела голос:

– Сам обгадился, а я виновата?

– Что-что? Я обгадился?

Квасов сделал несколько шагов навстречу сестренке.

– Нет, я, – буркнула Симка.

Увидев в нее в руке пакет, Антон снова вспомнил об испорченной вечеринке, о порции отличной отбивной с жареной картошкой, до которой дело так и не дошло. Как и до одалиски, скромницы и прелестницы Натали. И не удержался от обвинения:

– Между прочим, я из-за тебя голодным остался.

– Опять я виновата! Смотри, как тебе повезло: есть на кого свалить вину!

– Да что тут сваливать? Если б не ты, я бы сейчас сидел со своими и обмывал Витькины погоны.

– Так этот придурок еще и военный? – поразилась Симка.

– Сама ты…

– Ему только надзирателем в тюрьме служить.

– Да что ты понимаешь в этом? – фыркнул Квасов.

– Понимаю больше, чем ты думаешь. Так ты, наверное, потому и злишься, что голодный, – поделилась догадкой Сима.

– Ничего я не злюсь, – вспыхнул Квасов, – да и не особенно голодный. Все, пока.

Простившись, Антон продолжал стоять перед дверью в квартиру и наблюдать, как Симка, подсвечивая себе телефоном, пересчитывала бумажные мешочки в пакете.

– Ты же не хотела брать жратву с собой, обозвала меня жлобом, – напомнил не без ехидства Квасов.

– Считала и считаю. Но если взяли, так надо уже донести все в целости и сохранности, – проворчала Симка, шаря слабеньким лучом по углам площадки.

Отыскав последний пакет, Симка радостно предложила:

– Слушай, а забирай все это себе.

С этими словами она ввинтилась в квартиру раньше, чем Антон успел открыть рот, чтобы возразить, скинула курточку, распространив вокруг себя облако чуть сладковатого фантазийного парфюма, и прошмыгнула прямо на кухню.

Пока Квасов подчеркнуто долго возился в прихожей, снимал и снова надевал пиджак, рассматривал успевшую отрасти щетину в тускло освещенном зеркале (вдруг, ну вдруг названая сестра зачем-то коснется его щеки), Симка сервировала стол остатками (или отходами?) праздника, который у нее украли.

– Вот. Как-то так.

Отступила от стола и обернулась к соседу. Квасов с тем самым, редким выражением растерянности смотрел в район правой Симкиной груди. Серафима опустила глаза и обнаружила, что дыра под рукавом увеличилась в размерах, и теперь в нее можно было разглядеть сексапильную складку под мышкой.

Последовала неловкая пауза.

Симка торопливым движением прикрыла дыру и, не решаясь взглянуть на соседа, уставилась на его ноги.

И неожиданно прыснула:

– Что у тебя с брюками?

Брюки Антона оказались в грязных разводах и в каких-то белых брызгах – то ли в мелу, то ли в каком-то порошке.

– Думаешь, ты лучше? – буркнул Антон.

Симка проследила его взгляд и залилась переливчатым смехом.

– На четырех костях вернулись из кабака, – хохотала она, – а ты говоришь, плохо погуляли. Ой, не могу!

– Отлично погуляли. – Квасов в упор не видел причины для веселья.

Взглянув на соседа, Симка подавилась смехом:

– Если хочешь, заберу с собой и отнесу в чистку.

– Нет уж, сам как-нибудь. – Квасов отлично помнил, как под тем же невинным предлогом – помощь по дому – проникали в его жизнь барышни разных цветов кожи и вероисповеданий. А этой домохозяйке, у которой всех достоинств только и было, что любовь к порядку и санитарии (Квасов помнил, какой неестественной чистотой отличалась квартира соседки), сам Бог велел использовать подобный ход.

– Нет так нет, – легко уступила домохозяйка, – я не навязываюсь, просто, по-соседски. И по-человечески.

– Им сухая чистка рекомендуется, – проворчал Квасов, растеряв всю брутальность.

При такой никчемной теме разговора трудно сохранять лицо сурового воина.

– Слушай, а где ты до гаражей работал? – озадачилась вдруг Симка.

Квасов пожал плечами:

– Да так, по мелочи. Однажды попросили выбить долг из одного крутого бизнесмена.

– И как? Получилось?

– А, – отмахнулся Квасов, – вместо денег мебель забрали, так у меня в гараже до сих пор филиал мебельного магазина.

– В гараже? – переспросила Серафима, пропустив всю остальную информацию.

– Да. У меня гараж есть.

– Надо сдать его в аренду.

– Кому?

– Объявление дай, найдутся желающие. Хочешь, я дам объявление.

– Ну, дай.

– А ты был женат? – перескочила на другую тему Сима.

– А тебе-то что?

– Значит, разведен?

– Разведен, – буркнул Квасов, погружаясь в привычное состояние глухой обороны.

– Ничего страшного, какие твои годы. Еще на свадьбу пригласишь.

– Вот тебя это точно не касается. – В голосе соседа появились предостерегающие нотки.

Симка решила, что для первого знакомства хватит, и засобиралась:

– Ладно, пошла я. Меня Танюха уже потеряла.

Оглавление

Обращение к пользователям