I. Общее учение об установке

Постановка проблемы установки

1.

Возьмем два разных по весу, но совершенно одинаковых в других отношениях предмета — скажем, два шара, которые отчетливо отличались бы друг от друга по весу, но по объему и другим свойствам были бы со­вершенно одинаковы. Если предложить эти шары испытуе­мому с заданием сравнить их между собой по объему, то, как правило, последует ответ: более тяжелый шар — меньше по объему, чем более легкий. Причем иллюзия эта обычно вы­ступает тем чаще, чем значительнее разница по весу между шарами. Нужно полагать, что иллюзия здесь обусловлена тем, что с увеличением веса предмета обычно увеличивается и его объем, и вариация его по весу, естественно, внушает субъекту и соответствующую вариацию его в объеме.

Но экспериментально было бы продуктивнее разницу объектов по весу заменить разницей их но объему, т. е. пред­лагать повторно испытуемому два предмета, отличающихся друг от друга по объему, причем один (например, мень­ший) — в правую, а другой (больший) — в левую руку. Через определенное число повторных воздействий (обычно через 10-15 воздействий) субъект получает в руки пару равных по объему шаров с заданием сравнить их между собой. И вот оказывается, что испытуемый не замечает, как правило, ра­венства этих объектов; наоборот, ему кажется, что один из них явно больше другого, причем в преобладающем боль­шинстве случаев в направлении

, т. е. большим кажется ему шар в той руке, в которую в предварительных опытах он получал меньший по объему шар. При этом нуж­но заметить, что явление это выступает в данном случае зна­чительно сильнее и чаще, чем при предложении неодинако­вых по весу объектов. Бывает и так, что объект кажется боль­шим в другой руке, т. е. в той, в которую испытуемый получал больший по объему шар.

В этих случаях мы

об

феноме­не. Так возникает иллюзия объема.

Но объем воспринимается не только гаптически, как в этом случае; он оценивается и с помощью зрения. Спраши­вается, как обстоит дело в этом случае.

Мы давали испытуемым на этот раз тахистоскопически пару кругов, из которых один был явно больше другого, и ис­пытуемые, сравнив их между собою, должны были указать, какой из них больше. После достаточного числа (10-15) та­ких однородных экспозиций мы переходили к критическим опытам — экспонировали тахистоскопически два равновели­ких круга, и испытуемый, сравнив их между собою, должен был указать, какой из них больше.

Результаты этих опытов оказались следующие: испытуе­мые воспринимали их иллюзорно; причем иллюзии, как пра­вило, возникали почти всегда по контрасту. Значительно реже выступали случаи прямого, ассимилятивного характе­ра. Мы не приводим здесь данные этих опытов[2]. Отметим только, что число иллюзий доходит почти до 100% всех слу­чаев.

2. Иллюзия силы давления. Но, наряду с иллюзией объе­ма, мы обнаружили и целый ряд других аналогичных с ней феноменов и прежде всего иллюзию давления (1929 г.).

Испытуемый получает при посредстве барестезиометра одно за другим два раздражения — сначала сильное, потом сравнительно слабое. Это повторяется 10-15 раз. Опыты рас­считаны на то, чтобы упрочить в испытуемом впечатление данной последовательности раздражений. Затем следует так называемый критический опыт, который заключается в том, что испытуемый получает для сравнения вместо разных два одинаково интенсивных раздражения давления.

Результаты этих опытов показывают, что испытуемому эти впечатления, как правило, кажутся не одинаковыми, а разными, а именно: давление в первый раз ему кажется бо­лее слабым, чем во второй раз. Табл. 1, включающая в себя результаты этих опытов, показывает, что число таких вос­приятий значительно выше, чем число адекватных восприя­тий.

Таблица 1.

1

+ число случаев контраста; — число ассимиляции; = число адекват­ных оценок; ? число неопределенных ответов. То же значение име­ют эти знаки и во всех нижеследующих таблицах.

Нужно заметить, что в этих опытах, как и в предыдущих, мы имеем дело с иллюзиями как противоположного, так и симметричного характера: чаще всего встречаются иллюзии, которые сводятся к тому, что испытуемый оценивает предме­ты критического опыта, т. е. равные экспериментальные раз­дражители как неодинаковые, а именно: раздражение с той стороны, с которой в предварительных опытах он получал бо­лее сильное впечатление давления, он расценивает как более слабое (иллюзия контраста). Но бывает в определенных ус­ловиях и так, что вместо контраста появляется феномен ас­симиляции, т. е. давление кажется более сильным как раз в том направлении, в котором и в предварительных опытах действовало более интенсивное раздражение.

Мы находим, что более 60

случаев оценки действующих в критических опытах равных раздражений давления наши­ми испытуемыми воспринимается иллюзорно. Следователь­но, не подлежит сомнению, что явления, аналогичные с ил­люзиями объема, имели место и в сфере восприятия давле­ния, существенно отличающегося по структуре рецептора от восприятия объема.

3. Иллюзия слуха. Наши дальнейшие опыты касаются слуховых впечатлений. Они протекают в следующем поряд­ке: испытуемый получает в предварительных опытах при по­мощи так называемого «падающего аппарата» (Fallaparat) слуховые впечатления попарно, причем первый член пары значительно сильнее, чем второй член той же пары. После 10-15 повторений этих опытов следуют критические опыты, в которых испытуемые получают пары равных слуховых раз­дражений с заданием сравнить их между собой.

Результаты этих опытов суммированы в табл. 2, которая показывает, что в данном случае число иллюзий доходит до 76%. Следует заметить, что здесь, как, впрочем, и в опытах на иллюзию

1),

выше, чем это бывает обыкновенно; зато, конечно, зна­чительно ниже число случаев контраста, которое в других случаях нередко поднимается до 100%. Нужно полагать, что здесь играет роль то, что в обоих этих случаях мы имеем дело с последовательным порядком предложения раздражений, т. е. испытуемые получают раздражения одно за другим, но не одновременно, с заданием сравнить их между собой, и нами замечено, что число ассимиляции значительно растет за счет числа феноменов контраста. Ниже мы попытаемся объяснить, почему это бывает так.

Цифры, полученные в этих опытах, не оставляют сомне­ния, что случаи феноменов, аналогичных с феноменом иллю­зий объема, имеют место и в области слуховых восприятий.

Таблица 2.

1

4. Иллюзия освещения. Еще в 1930 г. я имел возможность высказать предположение[3], что явления начальной пере­оценки степени освещения или затемнения при светлостной адаптации могут относиться к той же категории явлений, что и описанные нами выше иллюзии восприятия, В дальнейшем это предположение было проверено в моей лаборатории сле­дующими опытами: испытуемый получает два круга для сравнения их между собой по степени их освещенности, при­чем один из них значительно светлее, чем другой, В предва­рительных опытах (10-15 экспозиций) круги эти экспониру­ются испытуемым в определенном порядке: сначала темный круг, а затем — светлый. В критических же опытах показы­ваются два одинаково светлых круга, которые испытуемый сравнивает между собой по их освещенности. Результаты опытов, как показывает табл. 3, не оставляют сомнения, что в критических опытах, под влиянием предварительных, кру­ги не кажутся нам одинаково освещенными: более чем в 73% всех случаев они представляются нашим испытуемым значительно разными. Итак, феномен наш выступает и в этих условиях.

1

5.  Иллюзия количества. Следует отметить, что при соот­ветствующих условиях аналогичные явления имеют место и при сравнении между собой количественных отношений. Испытуемый получает в предварительных опытах два круга, из которых в одном мы имеем значительно большее число точек, чем в другом. Число экспозиций колеблется и здесь в пределах 10-15… В критических опытах испытуемый полу­чает опять два круга, но на этот раз число точек в них одина­ковое. Испытуемый, однако, как правило, этого не замечает, и в большинстве случаев ему кажется, что точек в одном из этих кругов заметно больше, чем в другом, а именно больше в том круге, в котором в предварительных опытах он видел меньшее число этих точек.

Таким образом, феномен той же иллюзии имеет место и в этих условиях.

6.  Иллюзия веса. Фехнер в I860 г., а затем Г. Мюллер и Шуман в 1889 г. обратили внимание еще на один, аналогич­ный нашим, феномен, ставший затем известным под назва­нием

веса. Он заключается в следующем: если давать испытуемому задачу повторно, несколько раз подряд, под­нять пару предметов заметно неодинакового веса, причем более тяжелый правой, а менее тяжелый левой рукой, то в ре­зультате выполнения этой задачи у него вырабатывается со­стояние, при котором и предметы одинакового веса начина­ют ему казаться неодинаково тяжелыми, причем груз в той руке, в которую предварительно он получал более легкий предмет, ему начинает казаться чаще более тяжелым, чем в другой руке.

Мы видим, что по существу то же явление, которое было указано нами в ряде предшествующих опытов, имеет место и в области восприятия веса.

7.  Попытки объяснения этих феноменов.

. Если просмотрим все эти опыты, увидим, что, в сущнос­ти, всюду в них мы имеем дело с одним и тем же явлением: все указанные здесь иллюзии имеют один и тот же харак­тер — они возникают в совершенно аналогичных условиях и, следовательно, должны представлять собой разновидности одного и того же феномена. Поэтому теория Мюллера, по­строенная специально с целью объяснения одного из указан­ных явлений, именно иллюзии веса, не может в настоящее время считаться удовлетворительной. Она имеет в виду спе­цифические особенности восприятия веса и, конечно, для объяснения иллюзий других чувственных модальностей дол­жна оказаться несостоятельной.

В самом деле! Мюллер рассуждает следующим образом: когда мы даем испытуемому в руки несколько раз по паре неодинаково тяжелых предметов, то в конце концов у него вырабатывается привычка для поднимания первого, т. е. бо­лее тяжелого, члена нары мобилизовать более сильный мус­кульный импульс, чем для поднимания второго члена пары. Если же теперь, после повторения этих опытов достаточное число раз (10-15), дать тому же испытуемому в каждую руку по предмету одинакового веса, то предметы эти будут казать­ся ему опять неодинаково тяжелыми. Ввиду того что у него выработалась привычка правой рукой поднимать более тяже­лый предмет, он мобилизует при поднимании тяжести этой рукой более сильный импульс, чем при поднимании другой рукой. Но раз в данном случае фактически приходится под­нимать предметы одинакового веса, то, понятно, мобилизо­ванный в правой руке импульс к более тяжелому «быстрее и легче отрывает» тяжесть с подставки, чем это имеет место с левой стороны, и тяжесть справа легче «летит вверх», чем тя­жесть слева.

Психологическую основу иллюзии, следовательно, следу­ет полагать, согласно этой теории, в переживании быстроты поднимания тяжести: когда она как бы «летит вверх», она ка­жется легкой, когда же, наоборот, она поднимается выше медленно, то она как бы «прилипает к подставке» и пережи­вается как более тяжелый предмет. Такова теория Мюллера.

Мы видим, что решающее значение, согласно этой тео­рии, имеет впечатление «взлета вверх» или «прилипания» тяжести к подставке: без этих впечатлений мы не чувствова­ли бы различия между обеими тяжестями — иллюзия бы не имела места.

Но ведь явления этого рода мы можем переживать лишь в случаях поднимания тяжестей, т. е. там, где имеет смысл го­ворить о впечатлениях «взлета вверх» или «прилипания к подставке». Между тем по существу то же явление, как мы видели, имеет место и в ряде случаев, где о впечатлениях это­го рода и речи не может быть. Так, мы имеем дело с иллюзи­ями объема, силы давления, слуха, освещения, количества, словом, с иллюзиями, которые по существу нужно тракто­вать как разновидности одного и того же явления, не имею­щего существенной или вовсе никакой связи с какими-ни­будь определенными периферическими процессами. Оста­ваясь одним и тем же феноменом, в тактильной сфере она становится иллюзией давления, в зрительной и гаитической — иллюзией объема, в мускульной — иллюзией веса и т. д. По существу же она остается одним и тем же феноменом, для понимания сущности которого особенности отдельных чув­ственных модальностей, в которых он проявляется, суще­ственной роли не играют. Поэтому совершенно ясно, что для объяснения этого феномена мы должны отвлечься от теории Мюллера и искать его в другом направлении.

И вот прежде всего возникает вопрос: что находим мы об­щего, в условиях наших опытов, в деятельности отдельных сенсорных модальностей, что можно было бы признать об­щей основой, на которой вырастают констатированные нами аналогичные друг другу явления иллюзии?

». В психологической лите­ратуре мы встречаем теорию, которая, казалось бы, вполне отвечает поставленному здесь нами вопросу. Это — теория «обманутого ожидания». Правда, при ее разработке упомя­нутые нами аналоги иллюзии веса были еще не известны: они были впервые опубликованы нами в связи с проблемой об основах данной иллюзии позднее[4]. Тем больше внимания заслуживает эта теория сейчас, когда наличие этих аналогов определенно указывает, что в основе интересующих здесь нас феноменов должно лежать нечто, имеющее, по существу, лишь формальное значение и потому могущее оказаться год­ным для объяснения тех случаев, которые, касаясь материа­ла различных чувственных модальностей, столь сильно отли­чаются друг от друга со стороны содержания.

Теория «обманутого ожидания» пытается объяснить ил­люзию веса следующим образом: в результате повторного поднимания тяжестей (или же для объяснения наших фено­менов мы могли бы сейчас добавить — повторного воздей­ствия зрительного, слухового или какого-либо другого впе­чатления) у испытуемого вырабатывается

, что в определенную руку ему будет дан всегда более тяжелый предмет, чем в другую, и когда в критическом опыте он не по­лучает в эту руку более тяжелого предмета, чем в другую, его ожидание оказывается обманутым, и он, недооценивая вес полученного им предмета, считает его более легким. Так воз­никает, согласно этой теории, впечатление контраста веса, а в соответствующих условиях и другие обнаруженные нами аналоги этого феномена.

Нет сомнения, что теория эта имеет определенное пре­имущество перед мюллеровской, поскольку она в основе признает возможность проявления наших феноменов всюду, где только может идти речь об «обманутом ожидании», сле­довательно, не только в одной, но и во всех

чувствен­ных сферах. Наши опыты именно и показывают, что интере­сующая здесь нас иллюзия не ограничивается сферой одной какой-нибудь чувственной модальности, а имеет значитель­но более широкое распространение.

Тем не менее принять эту теорию не представляется возможным. Прежде всего она малоудовлетворительна, по­скольку не дает никакого ответа на существенный в нашей проблеме вопрос — вопрос о том, почему, собственно, в одних случаях возникает впечатление контраста, а в других — асси­миляции. Нет никаких оснований считать, что субъект дей­ствительно «ожидает», что он и в дальнейшем будет получать то же соотношение раздражителей, какое он получал в пред­варительных опытах. На самом деле такого «ожидания» у него не может быть, хотя бы после того, как выясняется пос­ле одной-двух экспозиций, что он получает совсем не те раз­дражения» которые он, быть может, действительно «ожидал» получить. Ведь в наших опытах иллюзии возникают не толь­ко после одной-двух экспозиций, но и далее.

Но и независимо от этого соображения теория «обману­того ожидания» все же должна быть проверена, и притом проверена, если возможно, экспериментально; лишь в этом случае можно будет судить окончательно о ее приемлемости.

Мы поставили специальные опыты, которые должны были разрешить интересующий здесь нас вопрос о теорети­ческом значении переживания «обманутого ожидания». В данном случае мы использовали состояние гипнотическо­го сна, поскольку оно предоставляет

наше распоряжение выгодные условия для разрешения поставленного вопроса. Дело в том, что факт рапорта, возможность которого пред­ставляется в состоянии гипнотического сна, и создает нам эти условия.

Мы гипнотизировали наших испытуемых и в этом состо­янии провели на них предварительные опыты. Мы давали им в руки обычные шары — один большой, другой малый и за­ставляли их сравнивать эти шары по объему между собой. По окончании опытов, несмотря на факты обычной постгипнотической амнезии, мы все же специально внушали испы­туемым, что они должны основательно забыть все, что с ними делали в состоянии сна. Затем отводили испытуемого в дру­гую комнату, там будили его и через некоторое время, в бодр­ствующем состоянии, проводили с ним наши критические опыты, т. е. давали в руки разные по объему шары, с тем что­бы испытуемый сравнил их между собой.

Наши испытуемые почти во всех случаях находили, что шары эти неравны, что шар слева (т. е. в той руке, в которую в предварительных опытах во время гипнотического сиа они получали больший по объему шар) заметно меньше, чем шар справа.

Таким образом, не подлежит сомнению, что иллюзия мо­жет появиться и иод влиянием предварительных опытов, проведенных в состоянии гипнотического сна, т. е. в состоянии, в котором и речи не может быть ни о каком «ожидании». Ведь совершенно бесспорно, что наши испытуемые не имели

том,

во время гипнотического сна, когда над ними проводились критические опыты, и «ожидать» они, конечно, ничего не могли. Бесспорно, теория «обманутого ожидания» оказыва­ется несостоятельной для объяснения явлений наших фено­менов.

8.  Установка как основа этих иллюзий. Что же, если не «ожидание», в таком случае определяет поведение человека в рассмотренных выше экспериментах? Мы видим, что вез­де, во всех этих опытах, решающую роль играет не то, что спе­цифично для условий каждого из них, — не сенсорный мате­риал, возникающий в особых условиях этих задач, или что- нибудь иное, характерное для них, — не то обстоятельство, что в одном случае речь идет, скажем, относительно объема, гаитического или зрительного, а в другом — относительно веса, давления, степени освещения или количества. Нет, ре­шающую роль в этих задачах играет именно то, что является общим для них всех моментом, что объединяет, а не разъеди­няет их.

Конечно, на базе столь разнородных по содержанию задач могло возникнуть одно и то же решение только в том случае, если бы все они в основном касались одного и того же вопро­са, чего-то общего, представленного в своеобразной форме в каждом отдельном случае. И действительно, во всех этих за­дачах вопрос сводится к определению количественных отно­шений: в одном случае спрашивается относительно взаим­ного отношения объемов двух шаров, в другом — относи­тельно силы давления, веса, количества. Словом, во всех случаях ставится на разрешение вопрос как будто об одной и той же стороне разных явлений — об их количественных от­ношениях.

Но эти отношения не

наших задачах отвлечен­ными категориями. Они в каждом отдельном случае представляют

вполне конкретные данности, и задача испы­туемого заключается в определении именно этих данностей. Для того чтобы разрешить, скажем, вопрос о величине кру­гов, мы сначала предлагаем испытуемому несколько раз по два неравных, а затем, в критическом опыте, по два равных круга. В других задачах он получает в предварительных опы­тах совсем другие вещи: два неодинаково сильных впечатле­ния давления, два неодинаковых количественных впечатле­ния, а в критическом опыте — два одинаковых раздражения. Несмотря на всю разницу материала, вопрос остается во всех случаях по существу один и тот же: речь идет всюду о харак­тере отношения, которое мыслится внутри каждой задачи. Но отношение здесь не переживается

каком-нибудь обоб­щенном образе. Несмотря на то что оно имеет

харак­тер, оно дается всегда в каком-нибудь

выраже­нии. Но как же это происходит?

Решающее значение в этом процессе, нужно полагать, имеют наши

экспозиции. В процессе по­вторного предложения их у испытуемого вырабатывается какое-то

, которое подготовляет его к восприятию дальнейших экспозиций. Что это внутреннее состояние действительно существует и что оно действитель­но подготовлено повторным предложением предваритель­ных экспозиций, в этом не может быть сомнения: стоит про­извести критическую экспозицию сразу, без предваритель­ных опытов, т. е. предложить испытуемому вместо неравных сразу же равные объекты, чтобы увидеть, что он их воспри­нимает адекватно. Следовательно, несомненно, что в наших опытах эти равные объекты он воспринимает по типу пред­варительных экспозиций, а именно как неравные.

Как же объяснить это? Мы видели выше, что об «ожида­нии» здесь говорить нет оснований: нет никакого смысла счи­тать, что у испытуемого вырабатывается «ожидание» полу­чить те же раздражители, какие он получал в предваритель­ных экспозициях.

Но мы видели, что и попытка объяснить все это вообще как-нибудь иначе, ссылаясь еще на какие-нибудь известные психологические факты, тоже не оказывается продуктивной. Поэтому нам остается обратиться к специальным опытам, ко­торые дали бы ответ на интересующий здесь нас вопрос. Это наши гипнотические опыты, о которых мы только что гово­рили.

Результаты этих опытов даны в табл. 4 (в процентах).

1

Мы видим, что результаты эти в основном точно те же, что и в обычных наших опытах (табл. 1), а именно: несмотря на то что испытуемый, вследствие постгипнотической амнезии, ничего не знает о предварительных опытах, не знает, что в одну руку он получал больший по объему шар, а

другую меньший, одинаковые шары критических опытов он все же воспринимает как неодинаковые: иллюзия объема и в этих условиях остается в силе.

О чем же говорят нам эти результаты? Они указывают на то, что, бесспорно, не имеет никакого значения,

и в том и в другом случае в нем создается какое-то состояние, которое в полной мере обусловливает ре­зультаты критических опытов, а именно, равные шары ка­жутся ему неравными. Это значит, что в результате предва­рительных опытов у испытуемого появляется состояние, ко­торое, несмотря на то что его ни в какой степени нельзя назвать сознательным, все же оказывается фактором, впол­не действенным и, следовательно, вполне реальным факто­ром, направляющим и определяющим содержание нашего сознания. Испытуемый ровно ничего не знает о том, что в предварительных опытах он получал в руки шары неодина­кового объема, он вообще ничего не знает об этих опытах, и тем не менее показания критических опытов самым недву­смысленным образом говорят, что их результаты зависят в полной мере от этих предварительных опытов.

Можно ли сомневаться после этого, что в психике наших испытуемых существует и действует фактор, о наличии ко­торого в сознании и речи не может быть, — состояние, кото­рое можно поэтому квалифицировать как

психический процесс, оказывающий в данных условиях ре­шающее влияние на содержание и течение сознательной пси­хики.

Но значит ли это, что мы допускаем существование обла­сти «бессознательного» и, таким образом, расширяя пределы психического, находим место и для отмеченных в наших опы­тах психических актов? Конечно нет! Ниже, когда мы будем говорить специально о проблеме бессознательного, мы пока­жем, что в принципе в широко известных учениях о бессо­знательном обычно не находят разницы между сознательны­ми и бессознательными психическими процессами. И в том и в другом случае речь идет о фактах, которые, по-видимому, лишь тем отличаются друг от друга, что в одном случае они сопровождаются сознанием, а в другом — лишены такого со­провождения; по существу же содержания эти психические процессы остаются одинаковыми: достаточно появиться со­знанию, и бессознательное психическое содержание станет обычным сознательным психическим фактом.

Но в нашем случае речь идет не о такого рода различии между сознательными душевными явлениями и теми специфическими процессами, которые, будучи лишены сознания, протекают вне его пределов. Здесь вопрос касается двух различных областей психической жизни, из которых каждая представляет собой особую, самостоятельную ступень разви­тия психики и является носительницей специфических осо­бенностей. В нашем случае речь идет о ранней, досознательной ступени психического развития, которая находит свое выражение в констатированных выше экспериментальных фактах и, таким образом, становится доступной научному анализу.

Итак, мы находим, что в результате предварительных опытов в испытуемом создается некоторое специфическое состояние, которое не поддается характеристике как какое-нибудь из явлений сознания. Особенностью этого состояния является то обстоятельство, что оно предваряет появление определенных фактов сознания или предшествует им. Мы могли бы сказать, что это состояние, не будучи сознатель­ным, все же представляет своеобразную тенденцию к опре­деленным содержаниям сознания. Правильнее всего было бы назвать это состояние

субъекта, и это потому, что, во-первых, это не частичное содержание сознания, не изолированное психическое содержание, которое противопо­ставляется другим содержаниям сознания и вступает с ними во взаимоотношения, а некоторое

субъекта; во-вторых, это не просто какое-нибудь из содержа­ний его психической жизни, а момент ее

. И наконец, это не какое-нибудь определенное, частичное содержание сознания субъекта, а целостная

его в определенную сторону на определенную активность. Словом, это скорее

субъекта как це­лого, чем какое-нибудь из его отдельных переживаний, —

,

.

Но если это так, тогда все описанные выше случаи иллю­зии представляются нам как проявление деятельности уста­новки. Это значит, что в результате воздействия объектив­ных раздражителей, в нашем случае, например, шаров неоди­накового объема, в испытуемом в первую очередь возникает не какое-нибудь содержание сознания, которое можно было бы формулировать определенным образом, а скорее некото­рое специфическое состояние, которое лучше всего можно было бы характеризовать как

субъекта в опреде­ленном направлении.

Эта установка, будучи целостным состоянием, ложится в основу совершенно определенных психических явлений, возникающих в сознании. Она не следует в какой-нибудь мере за этими психическими явлениями, а, наоборот, можно сказать, предваряет их, определяя состав и течение этих яв­лений.

Для того чтобы изучить эту установку, было бы целесооб­разно наблюдать ее достаточно продолжительное время. А для этого было бы важно

,

ее в необходимой степени. Этой цели служит

пред­ложение испытуемому наших экспериментальных раздра­жителей. Эти повторные опыты мы обычно называем

или просто

а самую установку, возникающую в результате этих опытов,

.

Чтобы подтвердить высказанные здесь нами предположе­ния, дополнительно были проведены следующие опыты. Мы давали испытуемому нашу обычную

или, как мы будем называть в дальнейшем,

се­рию — два шара неодинакового объема.

Новый момент был введен лишь в критические опыты. Обычно в качестве критических тел испытуемые получали в руки шары, по объему равные меньшему из установочных. Но в этой серии мы пользовались в качестве критических ша­рами, которые по объему были больше, чем больший из уста­новочных, Это было сделано в одной серии опытов, В другой серии критические шары заменялись другими фигурами — кубами, а в оптической серии опытов — рядом различных фигур.

Результаты этих опытов подтвердили высказанное нами выше предположение; испытуемым эти критические тела ка­зались неравными — иллюзия и в этих случаях была налицо.

Раз в критических опытах в данном случае принимала участие совершенно новая величина (а именно шары, кото­рые отличались по объему от установочных, были больше, чем какой-нибудь из них), а также ряд пар других фигур, от­личающихся от установочных, и тем не менее они восприни­мались сквозь призму выработанной на другом материале установки, то не подлежит сомнению, что материал установоч­ных опытов не играет роли и установка вырабатывается лишь на основе

которое остается постоянным, как бы ни менялся материал и какой бы чувственной модаль­ности он ни касался.

Еще более яркие результаты получим мы в том же смыс­ле, если проведем на этот раз не критические, как выше, а ус­тановочные опыты при помощи нескольких фигур, значи­тельно отличающихся друг от друга по величине[5].

Например, предлагаем испытуемому тахистоскопически, последовательно друг за другом, ряд фигур: сначала тре­угольники — большой и малый, затем квадраты, шестиуголь­ники и ряд других фигур попарно в том же соотношении.

Словом, установочные опыты построены таким образом, что испытуемый получает повторно лишь определенное со­отношение фигур: например, справа — большую фигуру, а слева — малую; сами же фигуры никогда не повторяются, они меняются при каждой отдельной экспозиции.

Надо полагать, что при такой постановке опытов, когда постоянным остается лишь соотношение (большой — ма­лый), а все остальное меняется, у испытуемых вырабатыва­ется установка именно на это соотношение, а не на что-ни­будь другое. В критических же опытах они получают пару равных между собой фигур (например, пару равных кругов, эллипсов, квадратов и т. п.), которые они должны сравнить между собой.

Каковы же результаты этих опытов? Остановимся лишь на тех из них, которые представляют непосредственный ин­терес сточки зрения поставленного здесь вопроса. Оказыва­ется, что, несмотря на непрерывную меняемость установоч­ных фигур, при сохранении нетронутыми их соотношений, факт обычной нашей иллюзии установки остается вне всяко­го сомнения. Испытуемые в ряде случаев не замечают равен­ства критических фигур, причем господствующей формой иллюзии и в этом случае является феномен контраста.

Нужно, однако, отметить, что в условиях абстракции от конкретного материала, т. е. в предлагаемых вниманию чита­теля опытах, действие установки оказывается, как правило, менее эффективным, чем в условиях ближайшего сходства или полного совпадения установочных и критических фигур. Это, однако, вовсе не означает, что в случаях совпадения фигур установочных и критических опытов мы не имеем дела с задачей оценки соотношения этих фигур. Задача по суще­ству и в этих случаях остается та же. Но меньшая эффектив­ность этих опытов в случаях полной абстракции от качествен­ных особенностей релятов становится понятной сама собою.

Подводя итоги сказанному, мы можем утверждать, что вскрытые нами феномены самым недвусмысленным образом указывают на наличие в нашей психике не только сознатель­ных, но и

процессов, которые, как выясняет­ся, мы можем характеризовать как область наших

9. Проблема восприятия по контрасту. В связи с этим возникает вопрос, который необходимо должен быть разре­шен прежде, чем окончательно признать, что в этих опытах дело касается действительно наших установок.

Когда речь идет об установке, предполагается, что это определенное состояние, которое как бы предваряет решение задачи, как бы заранее включает в себя направление, в кото­ром задача на деле должна быть разрешена. В наших опытах установка вычленяется в процессе предварительных или подготовительных экспозиций в направлении того, что, на­пример, шар слева должен быть больше, чем шар справа; но предлагаемая затем критическая экспозиция эксперимен­тальных шаров показывает, что это предположение очень ча­сто не оправдывается. Напротив, получается совершенно обратное: шар слева кажется не больше, чем шар справа, а наоборот, он кажется заметно меньше. Таким образом, факт иллюзий контраста, столь частых в наших опытах, ставит под сомнение наше предположение, что в них — в этих опытах — исследуется именно установка, а не что-либо другое.

Спрашивается, как понять факт возникновения иллюзий, контрастных установке, предполагаемой в наших опытах. Прежде всего, по-видимому, не должно быть никакого сомне­ния в том, что в этих опытах мы имеем дело действительно с активностью установки. Дело в том, что, как мы уже указы­вали выше, факт возникновения иллюзий обусловливается исключительно опытами с неравными объектами, предше­ствующими экспозиции равных критических объектов. Без этих предшествующих экспозиций иллюзии обычно не быва­ет. Следовательно, не остается сомнения, что эти экспозиции и являются необходимым условием возникновения иллю­зии, и единственное, что мы можем в данном случае допу­стить, так это факт выработки в субъекте, под влиянием повторных установочных опытов, готовности восприятия все тех же неравных объектов. Не было бы никакого сомнения, что готовность эту можно трактовать именно как установку, если бы мы имели здесь не феномен контраста, а явление ас­симиляции, созвучной с ней.

Специальные опыты, которые были поставлены у нас для проверки этой возможности, заключались в следующем: ис­пытуемые получали в качестве установочных объектов кру­ги, которые чем дальше в ряду, тем больше отличались друг от друга по размерам площади: мы начинали с экспозиции кругов в 25 и 26 мм в диаметре, за этим следовали круги 24 и 26 мм и, наконец, круги в 22 и 26 мм.

Результаты этих опытов суммированы в табл. 5 (в процен­тах).

1

Мы видим, что реакции, которые даются нашими испыту­емыми на воздействующие раздражения, не одинаковы в том смысле, что они являются частью ассимилятивными и час­тью — контрастными (не считая случаев оценки их равны­ми). Интерес представляет распределение этих реакций. Мы видим, что они тем больше отличаются друг от друга в коли­чественном отношении, чем сильнее разница между устано­вочными объектами, и притом — и это особенно интересно — это различие распределяется для обоих видов реакций в про­тивоположных направлениях: чем больше разница между этими кругами, тем выше показатели явлений контраста по сравнению с явлениями ассимиляции, и наоборот, чем ниже разница между установочными фигурами, тем выше число случаев ассимиляции. Причем нужно особенно подчеркнуть, что в наших опытах встречается соотношение размеров уста­новочных фигур, которое оказывается особенно преимуще­ственным для выявления именно феномена ассимиляции. Это соотношение кругов в 25 и 26 мм в диаметре. При этом соотношении число ассимиляции равно 68% всех случаев. Вообще следует иметь в виду, что чем ниже разница в вели­чине установочных фигур, тем выше число ассимилятивных восприятий. Эго наблюдение интересно в данном случае в том смысле, что не подлежит сомнению, что в наших опытах мы имеем дело именно с установкой, которая, по существу, может действовать непосредственно лишь ассимилирующим образом.

Но, с другой стороны, в этих же опытах мы имеем дело не только с ассимиляциями. Наоборот, число случаев контраст­ных восприятий здесь вовсе не редкое явление. Более того, в преобладающем большинстве случаев, а именно при сравни­тельно высоких разницах в объеме установочных объектов, эти феномены начинают занимать не только преобладающее, но и исключительное место: бывает, что в этих условиях слу­чаев ассимиляции почти вовсе не встречается. Это обстоя­тельство ставит перед нами задачу выяснить, как возможно, что при наличии установки определенного направления мы получаем столь большое число случаев, контрастных этой установке.

Если допустить, что восприятия по контрасту особенно часто появляются в тех случаях, в которых между установоч­ными объектами констатируется явно большое различие с какой-нибудь определенной стороны, то следует полагать, что в этих условиях как раз и выступает активность фактора, затрудняющего реализацию наличной установки. Когда на испытуемого повторно воздействуют два резко отличающих­ся друг от друга объекта, то, очевидно, это вырабатывает в нем соответствующую установку — готовность получать в руки именно резко отличные друг от друга объекты. Но вот он получает в руки равные по объему предметы. Это обстоя­тельство, следует полагать, настолько сильно отличается от того, к чему у испытуемого выработана установка, что он не оказывается уже в состоянии воспринять его на основе этой установки. Естественным результатом этого может быть лишь одно: испытуемый должен ликвидировать эту явно не­подходящую установку и попытаться воспринять действую­щее на него впечатление адекватно. Но если мы допустим, что вообще не существует никаких восприятий без наличия соответствующих установок, то станет понятно, что вместо ликвидированной неадекватной установки у субъекта долж­на возникнуть новая, более адекватная ситуации установка. Мы находим, что это становится возможным лишь спустя не­которое время. А до того новая установка, возникающая вза­мен существующей, явно несоответствующей установки, оказывается противоположной этой последней и испытуе­мый воспринимает ситуацию на основе этой объективно не обоснованной, но и не фиксированной противоположной установки. Однако эта последняя замирает сравнительно быстро и у испытуемого постепенно закрепляется установка, дающая возможность адекватного восприятия действующих на него раздражителей. Так протекает процесс постепенного приспособления испытуемого к воздействующим на него впечатлениям[6].

Эти предположения относительно происхождения случа­ев контрастных восприятий могут показаться несколько ис­кусственными. Однако существуют дополнительные сообра­жения, которые говорят в их пользу, и нам необходимо кос­нуться их здесь.

Дело в том, что проблематичным в данном случае являет­ся сам факт контрастного восприятия. В самом деле, откуда этот контраст, когда действие установки должно быть по су­ществу связано лишь с ассимилирующим влиянием? Суще­ственным в этом случае является то обстоятельство, что в этих опытах мы имеем дело с явлениями количественных отношений: задача здесь заключается всюду в сравнении яв­лений в отношении силы давления, веса, объема и т. п., т. е. со стороны моментов, которые могут быть выражены в ко­личественных показателях. Но известно, что контрастность свойственна лишь явлениям количества, к другой какой-нибудь сфере действительности эта категория обычно не при­меняется. Поэтому если мы попытаемся исследовать уста­новку в сфере не количественных, а качественных отноше­ний, то, быть может, там перед нами откроется совершенно иная картина.

В дальнейшем изложении мы не раз будем иметь случаи говорить относительно фактов установки по отношению к миру качественно отличающихся друг от друга явлений. Я здесь назову однн из экспериментальных способов изуче­ния фактов этой категории!

Если дать испытуемому привыкнуть читать, скажем, текст на латинском языке, а затем через некоторое время предложить ему урывками какие-нибудь русские слова, но составленные из букв, общих с латинским шрифтом (напри­мер, вор), то окажется, что испытуемый в течение некоторо­го времени и эти русские слова будет читать как латинские.

Нет сомнения, что здесь в процессе чтения латинских слов у испытуемого активируется соответствующая установ­ка — установка читать по-латыни, и, когда ему предлагают русское слово, т. е. слово на хорошо понятном ему языке, он читает его, как если бы оно было латинское. Только через некоторый промежуток времени испытуемый начинает заме­чать свою ошибку.

Из этих опытов становится ясным, что при разрешении задачи, которая здесь стоит перед испытуемым, случаи воз­никновения явлений контраста исключены совершенно и ис­пытуемый проходит все ступени приспособления к адекват­ному чтению, исключая ступень восприятий по контрасту.

Таким образом, мы находим, что факт проявления уста­новки в опытах на задачи качественного содержания делает бесспорным, что и в количественных опытах, в которых речь идет о феноменах контраста, мы имеем дело с активностью все той же установки.

Следовательно, можно считать, что установка относится к той категории фактов действительности, которая находит возможность проявления в самых разнообразных условиях: установка к оценкам «больше» или «меньше» или вообще ко­личественных отношений этого рода может быть вызвана всюду, где только имеют место эти отношения, точно так же как и установка на качественные особенности.

О методе изучения установки

Мы убедились, что в основе изложенных выше явле­ний иллюзий лежит некоторое специфическое состояние, ко­торое нужно характеризовать как установку активно дей­ствующего субъекта; все они — эти иллюзии — представля­ют собой иллюзии установки.

Но если допустить это, то перед нами сейчас же встанет вопрос более общего характера, вопрос не только о том, что является основой определенной группы психических явле­ний — узкого круга наших иллюзорных переживаний, а прежде всего вопрос о природе этой основы — о психологии самой установки. И вот все дальнейшее изложение посвяща­ется этому вопросу. Важнейшая задача, возникающая сейчас перед нами, это задача установления метода нашего исследо­вания.

В предыдущем изложении мы познакомились с экспери­ментами, давшими нам возможность выявить ряд разновид­ностей иллюзий установки. И вот возникает вопрос, можем ли мы успешно использовать этот же метод и для более или менее полного изучения проблемы установки вообще.

Прежде всего нужно иметь в виду, что перед нами стоит вопрос об изучении не какого-нибудь отдельного психиче­ского факта, а того специфического состояния, которое я на­зываю

Как мы увидим ниже, для возникновения этой последней достаточно двух элементарных условий — какой-нибудь актуальной потребности у субъекта и ситуации ее удовлетворения. При наличии обоих этих условий в субъекте возникает установка к определенной активности. То или иное состояние сознания, то или иное из его содержа­ний, вырастает лишь на основе этой установки. Следователь­но, мы должны точно различать, с одной стороны, установ­ку, а с другой — возникающее на ее базе конкретное содер­жание сознания. Установка сама, конечно, не представляет собой ничего из этого содержания, и понятно, что характери

Предложим теперь субъекту с такой фиксированной уста­новкой пережить, скажем, воспринять содержание, лишь в незначительной степени отличающееся от того, что он пере­живает обычно на базе этой установки. Что же получится в этом случае? Из наших опытов мы знаем, что такого рода содержание, вместо того чтобы актуализировать новую, адек­ватную ему установку, переживается всегда на базе уже имеющейся фиксированной установки. Следовательно, мы можем сказать, что одна и та же фиксированная установка может лежать в основе одинакового переживания ряда раз­личных, но близко стоящих друг от друга объективных со­держаний. Установка в этом случае обусловливает

в переживаниях ряда сравнительно незначительно различных ситуаций. В наших опытах это находит свое вы­ражение в факте иллюзорных восприятий двух равных раз­дражителей (например, равных шаров) неравными, в факте, который выступает обычно в наших критических опытах и остается в силе более или менее продолжительное время, пока фиксированная установка не заглохнет и не даст воз­можности актуализироваться новой, на этот раз уже адекват­ной ситуации установке.

Значит, несомненно, пока имеется налицо факт этого ил­люзорного переживания, мы имеем право говорить об актив­ности лежащей в его основе фиксированной установки, и в зависимости от того, как протекает это переживание, у нас открывается возможность судить об особенностях этой уста­новки, следить за процессом ее протекания.

Таким образом, мы видим, что наблюдение иллюзии от­крывает нам возможность изучения установок, лежащих в основе этих переживаний. Правда, установки эти могут быть лишь фиксированными, но, во-первых, именно они представ­ляют для нас особенный интерес, поскольку являются обыч­ными основами человеческого опыта, и, во-вторых, они не имеют в себе ничего существенно нового сравнительно с ак­туальными установками, возникающими на базе новых ситу­аций и потребностей субъекта, а потому в известной мере за­меняют возможность изучения и этих актуальных установок.

Некоторые из догматических предпосылок традиционной психологии

Прежде чем обратиться к исследованию проблемы установки, займемся сначала анализом догматически допу­щенных предпосылок традиционной психологии, исключаю­щих саму возможность постановки этой проблемы. В данном случае мы имеем в виду, во-первых, проблему непосред­ственной связи между сознательными психическими явлени­ями и, во-вторых, проблему эмпирического характера этой связи.

1. О постулате непосредственности. Современная бур­жуазная

, как мне

базируется на предварительно не проверенной, критически не осознан­ной, догматически воспринятой предпосылке, смысл кото­рой заключается в положении о том, будто объективная действительность

и сразу влияет на созна­тельную психику и в этой непосредственной связи определя­ет ее деятельность. На основе этой предпосылки возникает ряд ничем не обоснованных, ложных проблем и бесплодных попыток их разрешения.

Попытаемся ближе охарактеризовать эту

предпосылку традиционной психологии.

Быстрому и плодотворному развитию естественных наук, между прочим, в значительной степени содействовало и то обстоятельство, что с самого начала здесь господствовала точка зрения, которая впоследствии была сформулирована некоторыми из ученых как принцип «замкнутой каузаль­ности».

Смысл этого принципа в данном случае заключается в признании того, что физическое следствие может быть активировано действием лишь физической причины, что между этими явлениями можно констатировать лишь нали­чие прямой или

связи, что для воздействия одного из них на другое нет никакой необходимости искать в качестве посредствующего члена какое-нибудь иное явле­ние, которое не принадлежало бы к категории явлений физических. Нужно полагать, что сравнительно быстрый темн развития естественных наук, характеризующий наше время, был бы вовсе невозможен, если бы не было уверен­ности, что физические явления находятся в непосредствен­ной связи друг с другом и определяются в процессе этой взаимной связи.

Итак, быстрый темп развития в области естественных наук в значительной степени базируется на признании фак­та непосредственной связи между физическими явлениями. Her ничего удивительного, что этот же принцип непосред­ственной связи явлений был перенесен и в сферу других наук в надежде, что это обстоятельство сделается основой такого же успешного темпа развития и в этих областях знания.

Нет сомнения, что явления психической жизни создают некоторое затруднение для признания принципа непосред­ственной связи между ними. Ведь они имеют смысл, посколь­ку опосредствуют нам особенности внешней ситуации, кото­рая сама не является фактом психической действительности. Несмотря на это, и в психологии была сделана попытка по­ложить в основу ее исследований все тот же принцип непо­средственной связи явлений, в этом случае — принцип непо­средственной связи между самими психическими явления­ми. Согласно этой точке зрения, причины изменений в мире этих явлений следовало бы искать не где-нибудь за ними, а в них же самих, полагая, что психические явления обусловли­ваются психическими же причинами.

Теоретическое обоснование этой точки зрения дано «в принципе замкнутой каузальности природы», формулиро­ванной Вундтом.

Как известно, Вундт полагал, что психические следствия имеют в своей основе активность психических же причин. Но фактически эту точку зрения применяли в науке и до Вундта. Гербарт, например, всю психическую жизнь, все ее содержание пытался объяснить фактами взаимодействия представлений. Характерно, что, но Гербарту, эти взаимодей­ствия имеют чисто механический характер: сильное пред­ставление одолевает менее сильное и гонит его из пределов сознания. Поэтому вопрос о том, что является в каждый дан­ный момент содержанием нашей психики, всецело зависит от отношений со стороны интенсивности между отдельными представлениями, имеющимися в каждый данный момент у субъекта. Ясно, что у Гербарта речь шла о

представ­лений.

Еще определеннее, быть может, представлен принцип не­посредственности в учениях

психо­логии. Согласно основным положениям представителей это­го течения, все содержание нашей психики определяется на основе непосредственной связи, ассоциации между нашими представлениями: достаточно появиться в сознании одному из членов этой связи, чтобы за ним последовало бы появле­ние и другого, в каком-нибудь смысле связанного с ним пред­ставления. Отсюда понятно, что, согласно убеждениям ассоциационистов, все содержание нашей психической жизни базируется на ассоциациях, закрепленных между психиче­скими явлениями, — психические следствия вырастают на основе психических причин, психические процессы и явле­ния действуют на психическую же сферу действительности.

Вундт, который, как известно, стоит в оппозиции как к психологии Гербарта, так и к ассоциационистической психо­логии, не только продолжает практически базироваться на позициях непосредственности, но и пытается дать им неко­торое философское обоснование. Он полагает, что един­ственно бесспорное наблюдение, которое имеется у челове­ка, это наблюдение над единством сознания, т. е. над непо­средственной взаимной связью психологических явлений между собой: психические процессы сами связаны взаимно друг с другом, сами оказывают непосредственно взаимные влияния друг на друга. Психология как эмпирическая наука должна, по мнению Вундта, целиком базироваться на этих бесспорных фактах и пытаться объяснить интересующие ее явления, исходя из этих фактов. Это значит, что она должна полагать в основе явлений психики причины психического же характера; словом, искать объяснения психических фак­тов всецело внутри границ психической жизни. Всякую попытку оставить эти границы для того, чтобы искать объяс­нения психических явлений вне этих последних, следует счи­тать, по Вундту, ненаучной и потому непродуктивной попыт­кой. Следовательно, психика, по представлению Вундта, дол­жна быть понимаема как совокупность закономерно друг на друга действующих и взаимно связанных между собой созна­тельных явлений.

Эта точка зрения остается в силе в буржуазной психоло­гии и по настоящее время. Одна из наиболее влиятельных современных психологических теорий,

, определенно продолжает стоять на той же точке зрения непо­средственности взаимной связи психических явлений. Основ­ное положение этой психологической теории заключается в следующем: в сфере наших переживаний не частичные про­цессы оказывают влияние друг на друга и, таким образом объединяясь, создают сложные переживания, а, наоборот, именно эти последние определяют собой мир отдельных пси­хических процессов, протекающих в нашем сознании. Но ведь оба эти процесса, как сложные целые, так и частичные, составляют мир психических явлений, и, следовательно, про­блема психической причинности разрешается, согласно принципам гештальттеории, все так же на основе признания идеи непосредственной взаимной связи сознательных психи­ческих процессов между собой. Мы видим, идея непосред­ственности связи сознательных психических явлений и здесь остается в силе.

Но существует и другое направление в современной пси­хологии, которое не признает принципа параллелизма меж­ду физическим и психическим феноменами — принципа, ле­жащего в основе указанных выше теорий. Оно допускает воз­можность взаимодействия между явлениями физическими и психическими. Согласно этой теории, ничто не мешает нам считать, что причинная связь может существовать и между этими двумя категориями явлений: физическое, воздействуя на психическое, вызывает в нем ряд процессов, и наоборот.

Однако точка зрения непосредственности и в этом случае остается в силе. Здесь допускается факт наличия прямой, непосредственной связи даже между такими разнородными яв­лениями, как явления физические и психические. Так называемые теории взаимодействия отличаются от параллелистических не в чем-нибудь основном и принципиальном, а лишь в производном и второстепенном: мысль о непосред­ственном характере связи между этими явлениями в обеих этих теориях остается догматически принятым постулатом.

Но общепризнано, что человек, так же как и вообще все живое, достигает наличной в каждый данный момент ступе­ни своего развития лишь в процессе взаимодействия со сре­дой. Однако с точки зрения теории непосредственности это утверждение не выражает действительного положения ве­щей. Наоборот, оно полагает, что, в сущности, не человек, а психика его находится во взаимоотношениях со средой, что она представляет собой направляющую силу, что всю исто­рию человека создает она — эта психика. Это чисто идеали­стическое утверждение очень характерно для всей буржуаз­ной психологии, и интересно, что оно принадлежит к числу ее кардинальных основных положений.

Конечно, попытка совершенно игнорировать субъекта и строить науку о психической жизни человека без всякого участия с его стороны, как это делала традиционная психо­логия, не могла остаться незамеченной со стороны даже бур­жуазных мыслителей. И вот еще Гегель совершенно опреде­ленно поставил этот вопрос и попытался разрешить его как мог. Он утверждал, что субъект представляет собой «созна­ние или самосознание» и ничего более. Таким образом, гово­ря о факте взаимоотношения психики с окружающей средой, он хотел сказать, что субъектом этих взаимоотношений яв­ляется человек, поскольку он ничего, кроме «сознания или самосознания», собой не представляет.

В том же смысле пытается разрешить эту проблему и Вундт. Он утверждает, что с точки зрения научной психоло­гии субъект представляет собой лишь совокупность психи­ческих явлений. Мыслить субъекта в ином понимании озна­чало бы, по его мнению, восстановить в науке старое понятие о субстанции, что нисколько не подвинуло бы нас вперед в деле научного изучения фактов психической жизни. Таким образом, мы видим, что и Вундт формулирует свое отноше­ние к интересующей нас здесь проблеме с позиций идеали­стической философии.

Наибольший интерес с точки зрения стоящей перед нами проблемы представляет позиция В. Штерна. Принципы его «персоналистической» психологии в основном плохо согла­суются с попытками сведения понятия персоны — этого ос­новного понятия его философских и психологических по­строений — к идее той же совокупности психических фактов. Тем не менее, несмотря на ряд отступлений, он в конце кон­цов все же принужден вернуться к идее связи психических процессов, регулируемых персоной. Так как у него вовсе не имеется точных указаний на фактическую действительность еще чего-либо иного (кроме обычных психических феноме­нов), могущего составить содержание понятия персоны, он, по существу, принужден ограничиться лишь этими феноме­нами, с прибавлением к ним тех же дополнительных опреде­лений, которые взяты исключительно из арсенала метафизи­ческих понятий, не имеющих действительного значения для науки. Ввиду отсутствия в системе Штерна позитивного со­держания понятия личности, он принужден пользоваться при ее характеристике лишь обычными психологическими понятиями.

Таким образом, мы видим, что общепризнанным принци­пом традиционной психологии является положение о непосредственности характера связи между обычными психиче­скими или между психическими и физическими процессами.

2. Эмпиристический постулат. К ряду таких же малопроверенных предпосылок эмпирической психологии относит­ся положение, согласно которому в основу человеческой жизни следует полагать наличие некоторого чисто эмпиристического принципа, регулирующего всю жизнь и поведе­ние живого существа. Смысл этого эмпиристического прин­ципа сводится к следующему: между живым организмом и средой следует предположить в принципе наличие глубокой пропасти, которая не дает живому организму возможности

пользоваться данными этой среды. Для того чтобы живое существо могло выделить в среде что-нибудь для него необходимое, что-нибудь подходящее для удовлет­ворения его потребностей, для этого оно должно обратиться к ряду «проб и ошибок» и продолжать эти «пробы и ошиб­ки» до тех пор, пока случайно не натолкнется на что-нибудь подходящее для удовлетворения его потребности. Всю исто­рию жизни такого животного нужно представлять себе по образу поведения в экспериментальном лабиринте, в кото­ром, например, крыса обычно ориентируется именно в ре­зультате целого ряда «проб и ошибок». С этой точки зрения среда, в которой приходится жить животному, представляет собой громадный лабиринт, в котором удается ориентиро­ваться в какой-то степени лишь в результате большого коли­чества проб, сопровождающихся не менее большим количе­ством ошибок. Условия и образ жизни животных на данных ступенях их развития представляют собой продукт длинно­го ряда «проб и ошибок», совершенных в не менее длинном ряду предшествующих поколений.

Такова эмпиристическая предпосылка современной бур­жуазной психологии. Нетрудно было бы показать, с какой исключительностью господствует эта точка зрения в совре­менной науке. Однако я не думаю останавливаться здесь на этом. Я хочу лишь обратить внимание читателя на то, что в наше время была сделана попытка с тем, чтобы хоть несколь­ко смягчить безусловное господство этой эмпиристической предпосылки в нашей науке. В данном случае я имею в виду учение представителей гештальттеории об особой форме на­шего познавательного отношения к действительности, кото­рую они называют Einsicht (insight). Особенно останавлива­ется на этом понятии Кёлер, который, кажется, впервые и ввел его в науку. Он отмечает наличие этого познавательно­го пути у антропоидов, которым нужно было разрешить спе­циально для них построенную задачу на овладение кормом, находящимся в их поле зрения. Антропоиды сразу овладева­ли задачей, после некоторого числа неудачных опытов они ее разрешали «раз и навсегда», без постепенно подвигающихся вперед попыток ее разрешения. По мнению Кёлера, в данном случае мы имеем дело не с процессом постепенного прибли­жения животного к возможности овладения задачей, а с фак­том сразу открывшегося ему способа ее разрешения. Он счи­тает, что в этом случае мы имеем дело с актом своеобразного

(Einsicht) способа решения задачи животным, отличающегося от дискурсивного пути мышления, свой­ственного человеку.

Более близкой характеристики Einsicht, могущей открыть ее истинное содержание, автор по существу не пытается дать, и в дальнейших исканиях по этому вопросу не оказывается ничего существенного, что можно было бы положить в осно­ву понятия об этом своеобразном «способе мышления». Поэтому-то в настоящее время совершенно определенно наблю­дается в науке ряд попыток сведения Einsicht к явлению обычных познавательных процессов.

В таком исходе научного мышления о природе Einsicht в наших условиях нет. собственно, ничего неожиданного. Поскольку в распоряжении психологической науки находятся покалишь мысли о наличии обычных явлении нашего созна­ния, в данном случае о наших обычных познавательных про­цессах, ничего общего не имеющих с Einsicht, трудно себе представить, чтобы наблюдения в этом роде нашли бы себе адекватную квалификацию.

Но если допустить, что, помимо обычных явлений созна­ния, у нас имеется и нечто другое, что, не являясь содержа­нием сознания, все же определяет его в значительной степе­ни, то тогда перед нами открывается возможность судить о явлениях или фактах, подобных Einsicht, с новой точки зре­ния, а именно; открывается возможность обосновать наличие этого «другого» и, что особенно важно, вскрыть в нем опре­деленное реальное содержание.

Если признать, что живое существо обладает способнос­тью реагировать в соответствующих условиях активацией установки, если считать, что именно в ней — в этой установ­ке — мы находим новую сферу своеобразного отражения дей­ствительности, о чем мы будем говорить подробнее ниже, то тогда станет понятным, что именно в этом направлении и следует искать ключ к пониманию действительного отноше­ния живого существа к условиям среды, в которой ему приходится строить свою жизнь.

Основные условия деятельности

Мы должны исходить из мысли о наличии двух ос­новных условий, без которых акты поведения человека или какого-либо другого живого существа были бы невозможны» Это прежде всего наличие какой-либо

у субъек­та поведения, а затем и

в которой эта потребность могла бы быть удовлетворена. Это — основные условия воз­никновения всякого поведения, и прежде всего установки к нему. Нам необходимо ближе познакомиться с этими условиями.

1. Потребность. В науке нередко приходится встречать­ся с термином «потребность». Особенно часто используется он в экономических науках. Здесь, однако, мы не думаем лишь о том значении, которое мыслится в понятии потреб­ности специально с позиций экономических наук, В данном случае мы имеем в виду самое широкое значение этого сло­ва — не только экономическое. Если представить себе, что организм испытывает нужду в чем-нибудь, например в эко­номическом благе, в какой-нибудь другой ценности — прак­тической или теоретической безразлично, в самой активнос­ти или, наоборот, в отдыхе и т. п., то во всех этих случаях можно говорить, что мы имеем дело с той или иной потреб­ностью. Словом, как потребность можно квалифицировать всякое состояние психофизического организма, который, нуждаясь в изменениях окружающей среды, дает импульсы к необходимой для этой цели активности.

При этом нужно помнить, что активность должна быть понимаема в данном случае не только как прием, гарантиру­ющий нам средства удовлетворения потребностей, а одно­временно и как источник, дающий возможность непосред­ственного их удовлетворения.

Дело в том, что необходимо различать два основных рода потребностей — потребности

и потреб­ности функциональные.

В первом случае мы имеем в виду потребности, для удов- летворення которых необходимо что-нибудь субстанцио­нальное, нечто, по получении чего потребность оказывается удовлетворенной. Так, например, состояние голода представ­ляет собой пример определенной субстанциональной по­требности: для того чтобы утолить голод, необходимо иметь, например, хлеб.

Но эта категория еще не исчерпывает всех имеющихся у нас потребностей. Как мы только что отметили, в живом организме намечается стремление к тому или иному виду ак­тивности. В организме констатируется не нужда в чем-либо субстанциональном: он стремится к активности как таковой, он нуждается просто в самой деятельности. Это значит, что естественное состояние живого организма вовсе не заключа­ется в неподвижности. Наоборот, живой организм находит­ся в состоянии постоянной подвижности. Он прекращает ее лишь временно и условно. Это — тогда, когда организм при­нужден обратиться к отдыху, хотя, впрочем, и здесь абсолют­ной приостановки деятельности у него никогда не бывает: органические процессы и в этих случаях, как и во всех дру­гих, продолжают быть активными. В зависимости от усло­вий, в которых приходится жить организму в каждый данный момент, у него появляется потребность к деятельности и функционированию в том или ином направлении. Этого рода потребности мы и называем

потребнос­тями[7].

Эти две основные группы исчерпывают все богатства по­требностей, имеющихся у животных. Но они же служат ос­новными категориями и тех потребностей, какие появляют­ся у человека по мере развития условий его социальной, его культурной жизни. Культура порождает у него ряд новых потребностей, и чем дальше она развивается, тем обширнее становится их круг. В качестве примера потребности, кото­рую можно было бы считать чисто человеческой, можно на­звать

потребность. Правда, в литературе мы нередко имеем случаи, когда речь заходит относительно та­ких, как я думаю, чисто человеческих признаков у животных, в частности у обезьян, каким является, например, любозна­тельность. Но, строго говоря, нет оснований антропоморфизировать даже признаки высших обезьян. Сейчас я хочу лишь отметить, что, бесспорно, в качестве своеобразной груп­пы потребностей, выработавшихся у человека, можно на­звать группу

потребностей.

Но являются ли эти последние чем-либо новым с точки зрения той основной группировки потребностей, которую мы наметили выше? Субстанциональной считать теорети­ческую потребность или функциональной?

Если мы вдумаемся в понятие теоретической потребно­сти, мы найдем, что речь идет здесь о случаях, в которых субъект, стоящий перед теоретическим разрешением задачи,

, прекращает соответствующие манипуля­ции, к которым он прибегает в процессе работы над задачей, и обращает ее, эту задачу, в специальный объект своего раз­мышления. Вот, собственно, перед нами момент объектива­ции (о чем мы будем говорить ниже), за которым начинается процесс теоретического отношения к задаче[8].

Спрашивается: что мы имеем здесь? К какой категории можно отнести потребность, которую мы стремимся удовлет­ворить в этом случае?

Конечно, говорить здесь о функциональных потребностях вряд ля имеются основания. Акты теоретической мысли на­правлены, несомненно, не на цель удовлетворения той или иной функциональной потребности. Они, эти акты, нужны для вполне определенных целей, скажем, для разрешения вопроса о том, в чем, собственно, заключается задача или ка­кие правила было бы целесообразнее всего применить при ее решении. Нет сомнения, что задача теоретического отноше­ния к предмету стоит несравненно ближе именно к этой ка­тегории потребностей, чем к категории функциональных по­требностей. При разрешении задач последней категории нет никакой нужды в теоретической работе: наличная в этих случаях потребность вовсе не требует процессов осознания,

часто необходимых в случаях удовлетворения потребностей субстанциональных. И в этом нет ничего удивительного, по­скольку при удовлетворении субстанциональных потребно­стей всегда может возникнуть вопрос, как и в какой степени данный материал способен удовлетворить наличную потреб­ность. А это уже вопрос, который требует осознания в теоре­тическом плане, прежде чем взяться за его практическое раз­решение.

Таким образом, теоретические потребности возникают лишь в помощь нашим субстанциональным потребностям. Поскольку они рассчитаны всегда на то, чтобы обеспечить удовлетворение этих последних, мы могли бы сказать, что теоретические потребности представляют собой лишь даль­нейшее осложнение субстанциональных потребностей. Не касаясь сейчас высших ступеней развития теоретического мышления, мы можем утверждать, что оно — на начальных стадиях своего развития, во всяком случае, — ничего иного не представляет, как форму дальнейшего осложнения про­цесса удовлетворения субстанциональных потребностей.

Правда, мы знаем немало случаев действий, направлен­ных на удовлетворение функциональных потребностей. Но это бывает обычно лишь при возникновении какого-нибудь из препятствий, затрудняющих нас при выполнении актов, необходимых для удовлетворения этих потребностей. Одна­ко возникающая в данном случае задача — определить, что же является причиной этих затруднений, — это уже задача вов­се не функционального характера. Она является самостоя­тельной задачей, разрешение которой требуется в данном случае в интересах субъекта, настроенного на удовлетворе­ние функциональных потребностей, но — не непосредствен­но, а лишь косвенно, как необходимое условие для достиже­ний его прямых целей.

Коротко говоря, в данном случае мы имеем дело с ситуа­цией, в которой для осуществления прямых целей субъек­та — удовлетворения его функциональных потребностей — предварительно требуется разрешение теоретической зада­чи — выяснения причин, затрудняющих осуществление этих целей.

Таким образом, потребности теоретического характера могут иметь место и в случаях удовлетворения функцио­нальных потребностей, но от этого сами они далеко еще не становятся потребностями функционального содержания.

Итак, мы находим, что одним из основных условий актив­ности субъекта является наличие в нем какой-нибудь опре­деленной потребности, которая может быть субстанциональ­ной или функциональной. На человеческой ступени разви­тия мы становимся свидетелями выступления нового вида потребностей, т. е.

потребности. Но анализ показывает, что она относится скорее к категории субстанци­ональных, чем функциональных потребностей.

2. Ситуация. Необходимым условием появления установ­ки в определенном направлении, кроме потребности, являет­ся и наличие соответствующей ей

. Если ее нет, то нет и установки: без наличия факта совместного и согласо­ванного воздействия ситуации и потребности на субъект нет основания к тому, чтобы в этом последнем образовалась уста­новка и чтобы, следовательно, он был готов к действию.

Конечно, потребность может существовать и вне ситуа­ции, делающей возможным ее удовлетворение. Но в таком случае она не имеет законченного, индивидуально опреде­ленного характера. Она получает его лишь в результате воз­действия наличной ситуации, могущей принести ей удовлет­ворение: потребность конкретизируется, она становится ин­дивидуально определенной потребностью, удовлетворение которой возможно в конкретных условиях данной ситуации лишь при наличии этой последней. Пока такой ситуации нет, потребность продолжает оставаться неиндивидуализированной. Но достаточно появиться определенной ситуации, нуж­ной для удовлетворения этой потребности, чтобы в субъекте возникла конкретно очерченная установка и он почувствовал бы в себе импульс к деятельности в совершенно определен­ном направлении.

Таким образом, для возникновения установки необходи­мо наличие соответствующей ситуации, в условиях которой она принимает вполне определенный, конкретный характер. Следовательно, объективным фактором, определяющим установку, следует считать именно такого рода ситуацию.

Мы видим, что установка создается не на основе наличия одной только потребности или одной только объективной ситуации: для того чтобы она возникла как установка к опре­деленной активности, нужно, чтобы потребность совпала с наличием ситуации, включающей в себя условия для ее удов­летворения.

Здесь было бы интересно коснуться учения Левина о «по­буждающем характере» определенного круга представлений (Aufforderungscharakter). Характер этот выступает, по его мнению, в случаях наших отношений к вещам и явлениям, в которых мы нуждаемся. Когда у нас возникает какая-нибудь потребность, то объекты или явления, имеющие к ней отно­шение, приобретают некоторую силу по отношению к нам: они заставляют нас действовать в определенном направле­нии, они призывают нас к определенным актам деятельно­сти: хлеб влечет голодного к тому, чтобы он схватил и съел его; постель влечет усталого лечь в нее. Но эта побуждающая, эта направляющая сила обнаруживается только в тех случа­ях, в которых субъект имеет соответствующую потребность. Достаточно ее удовлетворить, чтобы вещи и явления потеря­ли эту силу.

Это учение Левина интересно в том отношении, что оно представляет собой результат правильного наблюдения, со­гласно которому вещи и явления, когда они выступают ком­понентами ситуации удовлетворения какой-нибудь актуаль­ной потребности, действительно становятся как бы силой по отношению к субъекту этой потребности: они как бы тянут его к себе в буквальном смысле слова. Но это бывает лишь в тех случаях, когда соответствующая потребность определен­но имеется у субъекта, Левин в этом случае дает фактическое наблюдение, которое соответствует предположению о воз­никновении установки в определенном направлении лишь у субъекта, имеющего определенную потребность, и при нали­чии ситуации, необходимой для ее удовлетворения.

Итак, мы видим, что для возникновения установки в опре­деленном направлении требуются условия субъективного и объективного характера: нужно наличие как потребности, так и ситуации, в которой она может быть удовлетворена.

Это — два основных условия, которые абсолютно необхо­димы для того, чтобы могла возникнуть какая-нибудь опре­деленная установка. Конечно, вне субъективных и объектив­ных условий вообще никакой активности не бывает. Но в данном случае мы утверждаем не только это. Здесь мы хоте­ли бы обратить внимание и на то обстоятельство, что необ­ходимым и действительным условием возникновения уста­новки следует считать как бы некоторое единство обоих этих условий. В нашем случае это единство осуществляется в сле­дующем: потребность, которая имеется в субъекте, становит­ся вполне определенной конкретной потребностью лишь после того, как выясняется объективная ситуация в форме какой-нибудь конкретной ситуации, предоставляющей субъекту возможность удовлетворения данной потребности; оба момента — и ситуация, и потребность — определяются как конкретные факты в связи друг с другом.

Обобщенный характер установки

1. О возможности экспериментального изучения организма как целого. Если мы бросим взгляд на все случаи, в которых выше мы констатировали участие установки, то увидим, что не существует почти ни одной более или менее значительной сферы отношения субъекта к действительно­сти, в которой это участие было бы вовсе исключено. Мы устанавливаем отношения с действительностью в первую очередь через наши рецепторы, и из них наибольшее значе­ние для нас имеют, конечно,

рецепторы, т. е. ре­цепторы, опосредствующие в первую очередь наши зрительные и слуховые впечатления. Констатированные выше нами факты иллюзий объема, а также иллюзии слуха имеют отно­шение к этой категории рецепторов.

Но действие установки касается и так называемых

и из них прежде всего рецепторов так­тильного, а также мускульного чувства. Иллюзии установки, как мы видели, констатируются и в этих чувственных мо­дальностях. Это — прежде всего мюллеровская иллюзия тяжести, а затем и вскрытые нами тактильные иллюзии. Что же касается остальных контактных чувств — вкуса и обоня­ния, — то, нужно полагать, аналогичные иллюзии можно было бы констатировать и в них, но, поскольку они играют сравнительно незначительную роль в наших человеческих отношениях с действительностью, мы могли бы их здесь вов­се не касаться.

Круг разновидностей наших иллюзий далеко еще не огра­ничивается этим. Они встречаются не только при оценках количественных и качественных отношений. Достаточно вспомнить отмеченные нами выше опыты с индифферент­ным шрифтом, чтобы это стало ясным.

Но о чем говорит нам все это?

Если считать, что наши иллюзии в определенных услови­ях возникают во всех модальностях человеческих чувств, то это значит, что иллюзии эти имеют общий характер и что они вовсе не являются иллюзиями, обусловленными особыми условиями деятельности какого-нибудь из наших органов; наоборот, скорее всего, они представляются иллюзиями, ко­ренящимися в закономерностях активности всего организма как целого. Короче говоря, мы должны считать, что в фактах этих иллюзий вскрывается одна из закономерностей дея­тельности живого организма как единого, нераздельного це­лого.

С этой точки зрения кажется бесспорным, что в случаях этих иллюзий мы имеем дело с феноменами, имеющими го­раздо больше значения, чем любые другие феномены, харак­теризующие стимулирующий их живой организм с опреде­ленных частных точек зрения. Нужно полагать, что экспери­менты с этими иллюзиями установки впервые дают нам возможность поставить вопрос об изучении активности жи­вого организма как целого.

2. Проблема иррадиации установки. Если поглубже вглядеться в феномены наших иллюзий, мы увидим, что они в своей основе действительно не должны быть понимаемы как явления локального характера. Правда, Мюллер, а за ним и Ах, как и вообще все современные психологи, которым при­ходится высказываться относительно установки, трактуют ее как один из обычных процессов психики. Но более внима­тельное исследование этих феноменов, как мы увидим ниже, не оставляет сомнения в том, что эта точка зрения устарела и в явлениях установки мы имеем дело, бесспорно, с новой сфе­рой действительности, изучение которой представляет не­сомненно большой интерес для понимания психической жизни вообще.

Специальные опыты, поставленные нами для освещения этого вопроса, вполне подтверждают это предположение.

В основу этих опытов легло следующее соображение: если допустить, что установка представляет обычный локальный процесс, протекающий где-нибудь в определенном месте на­шего психофизического организма, то, ясно, она должна иметь отношение исключительно к тем его сферам, которые принимают непосредственное участие в установочных опы­тах, в то время как другие сферы его должны оставаться совершенно нетронутыми. Так, если установка была активи­зирована, например, в одной левой или правой руке или в од­ном глазу, другие члены пары должны оставаться совершен­но свободными от влияния. Следовательно, для активирова­ния установки и в них должны быть проведены специальные установочные опыты. Но если допустить, что достаточно провести установочные опыты в области одного из глаз или одной из рук, чтобы установка появилась одновременно и в другом члене пары, то это дало бы нам аргумент в пользу предположения, что установка представляет собой скорее целостный, чем узко ограниченный локальный процесс.

Вопрос этот был разрешен в отрицательном смысле в опытах Стефенса. Этот автор нашел, что «моторная» уста­новка, которую он изучал, представляет собой чисто локаль­ный феномен, что она, будучи вызвана в одной руке, здесь и остается, не распространяясь на другой член пары. К тому же, по-видимому, пришел и Ах, который, говоря о необходимо­сти признания специфического вида установки, так называ­емой сенсорной установки, подчеркивает, что моторная уста­новка не распространяется на корреспондирующий орган, чего, по его мнению, нельзя сказать относительно сенсорной установки. Стефенс полагает, что установка должна быть понимаема как процесс периферического характера, и поэто­му нет ничего удивительного в том, что она — эта установ­ка — ограничивается лишь той областью, где она специально была выработана, и не распространяется механически с од­ного из корреспондирующих органов на другой.

Первоначально, когда мы только еще начинали наши ис­следования но иллюзии установки, нам два раза пришлось проверить верность результатов наших опытов по следующе­му поводу. Сначала, в порядке обычной последовательности наших исканий мы провели опыты по вопросу об иррадиации установки на корреспондирующий орган, а именно мы про­водили установочные опыты в одной из рук, скажем, в пра­вой руке; в левую же мы давали равные шары в качестве кри­тических. Результаты опытов, которые суммированы в табл. 6, совершенно недвусмысленно указывают, что уста­новка сама собой, — без специальных для этого органа установочных опытов, — распространяется с одного органа на другой: число иллюзорных восприятий в этом случае в левой руке оказалось выше 83

(табл. 6), а из них 60% составляли иллюзии по контрасту.

1

Таким образом, мы могли не сомневаться, что моторная установка, будучи фиксирована в одном из корреспондиру­ющих органов, автоматически распространяется и на другой орган.

Знакомство с работами Стефенса и Аха, которое последо­вало значительно позднее, побудило меня еще раз повторить эти опыты, с тем чтобы проверить правильность наших дан­ных, суммированных в табл. 6. По моему поручению опыты были проведены одним из моих сотрудников, и полученные в этих опытах результаты суммированы в табл. 7. Здесь мы видим, что наши опыты не ограничиваются данными перехода установки с одной руки на другую, они касаются обоих из возможных случаев — возможности иррадиации с правой руки на левую или с левой на правую. Табл. 7 показывает, что данные этих контрольных опытов целиком подтверждают верность данных, суммированных в табл. 6.

1

Прежде всего интересно отметить, что количество иллю­зорных восприятий в обоих критических опытах одинаково: оно равно как при иррадиации налево, так и при иррадиации направо 88%. Разница касается лишь распределения случа­ев контрастных и ассимилятивных иллюзий.

Но еще интереснее, что эти данные почти полностью со­впадают с данными, суммированными в табл. 6. Особенно это касается числа, наиболее характерного в этих опытах, — чис­ла контрастных иллюзий. Во всяком случае, результаты опы­тов полностью подтверждают наше положение об иррадиа­ции установки с одного из корреспондирующих органов на другой, в этом случае — с одной руки на другую.

В дальнейшей нашей практике вопрос этот, вопрос о воз­можности иррадиации установки с одного органа на другой, считается окончательно разрешенным и мы больше к нему не возвращаемся. Мы ставим опыты лишь по вопросу о степени иррадиации установки в каждом отдельном случае.

Но мы, конечно, должны иметь в виду, что свойство ирра­диации характеризует установку не специально в одной какой-нибудь модальности, оно характеризует ее вообще. Спе­циально с этой точки зрения нами был проведен ряд опытов в различных модальностях наших чувств.

Прежде всего нужно было убедиться, иррадиирует ли уста­новка, выработанная в одном глазу, и на другой глаз. С этой целью мы провели следующую вариацию наших опытов.

Испытуемый закрывает один (например, левый) глаз, а дру­гим фиксирует раздражитель, появляющийся в тахистоскопе. В установочных опытах мы предлагаем ему два круга, от­личающиеся друг от друга по размерам. В критическом же опыте испытуемый получает два равных круга, и на этот раз он должен следить за ними левым глазом и сравнивать их между собой. Таким образом, эти опыты рассчитаны на то, чтобы проверить, распространяется ли установка с одного глаза на другой.

Табл. 8, которая включает в себя данные этих опытов, по­казывает, что факт иррадиации налицо и в этом случае.

1

Таким образом, мы можем заключить, что установка, фик­сированная в одном из парных органов (руки, глаза), иррадиирует и на другой орган, хотя этот последний, по-видимо­му, может быть вовсе отстранен от участия в установочных опытах.

Но сейчас же возникает новый вопрос: ограничивается ли факт иррадиации установки пределами одних лишь коррес­пондирующих органов или же пределы ее распространения значительно шире? Нужно полагать, что этот вопрос должен быть разрешен в положительном смысле, если установка не локальное состояние какой-нибудь отдельной части организ­ма, а состояние его как целого. Поэтому результаты опытов по этому вопросу представляют для нас особенно большой интерес, поскольку они призваны окончательно разрешить интересующую здесь нас проблему.

В одной из серий опытов мы поступаем следующим обра­зом: испытуемый получает в руки 15-25 раз пару деревян­ных шаров: в правую — шар большего объема, а в левую — меньшего. После этих установочных серий мы ставим крити­ческий опыт тахистоскопически: испытуемый должен срав­нить оптически между собой в отношении площади два объективно равных круга. Результаты этих опытов должны разрешить интересующий здесь нас вопрос. Они должны показать, влияет ли установка, созданная в гаптической сфе­ре, на оценку отношений зрительных восприятий, или точ­нее: ограничивается ли фиксированная в руках установка только областью рук или она вовлекает в сферу своего влия­ния и зрительную область. Результаты этих опытов, прове­денных в нашей лаборатории, суммированы в табл. 9.

1

Здесь мы видим, что наши результаты в общем подтвер­ждают предположение о возможности иррадиации установ­ки и на столь отдаленные сферы, как сферы гаптическая и зрительная. Мы находим, что иррадиация имеет место не менее чем в 56,4% случаев. Это достаточно высокая цифра для того, чтобы не сомневаться в фактической достоверности такого рода феномена.

Но этого мало! В этих опытах в роли критических объек­тов выступают фигуры, отличающиеся друг от друга при­близительно на 1-2 мм. А именно, когда в установочных опы­тах шар с большим объемом находится в правой руке, а шар с меньшим — в левой, то в критических направо демонстриру­ют больший (на 1 -2 мм), а налево меньший по величине круг. Несмотря на это обстоятельство, число контрастных иллю­зий, полученных в этих условиях, доходит до 48% всех слу­чаев. Нужно полагать, что этот процент значительно повы­сился бы, если бы исиы гуемые получали в критических опы­тах равные, как обычно, раздражители. Во всяком случае несомненно, что 48% контрастных иллюзий в этих услови­ях — цифра, не оставляющая сомнения в том, что и в данном случае иллюзия представляет собой неоспоримый факт.

Если мы поставим вопрос о возможности иррадиации в обратном направлении, т. е. из зрительной области в гапти- ческую, то из серии опытов, которые были проведены в на­шей лаборатории[9], становится ясным, что иррадиация на­блюдается и в этом случае. Правда, число констатации нера­венства экспериментальных критических объектов здесь, как и вообще в опытах с иррадиацией, сравнительно невысоко, но тем не менее все-таки ясно, что иррадиация установки — в форме преобладания контрастных и ассимилятивных ил­люзий вместе — встречается чаще, чем в 46% всех случаев (табл. 10).

Следует иметь в виду, что в этих опытах Адамашвили, ко­торой и было нами поручено проверить состояние иррадиа­ции установки в ряде чувственных модальностей (от гаптического чувства к оптическому, от мускульного к гаптическому, от оптического к мускульному и наоборот), обычные опыты были уточнены в том смысле, что от испытуемых тре­бовали, чтобы они сосредоточили свое внимание не на мате­риале, при помощи которого производились опыты, а на чи­стом соотношении экспериментальных объектов. А в таком случае, как мы уже имели возможность указать, число ил­люзорных восприятий несколько уменьшается. Вероятно, этим и объясняется факт некоторого снижения числа иллю­зорных показаний в этих опытах. Тем не менее число это все же достаточно высоко для того, чтобы иметь основание реши­тельно говорить о фактах иррадиации наших иллюзцй в раз­личных направлениях.

Далее представляет интерес, иррадиирует ли установка, фиксированная в мускульной сфере, и в гаптику и наоборот, и если это имеет место, то спрашивается, в какой степени. Результаты опытов, проведенных специально с этой целью, представлены в табл. 10.

Мы находим, что показатель иррадиации установки в дан­ном случае достаточно высок: более 53% контрастных и ас­симилятивных иллюзий вместе вовсе не составляют низкой цифры. Это станет еще более бесспорным, если обратить вни­мание на распределение данных нашей таблицы, особенно на число контрастных иллюзий, наиболее показательных в этих количественных опытах,

Далее следует вопрос об иррадиации установки, наоборот, из тактической сферы в мускульную. Та же табл. 10 говорит нам, что и это имеет место, хотя в сравнительно незначитель­ном числе случаев (26,6% контрастных и ассимилятивных иллюзий вместе). Но если обратить внимание на сравнитель­но высокий процент неопределенных ответов (под рубри­кой «?»), то станет понятно, что 26,6% иллюзий в этих усло­виях мы считаем вполне достаточным для того, чтобы утвер­ждать, что иррадиация установки и здесь налицо, как и в обратных этим опытам случаях, в которых, как мы только что видели, число фактов иррадиации доходит до 53% с лишним.

Что касается иррадиации установки с оптической сфе­ры на мускульную, то бросается в глаза, что процент нео­пределенных ответов и здесь очень высок — 53,3. Нужно полагать, что это обстоятельство должно было повлиять на цифры, указывающие на наличие здесь иррадированной иллюзии. Так, общее число случаев иррадиации здесь рав­но 33,2%. Если учесть, что число случаев, в которых иллю­зии не оказалось вовсе, представлено сравнительно низкой цифрой (13,3%), то 33,2% несомненных случаев иррадиа­ции в этих условиях следует расценивать как достаточно высокую цифру.

Если рассмотреть, наконец, данные об иррадиации уста­новки, наоборот,

мускульной сферы в оптическую, то мы увидим, что они стоят на достаточно высоком уровне (табл. 10). Случаев иррадиации здесь в общей сложности бо­лее 53%, тогда как на ее отсутствие указывает лишь сравнитель­но низкая цифра — 26,6%. Это дает нам право определенно утверждать, что созданная на различении тяжести установ­ка, распространяясь и на зрительную сферу, обусловливает восприятие равных объектов как явно неравных.

Таким образом, мы видим, что все эти опыты не оставля­ют сомнения в факте наличия иррадирования установки из одной чувственной области в другую. Получается впечатле­ние, что рассмотренные здесь чувственные модальности, ко­торые в истории становления вида дифференцировались в достаточно определенной степени, в основном все же не утеря­ли своего единства; они и сейчас являются органами единого целого, который пользуется ими как своими служебными ору­диями при разрешении задач, возникающих перед ним.

3.

Сейчас нам необходимо коснуться еще одного свойства установки, свойства, о котором мы уже имели случай говорить выше.

Мы только что видели, что одной из основных особенно­стей установки следует считать ее иррадиацию. Но наряду с этой последней мы открываем в ней еще одну особенность, которая, по-видимому, стоит близко к особенности иррадиировать. Я называю ее

Когда мы вырабатываем в субъекте какую-нибудь фикси­рованную установку, скажем, установку, что шар направо меньше, чем шар налево, то в критических опытах оказыва­ется, что эта установка сохраняет свою силу и по отношению к ряду других предметов, имеющих мало общего с шаром, например по отношению к кубикам, к многогранникам и т. д. Еще ярче проявляется действие установки в тахистоскопических опытах, в которых варьировать фигуры критических опытов значительно легче.

Выше, когда у нас речь шла относительно фактора фигу­ры в действии установки, нам пришлось познакомиться с фактами, родственными тем, которые сейчас нас интере­суют[10].

Мы видели тогда, что фиксированная, например, па раз­ницу площади двух кругов установка ассимилирует ряд критических фигур, которые имеют очень мало общего с кругом. Как мы знаем, это может идти так далеко, что можно утвер­ждать, что установка в этих случаях фиксируется скорее на соотношение вообще, чем на соотношение данных фигур.

4. Установка не является феноменом сознания. Мы показали, что установка, касаясь материала, получаемого субъектом при помощи всех его реципирующих органов, должна быть понимаема не как их специальная функция, а как общее состояние индивида. Факты широкой ее иррадиа­ции и генерализации, на которых мы только что останавли­вались, подтверждают и определяют это положение.

Возникает вопрос: как же понимать это состояние?

Если оно — это состояние установки — представляет со­бой феномен сознания, то тогда придется считать его одним из многих явлений, имеющих в нем место наряду с други­ми. Но мы видели, что установка не может быть отнесена к этой категории явлений. Она должна представлять собой скорее

,

,

.

Для того чтобы получить материал по этому вопросу, луч­ше всего обратиться к помощи эксперимента. Выше мы уже имели случай использовать опыты с постгипнотическим вну­шением[11] для разрешения вопроса о теории ожидания как основы наших иллюзий установки. Мы считаем, что эти же опыты дают нам вполне определенный ответ в первую оче­редь именно на вопрос, который сейчас стоит перед нами.

Мы уже упоминали выше, как протекают эти опыты. Пос­ле того как испытуемый переводится в состояние глубокого гипнотического сна, ему даются в руки шары — один боль­шой, другой малый — с предложением сравнить их друг с другом и сказать, какой из них больше. После значительного числа повторений этих опытов испытуемый выводится из гипнотического состояния в другой комнате и здесь прово­дятся с ним критические опыты, т. е. ему даются в руки оди­наковые шары с предложением сравнить их между собой.

Мы выше, в другой связи, уже упоминали об этих опытах. Но полученные в них результаты представляют большой интерес и с точки зрения занимающего сейчас нас вопроса.

Дело в том, что испытуемые, ничего не зная об установоч­ных опытах, проведенных с ними во время гипнотического сна, в критических опытах все же обнаруживают обычную иллюзию установки: один из шаров, как правило, кажется им почти всегда больше другого, и это — определенно под влия­нием проведенных во время гипнотического сна установоч­ных опытов. Нужно заметить, что, как уже упоминалось выше, несмотря на факт обычной в таких случаях постгипнотической амнезии, мы все же внушали испытуемым, что они не будут помнить, что они делали во время гипнотиче­ского сна. Значит, бесспорно, что испытуемые, несмотря на то что сознательно ровно ничего не помнят об установочных опытах, проведенных с ними во время гипнотического сна, все же оказываются фактически под решающим влиянием этих опытов.

Совершенно ясно, что в результате установочных опытов у испытуемых вырабатывается какое-то состояние, которое, оставаясь вне пределов их сознания, все же сохраняет способ­ность оказывать на него решительное влияние: не будь с ними этих установочных опытов, равные шары критических экспозиций они воспринимали бы, как правило, вполне адек­ватно.

Таким образом, становится бесспорным, что в нас суще­ствует некоторое состояние, которое, само не будучи содержанием сознания, имеет, однако, силу решительно на него действовать. В наших опытах это состояние вырабатывается в результате действия установочных экспозиций, и факт вос­приятия равных критических шаров неравными является за­кономерным результатом активности этого —

— состояния.

Коротко говоря, на основе результатов этих опытов мы можем утверждать, что наши состояния сознания могут про­текать под воздействием не обязательно других сознатель­ных процессов: они могут определяться и такими процесса­ми, которые не имеют определенного места в сознании и, зна­чит, не являются сознательными психическими фактами. Мы должны признать, что, как это бесспорно видно из наших опытов, помимо сознательных психических процессов суще­ствуют и в известном смысле «внесознательные», что, одна­ко, не мешает им играть очень существенную роль. В нашем случае эту роль, как мы видели, играет установка, которую мы предварительно, в состоянии гипнотического сна, фикси­ровали у наших испытуемых. Эта установка в наших опытах ни разу не являлась содержанием сознания. Тем не менее она оказывалась, несомненно, в силах действовать на него: объек­тивно равные шары переживались как определенно нерав­ные.

Таким образом, мы можем утверждать, что наши созна­тельные переживания могут находиться под определенным влиянием наших установок, которые, со своей стороны, во­все не являются содержаниями нашего сознания.

5. Ненужность понятия бессознательного. Это дает нам право утверждать, что в распространенных учениях о боль­шой роли бессознательного в психике человека несомненно имеется какое-то очень существенное основание. Однако ближайшее знакомство с этим учением показывает, что осно­вание это не продумано до конца, и потому вся концепция оказывается малоубедительным и слишком искусственным построением.

Нет сомнения, что наиболее слабым пунктом учения о бессознательном, например у Фрейда, является утвержде­ние, что разница между сознательными и бессознательными процессами в основном сводится к тому, что эти процессы, будучи по существу одинаковыми, различаются лишь тем, что первый из них сопровождается сознанием, в то время как второй не сопровождается сознанием. Что же касается их са­мих, то внутренняя природа и структура их остаются в обо­их случаях одинаковыми.

В таком освещении становится понятным, что бессозна­тельные процессы, которые играют столь существенную роль, например, при психических заболеваниях, могут стать сознательными сначала для психоаналитика, а потом, в оп­ределенных условиях, и для самого больного. По учению психоаналитиков, с переживаниями больного не происходит по содержанию ничего нового, ничего существенного: какое- то содержание не освещалось у него лучами сознания, теперь оно освещается этими лучами, и этого в основном достаточ­но, чтобы больной стал вполне здоровым человеком.

Согласно этому учению, все дело сводится к прошлому больного — к каким-то переживаниям, которые имели или могли иметь место когда-то в сознании, но в первом случае подверглись забвению, а во втором с самого же начала были «вытеснены» оттуда. Кажется, что «осознать» в этом случае означает в основном не более как «вспомнить», И получает­ся впечатление, что забытые содержания сознания продол­жают жить и действовать вне сознания и, таким образом, ока­зывают влияние на поведение субъекта.

Можно утверждать, что наиболее существенным источ­ником, из которого проистекают основные трудности, напри­мер всего учения Фрейда, является именно эта концепция бессознательного. Я думаю, если бы удалось освободить по­нятие бессознательного от обычного для сознательной жиз­ни психического содержания, если бы удалось найти для него иное содержание, которое, по существу, не было бы ради­кально оторвано от связи с психикой, то тогда мы бы полу­чили в руки орудие, которое дало бы нам возможность глуб­же вникнуть в действительное положение вещей.

Мы видели, что понятие установки как раз и представля­ет собой концепт, который больше всего подходит для реше­ния этой задачи. Установка — мы это видели в опытах с постгипнотическим внушением — представляет собой состояние, которое, не будучи само содержанием сознания, все же ока­зывает решающее влияние на его работу. В таком случае на­стоящее положение вещей следовало бы представить себе следующим образом: наши представления и мысли, наши чувства и эмоции, наши акты волевых решений представля­ют собой содержание нашей сознательной психической жиз­ни, и когда эти психические процессы начинают проявлять­ся и действовать» они по необходимости сопровождаются со­знанием. Сознавать поэтому значит представлять и мыслить, переживать эмоционально и совершать волевые акты. Ино­го содержания, кроме этого, сознание не имеет вовсе. Но было бы ошибкой утверждать, что этим исчерпывается все, что свойственно живому существу вообще и особенно чело­веку, не считая его физического организма. Кроме сознатель­ных процессов, в нем совершается еще нечто, что само не является содержанием сознания, но определяет его в значи­тельной степени, лежит, так сказать, в основе этих сознатель­ных процессов. Мы нашли, что это — установка, проявляю­щаяся фактически у всякого живого существа в процессе его взаимоотношений с действительностью. Мы видели из на­ших опытов, что она действительно существует актуально, не принимая форму содержания сознания: она сама протекает вне сознания, но тем не менее оказывает решительное влия­ние на все содержание психической жизни.

Таким образом, мы находим, что учение о бессознатель­ном базируется лишь отчасти на правильном представлении о психической жизни. Оно подчеркивает, по праву, что созна­тельные процессы далеко еще не исчерпывают всего содер­жания психики и что поэтому возникает необходимость при­знания процессов, протекающих вне сознания. Мы видим, что понятие установки, как оно оформилось в результате наших гипнотических опытов, прекрасно подходит под это определение.

В таком случае возникает мысль, что, быть может, без уча­стия установки вообще никаких психических процессов как сознательных явлений не существует, что для того, чтобы со­знание начало работать в каком-нибудь определенном на­правлении, предварительно необходимо, чтобы была налицо активность установки, которая, собственно, в каждом отдель­ном случае и определяет это направление.

Разновидности состояния установки

1. Фиксированная установка. При наличии потреб­ности, которая должна быть удовлетворена, и соответствую­щей ситуации живой организм обращается к

целенаправленной деятельности. Но как мы убедились, эта деятельность в первую очередь зарождается в форме уста­новки, которая в дальнейшем раскрывается в виде доступ­ных наблюдателю внутренних и внешних актов поведения. Сейчас перед нами стоит вопрос, как и в каких формах про­исходит этот процесс зарождения установки.

В наших опытах дело начинается, как правило, рядом эк­спозиций экспериментальных объектов (установочные опы­ты), с тем чтобы затем перейти к критическим экспозициям и показать, как подействовали на них предшествовавшие им установочные опыты.

В чем же заключается роль этих установочных опытов? Выше мы уже говорили относительно феномена фиксации, который является результатом повторного предложения этих опытов испытуемому.

Мы полагаем, что в итоге многократного повторения этих опытов у испытуемого фиксируется установка, возникающая при каждой отдельной экспозиции. Повторение в данном случае, по-видимому, играет решающую роль, оно дает воз­можность зафиксировать возникающую при каждой отдель­ной экспозиции установку. Поэтому эти повторные устано­вочные опыты можно было бы назвать фиксирующими.

Другое дело, как возможно, чтобы повторение в данном случае играло роль фактора, содействующего процессу фик­сации. Этого вопроса здесь мы не будем касаться. Отметим только, что однократной экспозиции установочных объектов в большинстве случаев не бывает достаточно для того, чтобы соответствующая этой экспозиции установка осталась у ис­пытуемого до такой степени доминирующей, чтобы предла­гаемые затем равные объекты воспринимались на ее основе и, следовательно, казались бы неравными. Поэтому число эк­спозиций должно быть увеличено настолько, чтобы можно было говорить о достаточно фиксированной установке.

Фиксация установки может происходить и в следующих условиях: скажем, в условиях какой-нибудь определенной ситуации у меня появилась соответствующая этим условиям установка, которая, повлияв на акт моего поведения, сыгра­ла свою роль и затем прекратила свое действие. Но что же фактически происходит с ней после этого? Исчезает ли она совершенно бесследно, будто ее никогда и не было, или она каким-то образом продолжает существовать, сохраняя спо­собность все же оказывать некоторое влияние на наше пове­дение?

Если верно экспериментально подкрепленное выше поло­жение о том, что установка представляет собой целостную модификацию личности или субъекта вообще, то тогда не вызывает сомнений, что она, сыграв свою роль, сейчас же должна уступить место другой, новой, актуально действую­щей установке. Но это еще не значит, что она-то сама окон­чательно и раз навсегда выходит из строя. Наоборот, в случае, если субъект попадает в ту же ситуацию с теми же намерени­ями, что и раньше, в нем должна возобновиться и прежняя установка заметно быстрее, чем это нужно было бы для воз­никновения новой установки в условиях совершенно новой ситуации. Это дает нам право считать, что раз активирован­ная установка, вообще говоря, не пропадает, то она сохраня­ет в себе готовность снова актуализироваться, лишь только вступят в силу подходящие для этого условия.

Само собой разумеется, готовность эта не всегда одинако­ва. Нужно полагать, что она зависит в значительной мере от степени прочности установки, которая измеряется числом повторных установочных опытов: чем чаще повторяются эти опыты (в пределах оптимума для каждого данного испытуе­мого), тем прочнее фиксируется установка и тем более силь­ная способность актуализации вырабатывается в ней.

С другой стороны, в наших опытах окончательно выясня­ется и то, что существуют единичные случаи действия уста­новки, которые и помимо всякого повторения оставляют по себе значительный след; установки, лежащие в их основе, фиксируются и независимо от повторения установочных

Во всех этих случаях достаточно, чтобы начала действо­вать ситуация, похожая на актуальную, чтобы это оказалось достаточным для активирования установки и направления субъекта в соответствующую сторону.

Таким образом, мы видим, что бывают случаи, в которых, вследствие частых повторений установочных опытов или высокого личностного их веса, установка становится до та­кой степени легко возбудимой, что она актуализируется и в условиях воздействия неадекватных раздражителей, закры­вая этим возможность проявления адекватной установки.

Конечно, нет никакой необходимости, чтобы в условиях действия фиксированной установки адекватная данной си­туации форма установки всегда стушевывалась и заменялась другой, близкой к ней, но все же отличной от нее фиксиро­ванной установкой. Дело в том, что ничто не мешает нам допустить, что могут иметь место и такие случаи, когда субъекту приходится иметь дело с ситуацией, вполне тожде­ственной той, в которой выработалась данная форма фикси­рованной установки. В таких случаях, конечно, актуализиро­ванная фиксированная установка будет вполне совпадать с той, которую для данного случая мы должны считать адек­ватной.

Таким образом, в обычных, не экспериментальных усло­виях жизни мы встречаемся не только со случаями замены адекватной для данной ситуации установки близкой к ней фиксированной, но и с такими, в которых фиксированная ус­тановка оказывается вполне тождественной установке адек­ватной.

С другой стороны, могут иметь место и случаи, в которых к активности пробуждаются не те установки, которые фик­сировались когда-нибудь в течение жизни данного индиви­дуума, а те, которые сделались фиксированными в истории его вида. Мне не раз приходилось в другой связи указывать на факты проявления такого рода активности, например, в жизни ребенка — на факты, относительно которых нельзя сказать, что они обусловлены потребностью получить имен­но средства, реализуемые этой активностью» В жизни ребен­ка часты случаи, когда он обращается к деятельности исклю­чительно потому, что в нем проявляется сильное стремление к ней: в нем пробуждается потребность функционировать, быть активным. Эта потребность, которую я называю функ­циональной тенденцией, нужно полагать, является наслед­ственно приобретенной формой фиксированной установки[12].

2. Диффузная установка. Но установочные опыты не яв­ляются обязательно и во всех случаях фиксированными. В некоторых случаях они играют совершенно другую роль. Дело в том, что бывает редко, чтобы для возникновения какой-нибудь индивидуально определенной установки было бы достаточно одного-единственного случая воздействия си­туации на субъекта. Нужно полагать, что на начальных ста­диях зарождения какой-нибудь новой установки она опреде­ляется как индивидуально очерченный факт не сразу. Стано­вится необходимым более или менее длительный процесс для того, чтобы установка определилась как таковая, чтобы она дифференцировалась, вычленилась как состояние, спе­цифически адекватное для наличных условий поведения.

Мы полагаем, следовательно, что при первом своем за­рождении установка является сравнительно еще не дифференцированным, не индивидуализированным состоянием. И вот для того, чтобы она дифференцировалась как опреде­ленная, адекватная для данных условий, становится необхо­димым повторное предложение соответствующих раздраже­ний. В таких случаях повторение установочных опытов име­ет совершенно определенную, отличную от фиксационных, цель — она направлена на дифференциацию установки.

Это бывает особенно необходимо для зарождения новых, еще незнакомых субъекту установок. Когда в таких случаях начинает действовать на субъекта какой-нибудь новый, впер­вые ему встречающийся объект, то вызываемая им установ­ка должна носить диффузный, малоопределенный характер. Мы можем сказать, что она недостаточно еще дифференци­ровалась и в результате этого субъект не может точно идентифицировать этот объект. Только с течением времени, по мере увеличения числа повторных воздействий того же объ­екта, вызываемая им установка постепенно дифференциру­ется

определяется как установка, специфичная именно для данного случая.

Следовательно, установочные опыты бывают не только

,

.

1. Опыты на возбудимость установки. Не касаясь вопроса о принципиальном значении повторения, мы здесь остановимся на вопросе о роли его в процессе фиксации и дифференциации установки. Как выясняется, есть какая-то, правда не точно установленная, но все же твердая мера по­вторений, необходимая для фиксации установки в каждом отдельном случае. Если мы проследим с этой точки зрения данные отдельных испытуемых, мы получим достаточно бо­гатый материал, который позволит нам установить суще­ствующие в этом отношении различия между ними.

Опыты для этой цели проводятся совершенно просто: после сравнения установочных объектов, скажем, неравных в отношении объема шаров, испытуемый дает показание о со­отношении объемов уже равных (критических) объектов. Это повторяется до тех пор, пока он не покажет, что они рав­ны. Число установочных экспозиций, следовательно, посте­пенно увеличивается, и это продолжается до тех нор, пока у испытуемых не возникает иллюзия о неравенстве объектив­но равных критических раздражителей. Таким образом, мы получаем возможность установить, какое количество устано­вочных опытов необходимо для того, чтобы впервые у нас появилась иллюзия.

На основании данных о количестве установочных опытов, необходимых для появления иллюзии, мы устанавливаем степень

фиксированной установки.

Наши опыты показывают, что испытуемые в значитель­ной степени отличаются в этом отношении друг от друга. Есть случаи, когда достаточно бывает и одного установочно­го опыта, чтобы критические объекты стали воспринимать­ся иллюзорно. Но бывает и так, что для этого не оказывается достаточным даже сравнительно высокое число установоч­ных экспозиций. Словом, возбудимость фиксированной ус­тановки оказывается свойством, которое варьирует индиви­дуально и притом в довольно широких пределах.

Но указать на минимум установочных опытов необходи­мо лишь для установления нижнего порога возбуждения ил­люзии, а это еще не значит, что возбудимость фиксированной установки охарактеризована в полной мере. Дело в том, что продолжение тех же опытов показывает, что максимум по­вторных экспозиций, необходимых для

фикса­ции установки, вовсе не совпадает с пороговыми числами этих экспозиций, т. е. бывают случаи, что установка, для на­чального возбуждения которой достаточно и незначительно­го числа экспозиций, для своей оптимальной фиксации тре­бует большего числа установочных опытов, гораздо больше­го, чем для минимальной ее фиксации.

Словом, в результате опытов выяснилось, что нижний по­рог возбудимости установки вовсе не совпадает с порогом ее оптимального возбуждения. В результате этого наблюдения становится бесспорным, что каждый из этих порогов возбуж­дения фиксированной установки представляет собой незави­симую величину и установление ее дает нам возможность ха­рактеризовать испытуемых с различных точек зрения.

2. Возбудимость дифференцированной установки. Уста­новить степень возбудимости фиксированных установок у наших испытуемых — это еще не все. Дело в том, что, как мы уже упоминали, помимо точки зрения фиксации существует и другая точка зрения на нашу установку, и для характерис­тики этой последней было бы существенно не оставлять и ее без внимания. Я имею в виду точку зрения дифференциации установки. Правда, круг ее применения сравнительно узок: он включает в себя лишь случаи неокончательно сформиро­вавшихся установок. Но там, где таковые могут иметь место, несомненно представляло бы крупный интерес проследить процесс их постепенного изменения — процесс развития в сторону все более определенной дифференциации. Нет со­мнения, как на это указывают наши многочисленные опыты, что полученные результаты в значительной степени помогут нам разобраться в вопросах дифференцирования наших ис­пытуемых.

Очередной вопрос, который стоит перед нами, таков: как протекает процесс затухания установки, но не в резуль­тате воздействия фактора времени, а в первую очередь под влиянием специально принятых для этого мер? Ниже мы увидим, что предоставленная воздействию фактора времени фиксированная установка слабеет и в конце концов затухает совершенно, уступая место адекватной для данных условий установке. Наш же вопрос касается сейчас не этого: нам интересно знать, что происходит, если принять специальные меры для того, чтобы фиксированная в экспериментальных условиях установка затухла.

1. Экспериментальная методика. Методика, которая при­меняется для с>той цели, проста. Она сводится к повторению критических экспозиций, пока не получим достаточного чис­ла правильных ответов на вопрос о соотношениях этих экс­позиций друг к другу. Конечно, первого случая констатиро­вания равенства этих объектов недостаточно для того, чтобы считать опыты законченными. Это можно сделать лишь пос­ле пятикратного подряд установления этого равенства, как это и было в свое время показано в специальных исследова­ниях по этому вопросу[13]. Испытуемый проходит часто доста­точно длинный, а в некоторых случаях и заметно сложный путь, прежде чем он дойдет до признания критических объек­тов равными. Специальная работа, которая была посвящена этому вопросу, дает материал для того, чтобы составить себе ясную картину о положении вещей[14]. Оказывается, что про­цесс ликвидации фиксированной установки проходит ряд определенных ступеней, прежде чем дойдет до состояния полной реализации.

Спрашивается, как протекает процесс ликвидации фик­сированной установки в описанных нами выше эксперимен­тальных условиях?

2. Затухание фиксированной установки. Нужно в пер­вую очередь помнить, что в данном случае мы имеем дело с фиксированной установкой на количественные отношения, именно на отношения «больше» или «меньше». Это необхо­димо иметь в виду, чтобы не впасть в заблуждение и не ду­мать, что результаты этих опытов имеют общее значение, распространяясь на все случаи действия установки.

И вот мы находим, что в процессе повторного предложе­ния критических объектов испытуемый расценивает их как неравные, а именно: объект, скажем, справа ему кажется больше, чем объект слева. Интересно, что в установочных опытах справа у него помещался всегда объект меньшего раз­мера, чем объект слева. Значит, испытуемый в данном случае становится жертвой иллюзии, которую, следовательно, мож­но расценивать как

иллюзию.

Если продолжать экспози­ции тех же объектов, то испытуемый на некоторое время бу­дет оставаться во власти все той же контрастной иллюзии. Есть даже случаи, когда число этих иллюзий доходит до не­прерывного ряда. На основании большого количества дан­ных мы можем считать, что если число контрастных иллю­зий доходит до трех и выше, то в этом случае мы имеем дело с первым этапом или первой фазой действия установки.

Анализ полученных данных показывает, что с этим этапом мы имеем дело только в том случае, если ряд контраст­ных иллюзий констатируется с самого же начала. (Это необ­ходимо специально отметить потому, что мы нередко ветречаемся со случаями, в которых первые две-три экспозиции вовсе не дают иллюзии; ряд контрастных иллюзий, и притом значительно длинный, начинается лишь с третьей-четвертой экспозиции.) Нужно полагать, что в данном случае мы име­ем дело с наиболее устойчивым состоянием фиксации уста­новки, Это — начальная фаза действия фиксированной уста­новки, наиболее прочная и устойчивая.

Непосред­ственно за этим начинается следующая — вторая — фаза дей­ствия установки, характеризующаяся явными признаками начинающегося ее затухания. В результате ряда повторных воздействий критических объектов дает себя чувствовать на­чальная стадия сдвига фиксированной установки: она не­сколько ослабевает, и испытуемый, наряду с контрастными, начинает давать и случаи ассимилятивных иллюзий. Нужно полагать, что в этом случае мы имеем дело со второй фазой регрессивного развития установки — с фазой, которая, в сущ­ности, впервые начинает обнаруживать совершившийся факт сдвига и следующего за этим состояния ослабления пока еще действующей фиксированной установки.

Нужно отметить, что эта фаза регрессивного развития установки обнаруживается не во всех случаях ее затухания. Она встречается чаще всего в случаях патологии установки, но имеет нередко место и у вполне здоровых индивидов.

Также нередки случаи, когда регрессивный процесс, по­степенно развиваясь, дает значительное увеличение случаев ассимилятивных иллюзий. Дело доходит до того, что число ассимиляций начинает доминировать над контрастными ил­люзиями, которые, постепенно затухая, часто всецело усту­пают место им, т. е. чисто ассимилятивным иллюзиям. В иде­альных случаях все это дробится на ряд отдельных фаз, и в результате мы получаем несколько самостоятельных ступе­ней развития.

На этой ступени раз­вития фиксированная установка все еще продолжает пребы­вать в активном состоянии — она все еще дает знать о себе, исключая, таким образом, возможность адекватного отраже­ния объективной действительности: испытуемый продолжа­ет оставаться во власти фиксированной установки. И вот мы становимся свидетелями наступления новой фазы в процес­се регрессивного развития фиксированной установки: испы­туемый начинает временами замечать, что, в сущности, он имеет дело не с неравными, а с равными критическими объек­тами. Он видит все это чаще, пока через некоторое время окончательно не переходит к признанию равенства их между собой. Это — новая фаза регрессивного развития фикси­рованной установки, фаза, которая и завершает собой весь этот процесс.

Теоретически, конечно, можно допустить наличие значи­тельно большего числа стадий регрессивного хода развития установки. Но фактически обычно мы являемся свидетеля­ми выступления и смены лишь этих трех фаз.

3. Дифференциация видов фиксированной установки в зависимости от процесса ее затухания. Это, конечно, не зна­чит, что ликвидация фиксированной установки может быть достигнута лишь в результате прохождения всех этих трех фаз. Есть немало случаев, в которых фиксированная установ­ка ликвидируется лишь по прохождении одной или двух из этих фаз.

В зависимости от порядка и полноты прохождения всех этих этапов угасания установки мы различаем следующие случаи[15].

. Оказа­лось, что среди испытуемых можно найти определенное чис­ло лиц, которые в условиях данного числа установочных опытов не в состоянии выйти за пределы действия фиксиро­ванной установки — как бы часто ни экспонировались им критические объекты, равенства их они все же не замечают. Нужно полагать, что в данном случае мы имеем дело с лица­ми, для которых характерным является преобладание осо­бенно неподвижных, инертных или статических форм уста­новки. Правда, на протяжении многих лет нашей практики исследования установки мы приходили неизменно к одному и тому же заключению относительно немногочисленности людей этого типа среди нормальных испытуемых, но тем не менее его необходимо считать самостоятельной единицей, которая, как увидим ниже, объединяет в себе характерологи­чески несомненно своеобразную группу людей.

Но, наряду с этой группой, мы видим следующую, ко­торая резко отличается от нее тем, что она хотя и проходит несколько фаз затухания установки, но фазы полного ее затухания все же не достигает. Это значит, что в данном слу­чае мы имеем дело с лицами, которые, наряду с иллюзиями, дают, быть может, иногда и случаи вполне правильных отве­тов» Нужно полагать, что в этом случае перед нами испытуе­мые, которые не в состоянии развить установку такой же прочности, как лица вышеуказанной группы; тем не менее их установка все же статична до такой степени, что не дает им возможности окончательно достигнуть правильной оценки соотношения действующих раздражителей.

Таким образом, мы можем сказать, что если в первом слу­чае мы имеем дело с лицами с

установ­кой, то в данном случае этого нет и перед нами стоят лица хотя и со статической, но значительно менее прочной уста­новкой.

Особенно характерным свойством лиц первой группы следует считать

установки. Это можно заключить на основе наблюдения, из которого видно, что воздействие объективных агентов не оказывается в состоянии хоть в ка­кой-нибудь степени изменить характер установки, зафикси­рованной в процессе установочных опытов.

Зато среди испытуемых оказалась и вторая группа, кото­рая никогда не бывает в состоянии окончательно констати­ровать равенства предлагаемых им в критических опытах объектов, хотя некоторый процесс развития все же проходит: сначала дает данные, характерные для второго этапа процес­са угасания установки, затем иногда и данные для третьего этапа; дело этим, однако, и ограничивается, оно дальше не двигается, и испытуемый не оказывается в состоянии окончательно пробиться к констатированию равенства критичес­ких объектов.

Нет сомнения, что в этом случае мы не имеем той грубо­сти установки, которая характерна для первых двух групп, — установка здесь имеет скорее пластический характер, но она остается все же статической.

Таким образом, статическая установка может быть плас­тической или же грубой.

. Даль­нейшую группу испытуемых характеризует следующего рода ход критических опытов: сначала мы видим обычные контрастные иллюзии установки, за ними следуют случаи констатирования равенства критических объектов, и, нако­нец, испытуемый останавливается на признании их равен­ства окончательно. Это значит, что установка, которая была фиксирована в процессе специальных для этой цепи опытов, постепенно слабеет и затем мало-помалу окончательно усту­пает место адекватной для данной ситуации установке. Сле­дует особо подчеркнуть, что в данном случае адекватная си­туация вступает в силу не сразу, а в результате прохождения ряда ступеней своего постепенного угасания.

Следовательно, здесь уже нельзя говорить ни о грубости установки, ни о ее статичности. Здесь мы имеем дело со свой­ством, которое можно квалифицировать как пластичность установки, поскольку переход к окончательному констатиро­ванию соотношения критических объектов происходит не непосредственно, а через ряд предшествующих ступеней, и как динамичность, поскольку субъект не остается на одном из предшествующих этапов, а, двигаясь вперед, достигает окончательного констатирования равенства предложенных ему критических объектов.

Ликвидации состояния, выработанного в установочных опытах, и создания адекватной для данных условий установ­ки достигают и две последующие группы наших испытуе­мых. Но они переходят к адекватной оценке критических объектов не постепенно, двигаясь от фазы к фазе, а прямо непосредственно с той фазы, с которой они начинают ряд своих показаний о соотношении этих объектов. Характерной особенностью обеих этих групп является то, что они обе до­стигают признания равенства критических объектов, значит, освобождаются от влияния установочных опытов; но делают они это не постепенно, переходя от одной ступени к другой, а сразу — перескакивая с того этапа, на котором находятся с самого начала, прямо к констатации равенства критических объектов. Мы видим, что установка обеих этих групп дина­мична, поскольку в конце концов она дает возможность про­явиться адекватной установке. Но она лишена пластичности, и поэтому ее можно было бы характеризовать как грубую ди­намическую установку.

Наконец, мы являемся свиде­телями наличия совершенно особенной группы испытуемых,, которые характеризуются тем, что в отличие от всех других групп вовсе не поддаются влиянию установочных опытов, совершенно не фиксируют возникающей у них в каждом от­дельном случае установки и поэтому дают всегда правиль­ную оценку объема экспериментальных шаров. Мы видим, что обычное число установочных экспозиций не оказывает­ся достаточным, чтобы фиксировать у этих лиц установку, которая, следовательно, возникает у них при каждой отдельной экспозиции заново.

Нужно полагать, что в данном случае мы имеем дело с ли­цами, которые, будучи лишены внутренней направляющей силы, оказываются как бы в полном распоряжении извне идущих впечатлении и, таким образом, отличаются крайней экстравертностью.

1. Опыты с длительной экспозицией критических объектов. Мы видели, что процесс затухания установки в ус­ловиях наших опытов протекает в определенном порядке: об­наруживается ряд этапов, которые проходит фиксированная установка, прежде чем ликвидация ее сделается совершив­шимся фактом. Но возможно, что этот порядок ликвидации установки имеет место лишь в условиях наших эксперимен­тов, что он не обязателен при всех условиях, в которых она протекает.

Для того чтобы проверить это, мы несколько изменили наши обычные опыты: порядок установочных опытов остал­ся то г же, что обычно, перемена коснулась лишь критических экспозиций.

Вместо того чтобы кратковременно экспонировать крити­ческие объекты, мы оставляли их перед глазами (или в руках) испытуемого продолжительное время, пока он не оказывал­ся в состоянии окончательно констатировать равенство этих объектов. Вопрос о продолжительности экспозиций изучал­ся в специальных опытах. Оказалось, что оптимальной сле­дует считать продолжительность экспозиций до одной мину­ты: у 55% всех наших испытуемых установка потухает за этот период времени (у 22 лиц из общего числа 40 человек). Бо­лее продолжительные сроки оказываются необходимыми лишь для сравнительно незначительного числа испытуемых (1-2′ — для 7,5%; 2-3′ — 12,5%; 4-5′ — 10%).

2. Результаты этих опытов.

Каковы же результаты этих опытов?[16]

1. После того как испытуемый получает 15 установочных экспозиций, он берет критические объекты, которые остают­ся у него в руках в течение одной минуты, и дает показания о соотношении их. Показания эти приблизительно таковы: сначала выступает контрастная иллюзия, которая остается в силе в течение довольно продолжительного времени. Затем объекты начинают казаться равными, но это проходит быст­ро, и испытуемый указывает, что сейчас шар налево стал больше (ассимилятивная иллюзия). Затем — опять случай равенства, которое снова ликвидируется сразу: «теперь на­право становится больше», и эта контрастная иллюзия сохра­няется сравнительно долго, после чего испытуемый оконча­тельно констатирует равенство критических шаров. Таким образом, испытуемый проходит три определенных этапа, прежде чем окончательно констатирует равенство действу­ющих на него объектов: сначала выступает продолжительная контрастная иллюзия, затем следуют кратковременное впе­чатление равенства и ряд ассимилятивных иллюзий и, нако­нец, ряд случаев равенства, как и иллюзий, после чего уже фиксированная установка ликвидируется окончательно.

2. Встречаются и другие типы угасания фиксированной установки. Второй тип представлен случаями такого рода: сначала действует сравнительно продолжительная контраст­ная иллюзия; затем вмешиваются случаи равенства, но кон­трастная иллюзия остается все еще господствующей формой реакций, и наконец начинают преобладать случаи равенства, которые с течением времени становятся окончательной фор­мой реакций. В этих случаях мы имеем дело с типом, отлича­ющимся от предшествующей формы лишь тем, что там вто­рого этапа — этапа ассимилятивных иллюзий — нет совер­шенно, и весь процесс исчерпывается наличием двух этапов — этапа контрастных иллюзий и этапа таких же иллю­зий, но с участием случаев констатации равенства.

3. Один из испытуемых дает следующий тип реакции: эк­спонируемые круги ему кажутся неравными (45»): сначала круг налево выглядит как бы значительно больше; потом он становится меньше и приближается но величине к кругу справа. К концу процесс этот приостанавливается, и испыту­емый замечает, что круги стали равными.

В этом случае мы имеем дело с процессом постепенного ослабления иллюзии но контрасту, вплоть до окончательной ее ликвидации.

4. Наконец, были случаи и такого рода: после 15 устано­вочных экспозиций иллюзия появляется сейчас же и остает­ся без перемены в течение всего времени экспозиции. Пока­зания одного из испытуемых таковы: «Направо больше… на­право… направо… все же направо, но не так, как раньше… все так же… сейчас опять направо больше, чуть больше!.. все-таки направо больше…» В этом случае мы не имеем окончательно­го потухания фиксированной установки.

Если специально проверить, каковы же данные этих ис­пытуемых при кратковременных экспозициях эксперимен­тальных объектов, то мы найдем, что по существу картина ос­тается одинаковой в обоих случаях: испытуемые дают ту же последовательность смены этапов ликвидации фиксирован­ных установок в опытах с продолжительной экспозицией критических объектов, что и в опытах с кратковременной их экспозицией.

Единственное, что мы должны здесь особенно подчерк­нуть, так это следующее: в опытах с продолжительной экспо­зицией создается возможность следить, что происходит с эк­спериментальными объектами в течение сравнительно про­должительного времени их экспозиций. В кратковременных опытах этой возможности у нас нет, так как продолжитель­ность экспозиции слишком мала, чтобы можно было следить, что происходит с ними за это время.

И вот в опытах с продолжительными экспозициями критических объектов мы нашли следующее: испытуемые сплошь и рядом становятся как бы свидетелями определен­ной динамичности процессов, происходящих с эксперимен­тальными объектами, а именно: в то время как в опытах с кратковременными экспозициями критических объектов мы, как правило, констатируем лишь разницу в величине — го­ворим, что один круг или шар больше другого, — здесь, в этих опытах, мы часто являемся свидетелями, как эти объекты из­меняются в величине, как они «расширяются» или же «сужи­ваются». Если в обычных опытах с кратковременными экс­позициями так называемые переживания перехода (Uebergangserlebnis) выступают лишь очень редко, как исключение, то здесь, в опытах с продолжительными экспозициями, они становятся как бы правилом.

Если теперь посмотреть ближе на распределение этапов, которые проходят испытуемые в процессе этих эксперимен­тов, то мы увидим, что картина в основном и в этом случае получается та же, что и в условиях опытов с кратковремен­ными экспозициями. Единственное, что обращает на себя внимание, так это сравнительно высокий процент показате­лей

(67,5%) и низкий процент показателей

установки (32,5%), чего при кратковременных экспози­циях мы не встречаем.

Нужно полагать, что достаточно внимательный анализ случаев грубой установки разъяснит нам это положение. Как мы указывали выше, испытуемые часто подчеркивали в сво­их наблюдениях наличие «переживаний перехода». Эти-то переживания и показывают, что там, где кажется, что мы имеем дело с формами грубой установки, на самом деле речь идет о своеобразной форме пластической установки, кото­рую можно было бы назвать формой «скрытой пластично­сти»[17]. Под этой последней мы разумеем те многочисленные случаи, которые мы встречаем в наших опытах и которые ха­рактеризуются как раз тем, что испытуемые констатируют как бы феномен внутреннего движения в переживании раз­меров критических объектов. Словом, раз при наблюдениях явлений грубой установки так часто отмечаются случаи «пе­реживаний перехода», то это дает основание полагать, что здесь мы имеем дело не столько с грубой, сколько с пласти­ческой формой установки.

Правда, пластичность носит здесь скрытый характер — она открывается лишь при наблюдениях случаев в опытах с продолжительными экспозициями; но тем не менее факт ее наличия не подлежит сомнению. Быть может, как раз эта осо­бенность наших опытов с продолжительными экспозициями, особенность, которая специфична именно для них, и дает им право на самостоятельное место в арсенале методов изучения установки.

Таким образом, мы можем заключить, что затухание фик­сированной установки носит характер развернутого во вре­мени процесса не только в опытах с кратковременными экс­позициями критических объектов, но и в тех, в которых эти последние предлагаются испытуемым в развернутых во вре­мени, длительных экспозициях.

Для того чтобы убедиться, что затухание фиксированных установок по существу носит длительный характер, что оно по своей природе является текучим процессом, мы должны посмотреть, как обстоит дело в случаях, когда оно протекает исключительно под влиянием продолжительных времен­ных интервалов, т. е. когда эта установка сама «умирает ес­тественной смертью», без специальных воздействий со сто­роны.

1. Стабильность фиксированной установки. Из пре­дыдущей главы становится ясным, что фиксированная уста­новка оказывает некоторое противодействие попыткам ее ликвидации, что она проходит процесс этой ликвидации лишь постепенно, пока наконец совершенно не прекратит

своего существования на данный отрезок времени. Но вот возникает вопрос: не является ли этот факт ликвидации фик­сированной установки естественным результатом лишь того обстоятельства, что для этого были приняты специальные меры — повторное продолжительное воздействие критиче­ских раздражителей на субъект вплоть до прекращения дей­ствия фиксированной установки?

Для ответа на этот вопрос нам нужно проследить актив­ность фиксированной установки через определенные более или менее продолжительные временные промежутки, чтобы установить, как проходит процесс ее естественной ликвида­ции. Иначе говоря, перед нами стоит вопрос, в какой степени стабильна фиксированная установка и как она ликвидирует­ся с течением времени.

На этот вопрос впервые обратил внимание Фехнер, а за­тем он был специально поставлен Стефенсом. «Моторная установка», которая фигурирует у этого автора, может, по его мнению, сохраниться и на достаточно продолжительный пе­риод времени. Однако специального исследования этого воп­роса он не производил. Это было сделано впервые в нашей

.

У испытуемых фиксировали установку в течение 3-4-5 дней (число экспозиций 15-16). Критические опыты про­водились через интервалы разной продолжительности вре­мени (1 день, 2-3 дня, 1-2 месяца). Опыты ставились зри­тельными иллюзиями — тахистоскопически.

Табл. 11 включает в себя (в процентах) результаты этих опытов. Мы видим, что фиксированная в указанных услови­ях установка не всегда замирает даже через 2-3 месяца пос­ле первого дня фиксации. Цифры указывают, что время, ко­нечно, влияет на степень фиксированности установки, но нужно отметить, что оно влияет не во всех случаях одинако­во. В этом отношении между нашими испытуемыми отмеча­ется иногда очень крупное различие: в то время как у одних фиксированная установка сохраняется месяцами, у других она замирает сравнительно рано. В общем же находим, что фиксированная установка обладает достаточной степенью стабильности, хотя, с другой стороны, нужно отметить, что отдельные индивиды отличаются в этом отношении друг от друга значительно.

Вопрос о стабильности установки принадлежит к ряду вопросов, ожидающих своих исследователей, которые могли бы изучить это явление более дифференцированно, чем это сделано в цитированной выше работе начального периода изучения установки, когда перед исследователем стоял пока лишь вопрос о фактической достоверности этого явления.

Однако мы и сейчас можем поставить вопрос, как, соб­ственно, замирает, как затухает фиксированная установка под влиянием более или менее продолжительных отрезков времени. Нужно полагать, что она, подвергаясь этому влия­нию, становится постепенно слабее и в конце концов совер­шенно стирается. Словом, мы должны считать, что прежде, чем установка окажется до конца ликвидированной, она по­следовательно проходит ряд ступеней постепенного за­тухания.

2. О ступенях процесса естественной ликвидации фик­сированной установки. Если проследить состояние фикси­рованной установки через определенный промежуток време­ни, то перед нами откроется вполне определенная картина. Мы увидим, что фиксированная установка проходит опреде­ленные ступени затухания и через некоторое время достига­ет состояния полной ликвидации. Перед нами, по существу, та же картина, что и в случаях ликвидации установки

экс­периментальных условиях. Это обстоятельство дает нам возможность поставить вопрос о ступенях процесса ликвидации установки в естественных условиях.

Мы находим, что в первые дни действия фиксированной установки господствующей формой реакции являются кон­трастные иллюзии. Это та же картина, что и в эксперимен­тальных условиях ликвидации фиксированной установки.

За этой ступенью доминирования контрастных иллюзий следует ступень иллюзии ассимилятивного характера. Ко­нечно, здесь нет такого состояния, чтобы можно было ска­зать, что мы имеем дело в чистом виде лишь со ступенью ас­симилятивных иллюзий. Как и в обычном ходе ликвидации установки в экспериментальных условиях, так и здесь речь может идти лишь о выступлении, а может быть, иногда и о преобладании этой формы установки. Но и этого достаточ­но, чтобы сказать, что здесь мы действительно имеем дело с новой фазой процесса ликвидации установки. В частности, относительно этой фазы можно сказать, что при естествен­ном ходе затухания установки она представлена в сравни­тельно более чистом виде, чем в случаях экспериментальной ликвидации установки. Здесь она встречается все же чаще, чем там.

Наконец, дело и здесь кончается тем, что наряду с иллю­зиями начинают выступать и случаи констатирования равен­ства критических объектов, пока наконец дело не дойдет до состояния, когда иллюзии вовсе прекращаются, уступая ме­сто лишь случаям стабильной оценки критических объектов. Как и в случаях экспериментальной ликвидации установки, и здесь бывает, что у некоторых субъектов установка остает­ся в силе на более продолжительное время, чем у других. Это те случаи, в которых фиксированная установка не ликвиди­руется за принятый в экспериментах максимальный срок (2-3 месяца в нашем случае). Нужно полагать, что ликвидация установки имела бы место и через более продолжительные сроки.

Таким образом, фиксированная установка может быть ликвидирована не только в экспериментальных, но и в есте­ственных условиях своего существования и притом в обоих случаях одинаковым образом, а именно: процесс ликвидации

там и здесь протекает по отдельным фазам, которые следу­ют друг за другом в строго определенной последовательно­сти . Во всяком случае, это положение имеет силу по отноше­нию к случаям установки, фиксироэаниой на количествен­ные отношения.

1. К вопросу о фиксирующем действии критических опытов. Мы видели, что после ряда критических опытов фиксированная установка затихает, она глохнет и уступает место установке, адекватной данным условиям. Правда, это бывает не всегда. Как мы знаем, нередки случаи активности и статической фиксированной установки. Но в нормальных случаях, как правило, встречается лишь ее динамическая форма. Это значит, что через некоторый ряд критических экспозиций (экспозиций равных объектов) испытуемый, ос­вободившись от иллюзии, начинает давать правильные пока­зания. Однако дальнейшие опыты свидетельствуют, что че­рез некоторое время — у одних раньше, у других позже — иллюзии пробуждаются снова и показания испытуемого де­лаются неадекватными. Достаточно вспомнить наши экспе­рименты на стабильность установки, чтобы считать это по­ложение несомненным. И вот неизбежно возникает вопрос: как понять это?

Чтобы разрешить этот вопрос — вопрос, безусловно, боль­шого принципиального значения, проведем специальные эк­сперименты, рассчитанные на то, чтобы осветить положение вещей, возникающее в результате наших критических опы­тов. Мы ставим вопрос, как действует на испытуемого по­вторное констатирование равенства объектов в этих опытах. Не фиксируется ли вследствие этого обстоятельства — вслед­ствие повторного воздействия критических объектов — именно установка на равенство и в дальнейших экспозици­ях, не по этой ли причине расцениваются эти объекты как равные?

В поставленных для разрешения этого вопроса опытах[19] испытуемые получали в критической серии, после пятикрат­ного засвидетельствования равенства предлагаемых объек­тов, чуть отличающиеся друг от друга по величине фигуры, а именно круги в 20-21 мм, 20-22 мм, 20-23 мм и 20-24 мм в диаметре, а также квадраты — в 15-16 мм, 15-17 мм, 15- 18 мм и 15-19 мм. Точнее, эксперименты протекали в следу­ющем порядке: испытуемые получали в установочных опы­тах пару контурных кругов (20-36 мм) 15 раз. Затем следо­вали критические опыты: пара равных контурных кругов (20-20 мм). После пятикратного констатирования их равен­ства испытуемым подменивали эти равные критические кру­ги неравными (20-21 мм). Если круги продолжали казаться равными, они снова подменивались сначала кругами в 20- 22 мм, затем — в 20-23 мм и, наконец, — в 20-24 мм.

Какие же результаты были получены в этих опытах? При экспозиции пары критических кругов в 20-21 мм были по­лучены результаты, суммированные в табл. 12. Мы видим, что в данном случае иллюзии возникли из 46 только у 4 ис­пытуемых, а остальные 42 дали вполне адекватные ответы.

В следующей серии опытов испытуемым были предложе­ны круги, отличающиеся друг от друга в диаметре на 2 мм. Здесь получились еще более показательные результаты: ока­залось, что в этом случае все 11 лиц, которые были допуще­ны к опытам (в этой серии принимали участие лишь те лица, которые в предыдущих опытах уже с самого начала или по­сле лишь некоторого колебания дали пятикратную иллю­зию), констатировали факт неравенства критических кругов.

Таблица 12.

1

Чтобы не осталось сомнения, что, быть может, здесь игра­ет роль фактор фигуры, познакомимся с результатами опы­тов с другой фигурой, с квадратами. Здесь при опытах с различиемв 1 мм (15-16 мм) результаты оказались точь-в-точь те же, что и при кругах с той же разницей в диаметре. Три че­ловека имели иллюзию, а 43 оценивали соотношение фигур совершенно правильно. Что же касается квадратов, отлича­ющихся друг от друга на 2 мм (15-17 мм), то полученные в

случае данные свидетельствуют, что случаи иллюзии встречаются лишь в виде исключения (3 человека из 43, тог­да как правильная оценка здесь в порядке вещей).

Мы не приводим данных, полученных в других сериях аналогичных опытов (заполненные круги вместо контурных в первой серии, контурные квадраты вместо заполненных в предыдущей серии); в сущности, они повторяют выводы предшествующих опытов, ничего существенного к ним не прибавляя.

Таким образом, мы можем утверждать, что многократ­ное повторение показаний равенства фактически неравных объектов в критических опытах далеко не означает факта фиксации этого равенства.

Но это заключение можно было бы признать достоверным лишь в том случае, если бы мы были уверены, что критиче­ские объекты воспринимаются адекватно, т. е. как неравные, именно в связи с отсутствием установки, фиксированной на равенство, а не потому, что неравенство критических объек­тов слишком явно и, таким образом, не может быть ассими­лировано установкой, фиксированной на равенство.

Нам необходимо проверить это предположение. Допус­тим, что у нас имеется установка, фиксированная специаль­но на равенство, и предложим испытуемому с такой установ­кой в качестве критических объектов интересующие нас в этом случае фигуры (круги, отличающиеся друг от друга в радиусе на 1-2 мм). Если установка на самом деле окажется бессильной ассимилировать это различие, то мы получим от испытуемого правильные показания относительно неравен­ства предложенных ему фигур; если же нет, тогда фигуры эти будут казаться равными.

Проверить это не представляет трудности. Но этого и не нужно, У нас есть опыты, из которых можно почерпнуть от­вет на поставленный здесь нами вопрос[20].

В этих опытах у испытуемых фиксировалась установка на равенство геометрических фигур (кругов и квадратов), а за­тем им экспонировались в качестве критических фигуры, от­личающиеся друг от друга по величине на 1,5 мм и 1 мм (кру­ги диаметром 22,5-24 мм и квадраты с длиною сторон 21- 22 мм). Результаты оказались вполне соответствующими указанным нами предположениям, а именно; общее число лиц, дающих иллюзию хотя бы на одну из критических фи­гур под влиянием установочных опытов, доходит до 30, т. е. до 70,1% общего числа (42) испытуемых.

Следовательно, не может быть сомнения, что при наличии соответствующей установки различие фигур на 1-2 мм не играет роли: оно не мешает проявиться ассимилирующему влиянию фиксированной установки.

Это значит, что раз в описанных выше опытах различие фигур на 1-2 мм никогда не оставалось незамеченным, т. е. эти различия там никогда не ассимилировались, соответству­ющей фиксированной установки там вовсе и не было.

Таким образом, хможно считать установленным, что в на­ших обычных опытах повторная апперцепция равных кругов как равных вовсе не играет роли установочных экспозиций и не фиксирует совершенно никакой новой, соответствую­щей им, установки. Пока равные фигуры воспринимаются как неравные, продолжает действовать все та же фиксиро­ванная в установочных опытах установка. Когда же испыту­емый начинает повторно воспринимать их как равные, то в основе этого лежит уже не фиксированная на равенство, а адекватная настоящему положению вещей установка.

Итак, нет сомнения, что критические экспозиции не фик­сируют никакой новой установки. Они содействуют лишь проявлению установки, адекватной данной ситуации.

2.

Как было указано выше, спустя некоторое время после прекращения критиче­ских опытов повторное предложение этих последних снова начинает вызывать те же обычные установочные иллюзии.

Спрашивается, как понять это?

Не подлежит сомнению, что в результате воздействия критических эксиозиций фиксированная ранее установка не окончательно ликвидируется: по всей видимости, она отсту­пает перед непрерывным рядом воздействий критических экспозиций, совершенно не соответствующих ей, уступая ме­сто адекватной им установке. В тех случаях, в которых выра­ботанная в фиксированных опытах установка достаточно прочна, это происходит лишь временно, под влиянием посто­янного, непрерывного воздействия критических экспозиций. Следовательно, стоит пройти этому периоду непрерывного действия критических экспозиций, чтобы сила фиксации снова дала себя почувствовать, снова вернула бы себе способ­ность вызывать к жизни соответствующие ей обычные иллю­зии установки.

Поэтому следует полагать, что в экспериментах на ста­бильность установки мы получаем данные, говорящие о фак­те продолжающейся живучести фиксированной установки. Однако живучесть эта ограничена: через некоторое время — в одних случаях раньше, в других позже — фиксированная установка все же замирает и более не оказывает противодей­ствия случаям возникновения новых, адекватных положе­нию вещей, установок.

3. К проблеме асимметрии. В связи с этим необходимо здесь же отметить дополнительно еще одно обстоятельство. Из обычного наблюдения и особенно из специальных опытов известно, что человек, по существу, построен не вполне сим­метрично. Наиболее известным случаем нашей асимметрич­ности является функциональная неравноценность наших рук. Менее очевидна разница в том же отношении в функци­онировании других наших органов: ног, глаз, ушей. В этих случаях в основе функциональной неравноценности лежит более или менее очевидная морфологическая разница меж­ду органами.

Специальные исследования по вопросу асимметрии обна­руживают разительные факты ее распространения. Когда в наших опытах испытуемый получает два одинаковых впечат­ления (зрительных, гаптических или еще каких-либо других) для сравнения их между собой, то выясняется, что встречается значительное число случаев, в которых сравнение про­изводится неточно, асимметрично и какой-нибудь из членов отношения, как правило, переоценивается в ту или иную сто­рону[21].

Следовательно, нельзя быть уверенным, чем определяет­ся в каждом отдельном случае показание испытуемого — оценкой ли объективного положения вещей или его субъек­тивным свойством — его асимметричностью.

Наряду с явлениями асимметрии в функционировании этих органов, замечены аналогичные факты и в других слу­чаях, в которых морфологической основы этих явлений, по-видимому, не существует. Следовательно, возникает необхо­димость говорить и о фактах

. Детальное изучение этой последней покажет нам, насколько широко распространены явления этого рода.

Специальные исследования, особенно из области психо­физических экспериментальных изысканий, показывают нам, до какой степени редки случаи адекватной оценки ра­венства впечатлений, получаемых нами из самых различных сенсорных источников. Можно считать экспериментально установленным, что человек вообще легче замечает и пра­вильнее оценивает явления неравенства, чем явления равен­ства. Эти факты показывают, что человек скорее настроен воспринимать окружающее асимметрично, чем наоборот, и что вообще он психически склонен больше к явлениям асим­метрии, чем симметрии.

Как понять это? Чтобы найти ответ на этот вопрос, мы постараемся сначала выяснить, нельзя ли искусственно, экс­периментально создать в человеке склонность к асимметри­ческому восприятию воздействующих на него впечатлений.

Мы знаем, что в наших установочных опытах мы имеем дело всюду как раз с экспериментально стимулированной асимметричностью наших испытуемых. Когда в результате ряда установочных экспозиций у испытуемого фиксируется соответствующая установка, то после этого в течение опре­деленного периода времени в критических опытах он начи­нает обнаруживать прочную асимметричность восприятия: из двух равных объектов один ему кажется больше другого.

Впечатление в этом случае получается такое, какое име­ем мы, когда являемся свидетелями асимметрических вос­приятий у тех лиц, которые и без специальных мероприятий оказываются асимметрическими. Это обстоятельство дает нам основание поставить вопрос, не базируются ли явления асимметрии в обоих случаях на одном и том же фундаменте.

Нельзя сомневаться, что ни в случае нашей эксперимен­тальной асимметрии, ни в случае естественной не существу­ет дефекта органического характера, на котором базирова­лись бы явления асимметричности восприятий наблюдаемых нами субъектов. Асимметричность ни в одном из этих случа­ев не имеет органического основания. При эксперименталь­ной асимметрии в основе ее лежит установка, которая была фиксирована нами в результате воздействия наших устано­вочных экспозиций. Не исключена возможность, что и в слу­чаях естественной асимметрии мы имеем дело с аналогичным явлением. Правда, установочных экспозиций в этом случае мы специально не получаем. Но это не исключает того, что в обычных условиях жизни у человека может появиться ситу­ация, которая действует на его установку так же фиксирую- ще, как это имеет место в наших экспериментах. Конечно, для этой цели в последнем случае мы обращаемся к приему мно­гократного повторного воздействия на испытуемого, но мы знаем, что для фиксации установки этот прием не представ­ляет необходимости — бывают случаи фиксации установки и в результате однократного воздействия соответствующей ситуации. Нужно полагать, что в жизни каждого из нас не­редко встречаются случаи, которые и без повторного воздей­ствия закрепляют соответствующую установку. В таком слу­чае ничто не мешает допустить, что в обычных условиях на­шей жизни не раз возникают обстоятельства, которые сразу фиксируют соответствующую им установку.

Таким образом, мы можем заключить, что каждый из нас носит в себе бесчисленное множество фиксированных в те­чение жизни установок, которые, активируясь при всяком удобном случае, направляют работу нашей психики в соот­ветствующую сторону.

Далее, необходимо отметить, что, как мы видели, в резуль­тате воздействия наших критических экспозиций фиксиро­ванная установка отходит в сторону, и это дает возможность вступить в силу установкам, адекватным ситуациям. Пере­живания субъекта определяются отныне этими последними, и показания его становятся созвучными им. Так бывает в на­ших обычных опытах. Словом, через некоторое число крити­ческих экспозиций вступает в силу адекватная данной ситу­ации установка, а та, что была фиксирована в эксперимен­тальных условиях, вовсе ликвидируется на данный момент.

Что же происходит со случаями асимметрии, т. е. с теми случаями, в которых мы имеем дело не с экспериментальны­ми, ас «естественно» зафиксированными установками? Как действуют в данном случае критические опыты? Имеют ли они тот же эффект, что и в экспериментальных условиях, или они проявляют себя как-нибудь иначе?

Единственно, что может оправдать такую постановку воп­роса, так это то, что фиксированные эдесь установки имеют непроверенное, а потому неизвестное нам происхождение. Но ведь бесспорно, что, несмотря на это обстоятельство, они остаются все же обычными фиксированными установками и, следовательно, должны разделять в соответствующих усло­виях судьбу этих последних.

Это значит, что нет никаких оснований для допущения иной судьбы для естественно фиксированных установок, чем для экспериментально фиксированных. Если в результате воздействия равных критических объектов фиксированная в экспериментальных условиях установка заглушается и всту­пает в силу актуальная установка, то ничего иного не может происходить

с естественно фиксированной установкой: и она должна в этих условиях выйти из строя, чтобы уступить место установке, адекватной данной ситуации.

Таким образом, мы

в критических опытах ни­чего не остается от асимметрии, которая так властно давала себя чувствовать до этого: здесь нет никакой разницы, с ка­ким испытуемым мы имеем дело — с тем ли, который пока­зывает определенную асимметричность, или с тем, кто ка­жется нам вполне симметричным. Все это заставляет думать, что в наших опытах явления асимметричности вовсе не играют роли, которая могла бы нас заставить специально счи­таться с ними.

Мы уже имели случай указать, что наши обычные опыты с установкой имеют в виду количественные отноше­ния, что аспекты качества в этих экспериментах остаются вне внимания. Сейчас перед нами стоит вопрос, можно ли счи­тать, что зти эксперименты имеют частный, специфический для количественных отношений характер и потому малопри­менимы для характеристики явлений других категорий, в частности категории качества, или же, наоборот, они имеют значение и для категории качественных явлении.

1. Опыты по установке на равенство. Прежде чем перей­ти к изложению результатов, которые мы получили в опытах начисто качественный материал, мы считаем нужным позна­комиться с данными исследования с несколько иной поста­новкой вопроса, Я имею в виду следующее: если испытуемо­му давать ряд раздражений, с тем чтобы выработать фикси­рованную установку не на различие, а на равенство, а затем в критических опытах предложить ему пару неравных объек­тов с заданием сравнить их между собой, то естественно воз­никает вопрос, что же получится в этом случае? Конечно, здесь мы имеем все условия, которые следует считать доста­точными для того, чтобы получить факты фиксации установ­ки. Но бесспорно, что это не может быть установкой на отно­шение «больше» или «меньше». Итак, иллюзий контраста мы здесь получить не можем.

Следовательно, в данном случае мы имеем дело с опыта­ми в условиях, почти совершенно тождественных тем, кото

в наших обычных опытах, и возможность воз­никновения контрастных иллюзий здесь совершенно исклю­чается.

Спрашивается, что же мы получаем в этих опытах?[22]

Прежде чем перейти к ответу на этот вопрос, необходимо отметить особое положение, которое занимает отношение равенства в ряду других отношений. Дело в том, что развер­тывающиеся вокруг нас явления, бесспорно, отличаются друг от друга с какой-нибудь стороны; вполне одинаковых явлений не существует. Равенство, или тождество, может быть констатировано лишь в результате оценки объективи­рованных явлений, т. е. явлений, которые мы делаем объек­тами своего наблюдения с вполне определенной целью — с целью определить то или иное явление по отношению к миру явлений вообще, не ислючая его самого. Фактически равен­ство может быть констатировано лишь в форме тождества, т. е. лишь по отношению к себе самому. Поэтому понятно, что одинаковыми, т. е. равными, могут быть лишь вещи, которые принадлежат не к миру естественных, а к миру искусствен­ных, человеческими руками созданных явлений.

Но если допустить, что это действительно так, тогда само собой станет понятно, что наблюдение отношений равенства значительно труднее, чем наблюдение отношений неравен­ства. Поэтому нет ничего удивительного, что повторение опытов, с тем чтобы фиксировать установку на равенство, встречается с затруднениями, не знакомыми в опытах с уста­новкой на «больше» или «меньше». Стало быть, необходимо принять специальные меры в этих опытах для того, чтобы обеспечить нашим испытуемым возможность повторного переживания предлагаемых им объектов равными. Для это­го достаточно особо обращать внимание испытуемых имен­но на

установочных объектов.

Не касаясь других мер, ставших необходимыми для облег­чения фиксации установки на равенство, я хочу остановить­ся на вопросе о критических раздражителях. Ведь как было выше указано, таковыми должны были быть не равные, а как раз неравные объекты. И вот в наших опытах возникал воп­рос о допустимой здесь степени неравенства между этими объектами.

Нетрудно было установить, что неравенство должно было быть лишь незначительно выше порогового, ибо в случаях слишком высокой разницы ассимиляция его оказалась бы невозможной. Как выяснилось, в качестве критических объектов можно было взять круги, отличающиеся друг от друга на 1,5 мм в диаметре, и квадраты, стороны одного из которых были на 1 мм длиннее сторон другого. Но не исклю­чена была возможность, что для некоторых из испытуемых и эта разница могла оказаться недостаточной.

Поэтому опыты обычно протекали следующим образом: в самом начале испытуемым демонстрировались фигуры критических опытов, и в случае, когда они не расценивались как явно различные, они заменялись более дифферентиыми величинами.

Из результатов этих опытов в первую очередь, конечно, следует отметить, что, ввиду отсутствия условий для возникновения контрастных иллюзий, таковых не оказалось вовсе. Зато доминировали иллюзии ассимилятивные, т. е. у 70,1% испытуемых, у которых вообще выработалась фиксирован­ная установка, была иллюзия такого рода: неравные кружки или квадратики казались им, как правило, всегда равными.

Следовательно, нет сомнения, что в указанных здесь ус­ловиях, т. е. по существу в условиях, обычных для возникно­вения нашей иллюзии установки, могут появиться новые ил­люзии, которые можно квалифицировать как иллюзии уста­новки на равенство. Это первый, самый существенный результат, который мы получаем в этих опытах и которым они отличаются от обычных опытов на установку.

Возникает вопрос, как же обстоит дело с рядом других особенностей, выступающих в аналогичных случаях. Преж­де всего оказывается, что

установки и в этом случае может быть исследована совершенно обычным путем, тем же, что и в наших количественных опытах. Только ре­зультаты, что, впрочем, и следовало ожидать, получаются не­сколько иные, чем обычно. А именно: возбудимость фикси­рованной установки на равенство оказывается значительно ниже, чем в случаях с фиксированной на другие количествен­ные отношения установкой. При работах с такого рода уста­новками это обстоятельство всегда следует иметь в виду, т. е. следует иметь в виду, что в данном случае установка фик­сируется значительно труднее и позже, чем в случаях отно­шения неравенства. Конкретно: фиксируемость в лучшем случае оказывается в границах 12-15 установочных экспо­зиций. В других же случаях число этих экспозиций доходит до 25-30.

Таким образом, мы можем повторить, что установка на отношения равенства фиксируется заметно труднее, чем наши обычные количественные установки.

Интересно посмотреть, как протекает процесс угасания установки на равенство. Это представляет особенный инте­рес, поскольку феномен контрастных иллюзий здесь отсут­ствует, а в сменах этапов угасания установки как раз он — этот феномен — и играет особенно большую роль.

Но если случаи контрастных иллюзий исключить совер­шенно, то мы получим лишь две возможности: иллюзии ас­симилятивные и случаи адекватных ответов. В наших опы­тах по установке на равенство мы получаем как раз эти две возможности: чаще всего имеем дело с рядом случаев, в ко­торых испытуемый дает или бесконечную серию ассимиля­тивных иллюзий, или же, через некоторое их число, — резкий переход к случаям адекватных оценок.

Но это не единственный тип реакции, который дают ис­пытуемые в этих ответах. Встречаются и такого рода случаи: испытуемый дает иллюзии не сплошь, и в некоторых случа­ях мы являемся свидетелями правильных ответов. Эта сме­на реакций, однако, через некоторое время прекращается с тем, чтобы уступить место сплошь правильной оценке кри­тических фигур. Очевидно, что в данном случае мы имеем дело с явлениями, которые напоминают нам третий этап в обычном процессе угасания фиксированных установок.

Таким образом, в опытах на неравенство мы не встреча­емся с изобилием фаз, характерных для хода угасания фик­сированной установки на «больше» — «меньше». В услови­ях этих опытов иначе

не

быть. Тем не менее у нас все же нет оснований утверждать, что фиксированная установ­ка на равенство угасает сразу без какой бы то ни было посте­пенности: наличие третьей фазы, т. е. фазы констатации не­равенства, во всяком случае, не вызывает никаких сомнений. Необходимо, однако, отметить, что в этих опытах сравни­тельно часты случаи статической установки, т. е. число слу­чаев бесконечно продолжающихся иллюзий (20% всех слу­чаев).

Особенного внимания заслуживает вопрос о степени

фиксированных установок на равенство.

Фактические данные по этому вопросу следующие.

После паузы в 15-20 минут фиксированная установка продолжает быть активной лишь у 38% испытуемых, т. е. из 13 лиц всего только у 5. Это обстоятельство совершенно не­двусмысленно указывает на незначительную стабильность нашей фиксированной установки на равенство. Если при этом принять во внимание, что у 3 из этих 5 лиц установка оказалась до такой степени слабой, что она ликвидировалась после одной—четырех экспозиций, то вывод о незначитель­ной стабильности установок на равенство будет вне всякого сомнения.

Что же касается возможности сохранения такой фиксиро­ванной установки на более продолжительное время, напри­мер на сутки, то полученные в этих опытах данные не под­тверждают ее. Во всяком случае, бесспорных показателей в пользу этой возможности мы не получили.

Из ряда данных наших экспериментальных исследований по установке можно считать бесспорным, как мы на это ука­зывали выше, что фиксированная на определенном матери­але (скажем, на кругах) установка без всякого затруднения транспонируется на другой материал (скажем, на квадраты), что установка эта вообще генерализируется.

Мы знаем, что для наших обычных опытов факт генера­лизации установки до такой степени обычное явление, что если не иметь его в виду, то нельзя постигнуть настоящей сущности этих опытов. И вот для того, чтобы показать, что в опытах на равенство мы имеем дело по существу с обычны­ми фиксированными установками, мы остановимся допол­нительно на опытах, касающихся вопроса о возможности ге­нерализации этих установок.

Опыты проводились на испытуемых, у которых установ­ка на равенство фиксировалась точно и определенно. Чтобы проверить факт генерализации выработанной у испытуемо­го установки, были использованы в этом случае лишь круги и квадраты: проверялось, может ли установка на равенство в случае кругов распространиться и на квадраты.

В результате опытов оказалось, что явление генерализа­ции следует считать и в этих опытах бесспорным фактом. А именно оказалось, что установка на равенство кругов гене­рализировалась на квадраты, и наоборот. Факт, констати­рованный в опытах с установкой на «больше» — «меньше», оправдывается и в этом случае.

Следовательно, если бросить взгляд на все эти фактьь ста­нет бесспорным, что в опытах на равенство мы получаем в основном те же результаты, что и в обычных наших устано­вочных опытах.

Отсюда можно заключить, что эти опыты представляют собой те же установочные опыты, только на другом материа­ле. Они представляют для нас большой интерес, особенно в том отношении, что они подводят нас вплотную к вопросу о возможности распространения данных, полученных в ре­зультате установочных экспериментов, на количественные отношения «больше» и «меньше» и на область отношений ра­венства, Если бы нам удалось показать, что это действитель­но возможно, что понятие фиксированной установки так же применимо там, как и здесь, то тогда результаты наших опы­тов можно было бы использовать не только для характери­стики установки на количественные отношения, но равно, быть может, и установки на качественные отношения, по­скольку бесспорно, что равенство в какой-то мере относится и к категории качества.

Перейдем к этому вопросу.

2. Опыты фиксированной установки на качественные различия. В наших лабораториях было сделано несколько опытов построения методики исследования установки на ка­чественно различные отношения[23]. Мы здесь ограничиваем­ся одной из них, работой, в которой непосредственно ставит­ся интересующий нас вопрос. Выше мы уже имели случай говорить относительно этой работы и в общем уже характе­ризовали метод, который был в ней применен. Там же мы имели случай указать, что метод этот был рассчитан на иссле­дование чисто качественных отношений и вполне пригоден для их характеристики. Сейчас мы можем полнее рассмот­реть полученные в результате этих исследований положения.

Испытуемый получает тахистоскопически ряд слов (30), написанных от руки латинским шрифтом, — по 5 букв в каж­дом, например

,

и т. д. После этого он получа­ет ряд русских слов (35 и больше) по 5 букв в каждом. Они были написаны нейтральным шрифтом, и их можно было читать и по-латыни; например, почва, топор, рупор и т. п. Слова первого ряда с латинским шрифтом были использова­ны в качестве установочных, а второго — в качестве крити­ческих. Были изучены вопросы о

и

установки и особенно вопросы о ее фазах.

Что же мы получили в результате этих опытов?

Первое, что обращает на себя внимание, так это то, что здесь совершенно определенно фиксируется установка на чтение латинских слов: читая ряд слов, испытуемый настра­ивается читать по-латыни. Следующие затем русские слова играют роль критических, и оказывается, что испытуемый читает их согласно выработанной раньше установке, как ла­тинские слова, например, вместо прекрасно ему известного слова «топор» испытуемый читает «моноп», вместо «порча» он говорит «нопра» и т. д.

Далее оказалось, что установка фиксируется у всех 100% испытуемых: они все поддаются установке на чтение по-ла­тыни и вследствие этого не догадываются, что «порча», «то­пор» и т. п. русские, а не латинские слова. Но с течением вре­мени им все же приходит в голову мысль, что они имеют дело с русскими словами. Конечно, не все испытуемые поступают в точности одинаково: одни раньше переходят на чтение по- русски, другие это делают позже, одни это делают сразу, дру­гие — постепенно и т. д.

Особенно интересным оказывается, что и в этих опытах фиксированная установка замирает, пройдя ряд отдельных фаз.

1. Первое, что раньше всего обращает на себя внимание, так это то, что дело здесь начинается уже не с контрастных иллюзий, как это бывает в наших обычных опытах. Их место занимает обычная ассимилятивная иллюзия: испытуемый читает и русские слова, как если бы они были латинские. Выше мы уже говорили относительно этого; мы тогда специ­ально отметили эту особенность качественных опытов уста­новки. В этом, собственно, единственная разница между эти­ми и обычными установочными опытами. Нужно полагать, что наша точка зрения на контрастную иллюзию, относи­тельно которой мы уже имели выше случай говорить, в до­статочной степени соответствует действительности: явление контраста — это явление, которое свойственно лишь катего­рии интенсивности; качественная сфера действительности контраста не знает.

2. Вторую степень регрессивного развития установки в опытах с чтением характеризует следующее: впервые начи­нают появляться «случаи чтения со смешанной ассимиляци­ей»[24] (например, топор читается как мопор или моноп), т. е. чтения, в котором некоторые буквы читаются как латинские, а некоторые как русские). Однако число случаев этого рода со «смешанной ассимиляцией» все же меньше случаев латин­ского чтения. Итак, характерной особенностью этой, второй, ступени следует считать именно чтение со смешанной ас­симиляцией. Число испытуемых, относящихся к этой груп­пе, т. е. читающих со смешанной ассимиляцией, доходит до 60

всего числа испытуемых, принимающих участие в опытах.

3. Если допустить, что за единичными случаями смешан­ной ассимиляции следуют случаи чтения то по-русски, то по- латыни и притом по-русски, т. е. адекватно, сравнительно реже, чем по-латыни, то в таких случаях мы можем говорить относительно третьей ступени регрессивного развития фик­сированной

. Случаи чтения этого типа встречают­ся сравнительно чаще, чем случаи предшествующей, второй, ступени регрессивного развития установки. Из общей массы испытуемых проходят эту ступень 73,3%, в то время как на второй ступени мы констатируем всего лишь 60% испытуе­мых.

Дальнейшие ступени характеризуются следующим: чет­вертая ступень — по преимуществу чтением по-русски; пя­тая — чтением русских слов как латинских, но с быстрой кор­рекцией и правильным произношением (30% испытуемых) и, наконец, шестая ступень характеризуется в общем пра­вильным чтением всех русских слов, но с предварительной апперцепцией ряда этих слов как латинских и быстрым пре­одолением этих невольных апперцепций правильным чтени­ем по-русски (40% испытуемых).

4. Если поближе приглядеться к этим этапам регрессив­ного развития установки, то нам нетрудно будет заметить, что здесь, в сущности, мы имеем дело, во всяком случае прак­тически, не с шестью, а всего лишь с тремя этапами регрес­сивного развития фиксированной установки. Дело в том, что все четыре ступени (третья, четвертая, пятая и шестая), ко­торые следуют за второй, могли бы быть объединены в одну — третью — ступень развития установки. Характерной особенностью этой ступени было бы тогда преобладание слу­чаев чтения по-русски над чтением по-латыни. И вот за ней последовал бы наконец факт полной ликвидации фиксиро­ванной установки, а значит, и ошибочного чтения предло­женного ряда слов.

Если бы мы ограничились указанием лишь этих трех ос­новных этапов, имеющих место в ходе регрессивного разви­тия данной установки, то мы нашли бы факт глубоко идущей аналогии между установками обоих видов — между установ­ками качественного и количественного порядка. Мы могли бы тогда говорить, что, в сущности, механизм установки один и тот же, чего бы она ни касалась — количественного или ка­чественного материала, безразлично.

Это положение остается в силе и в том случае, если спро­сить себя, можно ли и в этих качественных экспериментах найти те особенности, которые характерны для установки на количественные отношения.

В самом деле, можно ли говорить в этих опытах о показа­телях прочности установки? Мы помним, что под прочнос­тью установки нужно разуметь ту ее особенность, благодаря которой установка оказывается в силах противостоять воз­действиям несоответствующих раздражений и сохранить себя в нетронутом виде. Само собой разумеется, эта особен­ность установки в первую очередь должна сказаться в про­должительности первого этапа регрессивного развития, вы­ражающей ее ассимилятивные способности. Следовательно, чтобы проверить степень прочности установки и измерить ее, мы должны установить число критических экспозиций, не­обходимых в каждом отдельном случае для окончательной ликвидации установки. Полученные в этом направлении данные дают нам возможность судить о прочности установ­ки и в этом случае, а именно оказывается, что чтение пример­но 5-7 слов под ассимилирующим влиянием установки ука­зывает на слабую степень прочности установки (26,9% общего числа испытуемых), 8-11 слов — среднюю степень (55,2%), и, наконец, 12 слов и выше указывает на высокую степень прочности установки (66,7%).

Но интересно посмотреть, как обстоит дело с числом по­вторений установочных экспозиций, признанным вполне до­статочным для выработки установки, прочно фиксирован­ной на качественные различия.

Как мы видели выше, установка на отношение объемов данных тел тем прочнее, чем больше количество установоч­ных экспозиций, затраченных на ее фиксацию. Аналогично с этим, нужно полагать, прочность или сила установки на ка­чественные определения измеряется количеством слов, асси­милируемых действием данного числа установочных единиц. И действительно, опыты показали, что после 5 установочных слов ассимилирующему влиянию их подвергается всего 1 — 2 слова; после 15 таких слов ассимилируются 4-5, а пос­ле 30 — 5-10 слов.

Не касаясь других результатов этих опытов, мы можем в общем заключить, что прочность фиксированной установки па апперцепцию латинских слов находится в прямой зависи­мости от числа фиксационных экспозиций, затраченных в каждом отдельном случае. Следовательно, не подлежит со­мнению, что прочность фиксированной установки оказыва­ется измеримой и в качественных экспериментах.

Коснемся коротко и вопроса о

качествен­ных установок. Как выясняется, она оказывается в соответ­ствующих условиях измеримой величиной. Во-первых, эта величина не постоянна — она находится в зависимости от ин­дивидуальности испытуемого: в то время как для одних до­статочно и одного установочного латинского слова, чтобы следующие за ним русские слова ассимилировались вполне, для других число установочных слов должно быть выше од­ного, причем для разных лиц в разной степени. Следователь­но, возбудимость качественных установок оказывается ин­териндивидуально варьируемой величиной.

Во-вторых, в сравнении с показателями возбудимости установки на количественные отношения возбудимость на ка* чественные данные оказывается гораздо выше: в то время как одного-единственного латинского слова оказывается до­статочным для того, чтобы фиксировать соответствующую установку (в 80% всех случаев), в количественных опытах необходимо четырехкратное повторение оптических экспози­ций, чтобы получить впервые фиксацию, и притом в значи­тельно более скромных границах (29,5% испытуемых).

Наконец, как, впрочем, и нужно было ожидать, в этих опы­тах оказалось возможным поставить вопрос о

установки. Выяснилось, что: во-первых, установка через од­нодневный интервал сохраняется в 60% случаев, тогда как в тот же день она проявляется во всех случаях без исключения. При еще более длинных интервалах, скажем, через один ме­сяц, коэффициент сохранности установки спускается до 25% всех случаев. Таким образом, по мере удлинения интервала между установочными и критическими опытами процент случаев действия установки, правда, значительно понижает­ся, но он в какой-то степени все же сохраняется надолго; во- вторых, нужно отметить, что по мере удлинения продолжи­тельности интервала между установочными и критическими опытами установка, сохраняясь, становится все менее и менее пластичной; так, через один день она сохраняет переходы че­рез все три стадии

— 40%,

— 10

и

0%), тогда как через интервал в один месяц она теряет всякую пластич­ность, сохраняясь лишь в первой стадии своего проявления; в-третьих, в связи с вопросом о стабильности установки от­метим еще одно обстоятельство: через интервал в 24 часа один из испытуемых читает по-латыни подряд 8 русских слов, а трое остальных — по 4-5 слов, за которыми следуют случаи адекватного, правильного чтения. Через интервал в один месяц мы имеем показатели еще более низкие: один из наших испытуемых читает по-латыни три первых русских слова, а двое остальных — по два первых.

Полученные результаты в целом можно формулировать следующим образом: «Фиксированная на латинское чтение установка продолжает существовать на некоторое время, но существовать так, что по мере удлинения временного интер­вала актуальность ее становится закономерно слабее, и это выявляется не только в уменьшении ее общей массовой рас­пространенности, но также и в понижении ее прочности и фазовой действенности»[25].

3. Особенности установки, фиксированной на каче­ственном различии. Какие особенности наблюдаются в про­цессе угасания фиксированной на качественном материале установки?

Прежде всего обращает на себя внимание, что в этих слу­чаях мы вовсе не встречаемся с первым этаном процесса уга­сания установки — мы не находим случаев контрастных иллюзий, наблюдаемых нами на начальных стадиях угасания фиксированной на количественные отношения установки. Вместо этого дело начинается прямо с ассимилятивных иллюзий — с эффекта непосредственного воздействия фик­сированной установки на восприятия нашего испытуемого.

Факт этот еще раз показывает, что наличие контраста спе­цифично лишь для восприятия количественных отношений и что качественные свойства, наоборот, характеризуются многосторонностью взаимных отношений. Следовательно, явление, обусловленное своеобразными особенностями ко­личественных отношений, нельзя считать спецификой самой установки: оно вырастает на почве внутренних свойств мате­риала, но не природы самой установки.

Установка на качественные особенности не включает в себя этапа контрастных иллюзий как этапа, обусловленного спецификой лишь материала количественных отношений, но не особенностями самой установки.

Процесс угасания последней по существу представляет­ся значительно более простым, чем это можно было бы ду­мать, исходя из наблюдения над этапами угасания установ­ки на количественные отношения.

Если исключить ступень контрастных иллюзий, процесс угасания фиксированной установки представится нам в сле­дующем виде: а) сначала мы будем иметь иллюзии ассими­ляции: русские слова читаются как латинские; б) за ними сле­дует ступень смеси ассимилятивных иллюзий и адекватных восприятий; например, при фиксированной установке на чтение латинского текста может случиться, что испытуемый читает слово «чурек» как «чупек», т. е. смешанно, отчасти по-русски, отчасти по-латыни — ступень «смешанной асси­миляции» (в данном случае третью букву он читает как ла­тинскую, а другие — как русские); в) за этим следует, по су­ществу, последняя ступень, которая сводится к чтению пред­ложенных слов то по-русски, то по-латыни.

Нет сомнения, процесс угасания фиксированной установ­ки на количественные отношения представляется значитель­но более сложным, чем тот же процесс в случаях угасания установки на качественный материал. Тем не менее в процес­се угасания фиксированной установки в этом последнем слу­чае мы находим ступень, совершенно не встречающуюся в случаях угасания количественных установок. Мы имеем в виду вторую ступень, т. е. ступень «смешанной ассимиля­ции», которая сводится к чтению одного и того же слова от­части по-русски и отчасти по-латыни.

Наличие этой ступени можно констатировать и в другой серии опытов на установку качественных отношений. Так, например, в опытах нашей сотрудницы Н. Л. Элиава, кото­рая фиксировала установку на картину определенного содер­жания, оказалось, что в критических опытах испытуемые воспринимают предлагаемую им новую картину на основе такой же смешанной ассимиляции, как и в опытах на чтение по-латыни, т. е. они видят картину, которая включает в себя одновременно признаки не только критической, но и устано­вочной картины.

Коротко говоря, в опытах установки на качественные осо­бенности выявляется своеобразная ступень процесса затуха­ния фиксированной установки, сводящаяся как бы к суммар­ной ассимиляции некоторых из признаков как установочных, так и критических объектов.

Ничего подобного мы не находим в опытах с установкой на количественные отношения. Там дело обстоит совершен­но иначе: за этапом контрастных иллюзий следует этап асси­милятивных или смешанных со случаями равенства ил­люзий, пока наконец не наступит этап вполне адекватных показаний. Здесь в каждом отдельном случае выступает одно из двух: отношение равенства или отношение неравенства («больше» или «меньше»). Других показаний здесь не быва­ет и быть не может, так как, поскольку количественные от­ношения взаимно исключают друг друга, невозможно, чтобы члены реляции были бы одновременно и равны и неравны между собой.

Другое дело в случаях установки на качественные свой­ства! Здесь дело представляется иначе. Мы видели выше, что на одном из этапов регрессшшого хода развития фиксиро­ванной установки выступает специфическая форма иллю­зии, которая сводится как бы к одновременному проявлению активности двух установочных состояний — состояния, со­зданного в установочных опытах, и состояния, адекватного воздействию критических опытов. Так, при предложении в качестве критического раздражителя русского слова «чу­рек» испытуемый читает его как «чупек», воспринимая рус­ское «р» как латинское «п». То же явление имеет место — и притом совсем нередко — во всех прочих опытах с установ­кой на качественные особенности. Так, бывает, что испытуе­мый воспринимает картину критических опытов как новый образ, включающий в себя элементы как установочной, так и критической картины.

Как понять этот новый образ, представляющий собой как бы произведение двух отдельных, но одновременно действу­ющих установок? Если вспомнить, что всякая установка представляет собой целостное состояние личности, тогда относительно возможности возникновения такого рода произведения, представляющего собой как бы смесь отдель­ных частей двух самостоятельных установок, говорить не придется.

Но тогда как понять это явление? В опытах с текстом можно указать на один своеобразный момент, выступающий наглядно только в этих опытах, но все же имеющий общее значение. Я имею в виду следующее: когда испытуемому пос­ле ряда латинских установочных экспозиций предлагают прочесть русское слово «чурек» и он читает его как «чунек», это значит, что это слово как русское он все еще не воспри­нимает, несмотря на то что все буквы, кроме одной, или в крайнем случае первые две он читает как русские. Сочетание стоящих перед его глазами букв (ч-у-р-е-к) не представляет для него настоящего слова, потому что слово это прежде все­го указывает назначение данного комплекса звуков; когда же этого значения, как в этом случае, нет или когда я не вижу его, тогда слово распадается на простой комплекс звуков, ничем существенно между собой не связанных. Каждая отдельная буква становится здесь вполне самостоятельной единицей, которая может читаться согласно любому адекватному ал­фавиту, ничего этим не нарушая, кроме, быть может, уста­новки на чтение по определенному алфавиту. Но эта последняя, если ее не поддерживает воспринимаемое в каж­дом отдельном случае значение, легко замирает и уступает место другой установке, выступающей вперед на том или ином основании.

Короче: когда я читаю сочетание букв, независимо от зна­чения, которое в нем выражается, то тогда не остается осно­вания для чтения на одном определенном языке. Поэтому легко может быть, что в этих случаях комплекс букв распадается на отдельные единицы, из которых одни воспринима­ются как буквы одного, а другие — как буквы другого алфа­вита. Мы видим, что в этом случае мы не имеем того раздво­ения установки, о котором говорили выше.

Но как обстоит дело в других случаях, в случаях опытов с картинами? Как мы видели, бывает, что испытуемые после ряда установочных опытов с какой-нибудь картиной начина­ют воспринимать новую картину, предложенную им в кри­тических опытах, как сложный образ, включающий в себя элементы как установочных, так и критических картин. Ина­че говоря, в этом случае перед нами точно те же явления, что и выше, в опытах на чтение по-латыни. Разница заключается лишь в том, что, в то время как в первом случае мы имеем дело лишь с сочетанием букв, независимо от смысла, кото­рый, быть может, в них заключается, здесь перед нами кар­тины, которые являются картинами чего-нибудь и потому воспринимаются всегда как смысловое целое. Одним словом, в данном случае мы имеем дело обязательно с изображения­ми или картинами чего-нибудь, но не с пустыми, ничего не изображающими сочетаниями линий или красок. Поэтому в этих опытах мы не имеем точного повторения тех же резуль­татов, что мы видели в опытах на чтение.

Но значит ли это, что в этих опытах мы принуждены при­знать в субъекте факт наличия одновременно двух вполне самостоятельных, не зависимых друг от друга, установок? Если мы проанализируем относящиеся сюда случаи, мы уви­дим, что на этот вопрос придется дать отрицательный ответ. В самом деле! Когда в критических опытах субъект видит картину, как бы суммирующую особенности и установочно­го и критического объектов, то это вовсе не значит, что в дан­ном случае мы имеем дело действительно с суммарной карти­ной. Наоборот, воспринимаемая картина представляет собой единый, вполне цельный образ, а вовсе не суммарное изоб­ражение предлагаемых в этих опытах картин. Наоборот, до­статочно бросить на нее взгляд, чтобы увидеть, что здесь пе­ред нами вполне самостоятельное, цельное изображение, в котором внимательный анализ обнаруживает лишь элемен­ты, привлеченные в это изображение из образа установочной картины.

Но если это так, то в таком случае не остается сомнения, что в критических опытах мы имеем дело не с выступлением и совместной активностью двух установок, а с фактом выра­ботки специфической установки, легшей в основу восприя­тия образа критических опытов.

Таким образом, процесс протекания установки, фиксиро­ванной на качественном материале, до такой степени совпа­дает с картиной, которую представляет наша обычная коли­чественная установка, что уже не представляется необходи­мым вести раздельное изучение их. Мне кажется, для исследования установки вообще было бы достаточно, если бы мы использовали один из этих методов. Сейчас мы отда­ем предпочтение методу фиксированной установки на коли­чественные отношения как методу, сравнительно лучше разработанному на сегодняшний день, и продолжаем в боль­шинстве случаев пользоваться им.

Общепсихологический анализ явлений установки показывает, что в этом случае мы имеем дело, несомненно, с существенным фактом, определяющим в значительной сте­пени структуру поведения человека. Но наряду с этим встре­чались и факты, которые указывают на дифференциально-психологическое значение изучения вопросов установки. Мы видели, что явления установки протекают не везде и не всегда одинаково, что есть случаи, в которых установка ме­няет свой обычный ход активности, становится иной, чем она бывает обыкновенно. Это обстоятельство, понятно, ставит перед нами задачу — рассмотреть проблему установки под­робнее и с дифференциально-психологических позиций. Не будет ничего неожиданного, если установка окажется момен­том в психологии человека, сопряженным с крупным диффе­ренцирующим значением.

1. Дифференцированность установки. Поставим прежде всего вопрос относительно дифференциации установки, ле­жащей в основе отдельных актов поведения человека. Мы знаем, что в обычных случаях, из которых складывается опыт данного индивида, требуется некоторое число повторных воздействий даийого стимула, прежде чем определится, диф­ференцируется ли соответствующая ему установка. И вот ес­тественный вопрос, который возникает в связи с этим, — воп­рос о значении индивидуального фактора в этом случае. Не будет ничего удивительного, если окажется, что ход диффе­ренциации установки не во всех случаях и не у всех индиви­дов вполне тождествен. И если мы увидим, что это действи­тельно так, то вопрос об исследовании процесса дифферен­циации установки в каждом данном случае придется признать одним из существенно важных дифференциально­психологических вопросов.

В самом деле! Если признать за установкой ту роль в психологии поведения, которую мы ей приписываем, то ста­нет совершенно понятно, что характер поведения каждого данного индивида в значительной степени зависит от хода дифференциации его установок, от быстроты их образования и степени их определенности. Путаность поведения, его не­решительность и неопределенность будут естественным результатом плохой дифференцированности установки, ле­жащей в основе этого поведения. С другой стороны, медлен­ность, отсутствие решительности в необходимых поведен­ческих актах придется рассматривать как естественный результат этой особенности процесса дифференциации уста­новки.

На основании ряда наблюдений не подлежит сомнению, что между людьми констатируется значительная разница с точки зрения этих особенностей поведения. Поэтому следу­ет полагать, что и

дифференциации установок у них окажутся значительно различными. Несомненно по­этому, что задача выявления и определения своеобразных темпов и путей дифференциации установки в каждом от­дельном случае является одной из важнейших дифференциально-психологических задач, стоящих перед психологией установки. Несмотря на это, к сожалению, у нас до настоя­щего времени не имеется экспериментальных исследований по этому вопросу.

2. Возбудимость фиксированной установки. Мы уже указывали выше на настоящее содержание этого понятия. Мы знаем, что для того, чтобы установка фиксировалась, не­обходимо определенное число фиксационных или устано­вочных опытов. Но мы еще не говорили, что это число нель­зя рассматривать как определенную величину, одинаково применимую к установке каждой отдельной личности. На­оборот, наши многочисленные опыты всякий раз доказыва­ют, что в данном случае мы имеем дело с величиной диффе­ренциально-психологической категории. Есть лица, у кото­рых установка фиксируется с самого начала; у них установка оказывается достаточно строго фиксированной с первого же раза, тогда как мы встречаемся и с такими испытуемыми, которые оставляют впечатление лиц, вообще исключающих возможность всякой фиксации установки. Правда, эти две крайние категории встречаются сравнительно редко, но они представляют собой предельные случаи, и наличие их не вызывает сомнений. Конечно, достаточно большое число установочных экспозиций в конце концов все же оказывает­ся в силах фиксировать установку и в этом последнем случае. И вот между этими крайними случаями констатируется на­личие промежуточных состояний, которые варьируют от низких показателей установочных экспозиций до значитель­но высоких.

Если подойти к данным возбудимости установки отдель­ных лиц, то нам следует с самого начала иметь в виду, что данные эти должны быть подобраны прежде всего с опреде­ленной точки зрения: несомненно, важно знать, когда, после какого числа установочных опытов можно констатировать определенные, несомненные следы фиксации.

Как мы уже отмечали выше, многочисленные опыты по установке показали нам, что в этом отношении отдельные индивиды отличаются друг от друга в значительной степени: есть лица, у которых фиксация установки намечается срав­нительно очень рано, а есть и такие» у которых первые при­знаки фиксации намечаются лишь очень поздно.

При изучении проблем установки иногда оказывается очень важным знать, когда установка впервые начинает да­вать признаки фиксирования. И в этом случае становится необходимым изучить возбудимость установки с первых же моментов ее проявления.

Но проблема возбудимости этим, конечно, не исчерпыва­ется. Возникает вопрос относительно оптимальной ступени возбудимости, т. е. относительно ступени возбудимости, ко­торая для установки данного индивида является наиболее подходящей. Как и следовало ожидать, показания двух форм возбудимости не совпадают: есть лица, у которых пороги ми­нимальной и оптимальной возбудимости далеко расходятся, тогда как встречаются и такие, у которых эти пороги близко подходят друг к другу.

Для полной характеристики возбудимости фиксирован­ной установки того или иного лица становится необходимым установить оба эти порога. В зависимости от разницы в их показателях мы часто находим специфические, отличитель­ные особенности в поведении субъектов, которые во многом другом часто напоминают друг друга. Пороги возбудимости устанавливаются очень просто; они измеряются числом уста­новочных экспозиций, необходимых для: а) начальных сту­пеней фиксации установки (показатели нижнего порога) и б) для наиболее оптимальных ступеней ее (показатели опти­мального порога).

3. Возбудимость фиксированной установки у детей. Кроме индивидуального фактора здесь играет роль и фактор возраста; мы знаем из специальных исследований фикси­рованной установки у детей, что возбудимость ее является одной из основных особенностей, характеризующих этот возрастной период, и прежде всего дошкольный период[26].

Сейчас можно считать установленным следующее: достаточно бывает и одной установочной экспозиции, чтобы фиксировать установку у ребенка этой возрастной ступени. У 80% ис­следованных детей-дошкольников фиксированная установ­ка появляется уже в результате одной-единственной экс­позиции, причем ассимилятивные иллюзии наблюдаются у 60%, а контрастные — у 20% исследованных детей.

Таким образом, выясняется, что возбудимость начальных ступеней фиксированной установки в дошкольном возрасте стоит очень высоко, но одновременно становится очевидным и то, что здесь, на начальных ступенях возбудимости, мы имеем дело именно с низкими показателями фиксации, ха­рактеризующимися преобладанием форм ассимилятивных иллюзий.

При увеличении числа установочных экспозиций до 4 дело меняется в значительной степени: здесь преобладающей формой реакций становится уже иллюзия по контрасту, тог­да как число ассимилятивных иллюзий спускается до 25%. При дальнейшем увеличении числа установочных опытов (15 экспозиций) число случаев контрастных иллюзий растет уже значительно (74-79%), но не настолько, чтобы только поэтому считать именно это число оптимальным.

Однако здесь имеется момент, с которым уже необходи­мо считаться. Это — стойкость фиксированной установки, которая дает значительно высокие показатели при дальней­шем повышении числа установочных опытов. Здесь число случаев контрастных иллюзий поднимается до 67%, в то вре­мя как при 4 экспозициях оно едва достигает 40%. Наряду с этим, здесь и число случаев ассимилятивных иллюзий значи­тельно меньше (при 2 экспозициях их 30%, при 4-8 — 10-12%, при 15 — 6%). Все это заставляет думать, что оптималь­ным числом установочных экспозиций в дошкольном возра­сте следует считать не 4, а скорее 15.

Таким образом, можно считать установленным, что воз­будимость установки у детей дошкольного возраста сто­ит на сравнительно высоком уровне: низший ее порог не выше 1, а оптимальный порог если не 4, то, во всяком слу­чае, не выше 15.

Если перейдем сейчас к школьному возрасту, мы найдем, что коэффициент возбудимости установки начинает здесь подниматься все выше. Но мы, по-видимому, все

можем утверждать, что коэффициент этот вплоть до 11 лет еще не очень заметно отходит от показателей дошкольного возраста. Во всяком случае, этот отрезок времени в жизни ребенка, именно возраста дошкольной и начальной школы, следует считать, по-видимому, периодом наиболее сильной возбуди­мости установки.

Зато за этим периодом следует период неполной средней школы — возрастные ступени 12, 13, 14 и отчасти 15 лет, — который характеризуется совершенно несомненными пока­зателями снижения возбудимости.

За этим начинается период 15-16-17-летнего возраста, в котором мы наблюдаем определенный рост показателей воз­будимости. Быть может, можно было несколько усомниться в данных для детей 17-летнего возраста, которые, согласно находящемуся в нашем распоряжении исследованию, сниже­ны в значительной степени. Но ввиду незначительности чис­ла изученных на этой возрастной ступени детей (всего 10 че­ловек, тогда как на других возрастных ступенях число иссле­дованных детей колеблется от 58 до 214), показатели эти можно совершенно игнорировать, приравняв их к показате­лям близких возрастных ступеней. В таком случае мы полу­чили бы вполне определенную картину развития возбудимо­сти фиксированной установки детей школьного периода на­чиная примерно с 15-летнего возраста[27].

Мы видим, что возбудимость установки очень высока в дошкольном возрасте, несколько ниже — до 11 лет, а затем (12, 13, 14 лет) показатели сильно снижаются, чтобы потом — с 15 до 17 лет — опять подняться.

Своеобразную картину возбудимости установки дают и психопатологические случаи. Есть основание полагать, как мы это увидим ниже, что возбудимость установки в некото­рых патологических случаях делается несколько своеобразной — в одних ее показатели сильно поднимаются вверх, в других, наоборот, они не менее резко спускаются вниз. В ка­честве примеров можно назвать, с одной стороны, некоторые случаи шизофрении, в которых возбудимость установки зна­чительно высока, а с другой — психастению, где коэффици­ент возбудимости снижается сильно. Но подробнее об этих явлениях мы будем говорить ниже, в главе о психопатологи­ческих случаях.

4. Прочность установки. Наши эксперименты вскрывают далее и

фиксации установки как следующую ее особенность. Дело в том, что мы часто являемся свидетеля­ми колебания в широких границах прочности фиксирован­ной установки у разных лиц и в разных ситуациях.

Но мы сначала условимся, как понимать это свойство установки. Что такое ее прочность? Можно подумать, что она совпадает с понятием легкости образования установки, что лица, у которых она фиксируется легко, должны характери­зоваться как люди с прочной установкой. Но это положение не обязательно соответствует действительному положению вещей. Наоборот, бывают случаи, когда установка, зафикси­рованная в результате большого ряда установочных экспози­ций, оказывается значительно слабее, чем установка после сравнительно более короткого ряда фиксационных опытов. Но бывает и наоборот.

Словом, можно думать, что прочность установки и лег­кость ее фиксации — явления, совершенно не зависимые друг от друга. Во всяком случае, здесь мы имеем дело с проблемой, которую следовало бы изучить особо.

Итак, мы можем полагать, что люди отличаются друг от друга не только степенью возбудимости фиксированной ус­тановки, но и прочностью ее. Но возникает вопрос: как вы­является экспериментально уровень прочности наших фик­сированных установок?

Надо думать, что показателем прочности фиксированной установки следует считать длину пути, который приходится преодолеть испытуемому прежде, чем он достигнет состоя­ния полной ликвидации фиксированной у него установки, А путь этот измеряется двояко: а) после ряда установочных опытов мы можем экспонировать перед испытуемым крити­ческие объекты на продолжительное время, с тем чтобы сле­дить, через сколько времени он сумеет идентифицировать их. Продолжительность времени, затраченного на этот процесс, и является показателем прочности измеряемой нами фикси­рованной установки; б) есть еще и второй способ измерения того же свойства установки. В основе этого способа лежит следующее соображение: роль измерителя продолжительно­сти экспонирования критических объектов может играть и число их

экспозиций, пока не будет точно засви­детельствовано, что они равны. Результат и при этом втором способе получается тот же самый: в начале опытов в этом случае, как, впрочем, и в первом, испытуемый дает ряд оши­бочных показаний, но потом чем дальше, тем больше он при­ближается к возможности правильной оценки предлагаемых ему критических объектов.

Отсюда, естественно, вытекает следующее: прочность установки измеряется как продолжительностью критичес­ких экспозиций, так и числом кратковременных повторных экспозиций критических объектов.

Итак, из ряда исследований, касающихся фиксированной установки лиц, отличающихся друг от друга но ряду призна­ков, мы видим, что и прочность установки должна быть ква­лифицирована как величина, имеющая несомненное дифференциально-психологическое значение. Однако специаль­ных исследований по этому и аналогичным вопросам мы до настоящего времени не имеем.

5. Динамичность и статичность установки. Когда фикси­рованная установка уже налицо, то, независимо от того, как она фиксировалась, встает вопрос и относительно ее регрес­сивного развития, относительно процесса ее ликвидации. Этот вопрос возникает совершенно неизбежно, потому что уже при изучении общепсихологического вопроса о ликви­дации фиксированной установки совершенно определенно выступает и дифференциально-психологическая природа этого явления. Мы видели, что процесс ликвидации фикси­рованной установки, правда, имеет некоторые общие пути развития, по определенно большую роль играет здесь и ин­дивидуально-психологический фактор.

Итак, каковы же дифференциально-психологические во­просы в этой проблеме? Мы уже указывали выше, что суще­ствуют две возможности при разрешении вопроса, стоящего в данном случае перед испытуемым. Он может или ликвиди­ровать свою установку, или же оказаться бессильным это сде­лать. И вот этого обстоятельства достаточно для того, чтобы видеть, что в данном случае мы имеем дело, в сущности, не с общепсихологической, а с чисто дифференциально-психоло­гической проблемой, эти две возможности реакции исключа­ют друг друга и, значит, одновременно водном и том же лице существовать не могут.

Выше мы уже видели, что существуют два типа людей, который дифференцируются как раз с той точки зрения, ко­торая сейчас нас занимает. Лиц, которые в результате про­хождения ряда этапов в конце концов все же доходят до при­знания равенства критических фигур, мы относим к тину испытуемых с

К этой группе отно­сятся все испытуемые, которые в наших опытах вообще до­ходят до констатации равенства критических объектов и, ос­вобождаясь от влияния фиксированной ранее установки, начинают решать задачу правильно.

Но мы видели, что нередки случаи, когда мы встречаемся и с лицами другого типа. Это — люди, лишенные способно­сти освободиться от власти фиксированной установки, кото­рая доминирует в них в данный момент. Время, по-видимому, не может смягчить, а потом и вовсе искоренить фиксиро­ванную ранее установку. Мы видели выше, что в таких случаях мы имеем дело с лицами

.

В отличие от динамической статическая не является рас­пространенной формой установки среди нормальных лиц. Особенность ее заключается в том, что субъект на длитель­ный период времени оказывается под влиянием одной и той же фиксированной установки — установки, которая не толь­ко сама не является адекватной, но и не дает возможности проявиться таковой. Нет сомнения, что лица со статической формой фиксированной установки ни в какой степени не являются вполне приспособленными субъектами. Они в ка­кой-то мере определенно отступают от нормы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что чаще всего статическая фор­ма установки встречается в психопатологических случаях. Ниже мы увидим, как высок коэффициент лиц с этой формой установки среди изученных нами патологических субъектов.

Тем не менее никак нельзя утверждать, что статичность установки — специфический признак, свойственный одним лишь явно больным субъектам. Это хорошо видно из боль­шого материала, находящегося в нашем распоряжении. Мы видим там, что существуют отдельные группы людей, кото­рые специфически характеризуются статичностью установ­ки или же, по крайней мере, являются носителями, в числе прочих особенностей, также и ее. Ниже, при анализе основ­ных типологических групп, нам специально придется гово­рить по этому вопросу. Там мы увидим, что люди, например, с грубо-статической установкой встречаются вовсе не так редко.

Таким образом, признаки динамичности и статичности установки представляют собой признаки, которые необходи­мо учитывать при дифференциально-психологической ха­рактеристике людей.

6. Пластичность установки и ее грубость. Выше, при ха­рактеристике процесса затухания фиксированной установки, мы уже имели случай говорить относительно этих ее сторон. Мы тогда нашли, что процесс ликвидации установки проте­кает в определенном порядке и что, в частности, необходимо различать

и

, или

, формы ее. Сейчас мы подчеркиваем, что это обстоятельство имеет зна­чение и с типологической точки зрения, и при изучении от­дельных индивидов обойти эти аспекты не представляется возможным.

Но что же они собой представляют? Что мы имеем в виду, какую особенность установки, когда говорим относительно пластичности и грубости или, как еще иначе можно было бы выразить ту же особенность, относительно ее инертности? Выше, в контексте общепсихологических проблем уста­новки, мы уже имели случай говорить относительно этого. Тогда мы достаточно подробно останавливались на вопросе о дифференцировании этих форм. Сейчас дополнительно нужно подчеркнуть, какого момента активности установки они касаются.

Если при динамичности и статичности установки вопрос касается окончательной судьбы ее, а именно будет она при данных условиях ликвидирована или это окажется невоз­можным, то здесь при установлении пластичности или гру­бости наших установок речь идет совершенно о другом: здесь стоит вопрос о судьбе ее в процессе ликвидирования, о тех из­менениях, которые она претерпевает в этом процессе незави­симо от того, чем он заканчивается, будет она ликвидирова­на или нет. В тех случаях, когда фиксированная установка под влиянием ряда критических опытов начинает сгибать­ся — меняется, делается все слабее, независимо от того, что в конце концов с ней происходит, — мы имеем дело с фиксиро­ванной установкой, которую следует характеризовать как

. В тех же случаях, где процесс критических опы­тов не оказывает никакого влияния на характер установки и она до конца сохраняет себя, по-видимому, без изменений, в этих случаях мы говорим о

или

, установке.

В результате наших опытов выяснилось, что эти стороны установки имеют также резко выраженный дифференциаль­но-психологический характер. Какую индивидуально-психо­логическую ценность они имеют, об этом нам придется гово­рить ниже. Здесь же нужно отметить, что эти особенности установки, так же как и указанные выше динамичность и ста­тичность, представляют собой моменты, которые варьируют в зависимости от индивидуальных и, может быть, от других (возрастных, сексуальных и т. п.) условий.

В частности, относительно возрастных изменений в раз­витии фиксированной установки у нас имеются данные, ко­торые определенно подтверждают как наличие их, так и осо­бенность путей движения их вперед[28]. Правда, они требуют все же некоторого пополнения, но их можно и сейчас исполь­зовать в этом контексте. Мы уже отмечали выше, что опти­мальным числом установочных опытов у детей можно считать 15 экспозиций. Поэтому наиболее характерными для них я считаю те показатели, которые они дают в результате фиксации установки под воздействием на них именно этот числа экспозиций. Если мы рассмотрим имеющиеся данные, касающиеся разных возрастных ступеней, то увидим, что главнейшие формы установки, о которых идет здесь речь, распределяются следующим образом: в дошкольном возрас­те доминирующей формой можно считать статическую фик­сированную установку; в период начапьной школы — опять статическую, но в пластической форме, и, наконец, в период средней школы — грубо-динамическую установку. Правда, эти данные трудно считать окончательными, но приблизи­тельную картину распределения форм фиксированной уста­новки по возрастным ступеням они нам все же дают.

7. Иррадиированность и генерализованность установки. Выше мы уже встречались с проблемой иррадиации установ­ки. Но там нас интересовал этот вопрос лишь с принципиаль­ной точки зрения, как общепсихологический феномен. Здесь нам приходится указать, что эта проблема имеет и свой диф­ференциально-психологический аспект.

Правда, установка представляет собой психологический факт, который находит свою характеристику, быть может, даже особенно яркую, именно в том, что она иррадиирует по всему организму в целом. Но, с другой стороны, мы встреча­емся с рядом фактов, которые показывают, что иррадииро­ванность установки не всегда можно констатировать или же что в одних случаях она представлена широко, в других же — распространена на сравнительно ограниченные области. По­скольку это так, становится бесспорным, что в число диффе­ренциально-психологических проблем включается и пробле­ма иррадиации установки.

При исследовании проблемы иррадиации установки с об­щепсихологической точки зрения нельзя, конечно, целиком обойти этот дифференциально-психологический вопрос, и в настоящее время у нас выработалась определенная точка зре­ния относительно него.

Исследование, посвященное вопросу об иррадиации уста­новки, на которую мы ссылались выше, привело к явному выводу, что иррадиированность установки в степени, выявля­емой применяемой в этом случае методикой, не представля­ет всеобщего явления, что она, наоборот, встречается лишь в некоторых случаях и характеризует, таким образом, лишь уста­новку отдельных индивидов. Впрочем, при установлении состояния иррадиации у отдельных испытуемых уже давно было обращено внимание на его дифференциально-психоло­гическую природу. Но, к сожалению, нам до настоящего вре­мени не удалось еще вскрыть ее в полной мере в специальных экспериментальных исследованиях. Тем не менее при инди­видуально-психологическом исследовании аспект иррадиа­ции установки и сейчас нельзя упускать из внимания.

Конечно, не иначе обстоит дело и с родственной пробле­мой — проблемой генерализации установки. Выше мы на­шли, что аспект генерализации — это специальный аспект, который имеет свой особый предмет, свою специфическую задачу и определенное значение с точки зрения общетеоре­тических психологических интересов. Одновременно даже и тот незначительный материал, который мы имеем на сего­дняшний день по этой проблеме, достаточно определенно указывает также на ее дифференциально-психологическое значение. Поэтому, конечно, и проблема генерализации уста­новки должна быть специально исследована в дифференци­ально-психологическом аспекте.

Уже и те данные, которые на сегодняшний день имеются у нас относительно этих проблем, указывают, что в данном случае перед нами стоит задача, которая обещает немало ин­тересного материала при изучении индивидуально-психологических особенностей отдельных лиц.

В цитированной выше работе Хачапуридзе «О некоторых особенностях установки у детей» мы находим ряд данных по вопросу об иррадиации установки в детском возрасте. Если рассмотреть эти данные в дифференциально-психологиче­ском аспекте, мы найдем в них ряд интересных положений но интересующему здесь нас вопросу. Нужно, однако, иметь в виду, что эта работа была закончена в тот период, когда у нас не было еще понятия

и оно трактовалось пока еще в диффузной связи с понятием иррадиации. Поэтому-то в этой работе мы еще не имеем дифференцированных данных по этим двум проблемам. Тем не менее данные, нашедшие себе место в ней, и по сегодняшний день продолжают сохра­нять за собой значение.

Эти данные сводятся к следующему.

В дошкольном возрасте установочные опыты проводи­лись в гаптической сфере (в качестве раздражителей предла­гались обычные в наших опытах деревянные шары), а крити­ческие — в зрительной (два равных круга в тахистоскопе). Результаты, которые получались с самого начала, определен­но указывали на наличие факта иррадиации: если в фиксаци­онных опытах принимались меры для того, чтобы фиксиро­вать гаптически установку — «направо больше», то в крити­ческих экспозициях, которые следовали в тахистоскопе непосредственно за установочными, чаще всего круг напра­во

больше, чем круг налево, т. е. обнаруживались слу­чаи ассимилятивных иллюзий. Но это имело место не во всех случаях наших опытов: правда, сравнительно редко, но слу­чаи контрастных иллюзий все же имели место. На основании многократно и с разных сторон проверенных опытов были получены следующие цифры: ассимилятивных иллюзий — 42% и контрастных — 15%, т. е. всего случаев иррадиации — 57%. Таким образом, мы видим, что в дошкольном возрасте феномен иррадиации в гаптической и зрительной сферах представляет собой несомненный факт.

В возрасте начальной школы установочные экспозиции давались так же, как и в дошкольном возрасте, гаптически. Зато критические опыты проводились на экране, т. е. ис­пытуемые получали на экране пару равных кругов, которые освещались на момент и опять затемнялись, так что испы­туемый мог их отчетливо видеть, чтобы сравнить между со­бой.

Каковы же результаты этих опытов?

Из ряда данных, имеющихся по этому вопросу, мы выби­раем те, которые получены от наибольшего количества испы­туемых.

И мы находим, что в этом случае имеется 68% контраст­ных иллюзий и 21% ассимилятивных (остальные 11% падают на случаи правильных ответов, т. е. равные критические объекты расцениваются правильно, как равные). Эти цифры показывают, до какой степени быстро растет число контрас­тных иллюзий в школьном возрасте. Правда, и случаи асси­миляции представлены здесь не низкими цифрами (21%), но если сравнить эту цифру с той, которую мы видели в до­школьном возрасте (42%), то станет ясно, как быстро меня­ется здесь картина, имеющая, несомненно, существенное зна­чение для понимания хода развития детской психики. Этот рост случаев контрастных иллюзии при явлениях иррадиа­ции указывает на ряд изменений, имеющих место в период начальной школы и показывающих значительные сдвиги в психике ребенка, которые приближают его к особенностям психической жизни взрослого.

8. Константность и вариабельность фиксированной установки. Мы знаем, что процесс затухания фиксированной установки протекает не во всех случаях одинаково и что в за­висимости от этого установка может быть динамичной или статичной, пластичной или грубой. Но в ходе наших экспе­риментальных исканий оказалось, что люди в значительной степени отличаются друг от друга и в том отношении, что тип затухания у некоторых лиц в зависимости от обстоятельств меняется часто, он не остается константным, так что не пред­ставляется возможным считать, что данный индивид, вооб­ще говоря, относится к какому-нибудь определенному типу установки. Само собой разумеется, это ставит перед нами вопрос о природе установки вообще: является ли она чем-то внутренне обусловленным или же она всецело и исключи­тельно зависит от внешних условий, в которых приходится жить данному субъекту. Конечно, этот вопрос имеет очень существенное принципиальное значение. От его решения зависит в значительной степени вопрос о механизмах чело­веческого поведения.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы ставили экс­перименты повторно через определенные промежутки вре­мени (через часы, сутки, недели, месяцы и т. д.), ничего не изменяя в условиях опытов. Результаты должны были по­казать, меняется ли картина протекания опытов в том или ином случае, и если меняется, то в каких условиях и в какой степени.

Результаты наших многочисленных опытов показывают нам, что константность установки не представляет собой не­обходимого явления, что есть люди, у которых установка ме­няется часто, тогда как встречаются и такие лица, у которых наблюдается постоянно одна и та же картина протекания эта­пов угасания фиксированной установки.

Словом, мы можем сказать, что константность фиксиро­ванной установки — не общее явление, что бывают случаи

.

Если проследить эти случаи, мы придем к определенно­му выводу относительно константности установки, к выво­ду, что фиксированная установка вполне нормального, здо­рового человека остается во всех случаях константной. Что же касается проблемы вариабельности, то на основании длинного ряда наблюдений можно утверждать, что она вы­ступает лишь в случаях отступлений от нормы — либо во вре­менных и скоро проходящих, либо в

постоян­ных и стабильных. В первом случае мы являемся свидетеля­ми быстрых и неглубоких колебаний типов затухания установки, во втором же — эти колебания носят более глубо­кий и сравнительно постоянный характер.

9. Стабильность и лабильность фиксированной установ­ки. Выше мы имели случай поставить вопрос о новой сторо­не фиксированной установки, которую мы тогда обозначили как ее стабильность. Она заключается в свойстве установки в течение определенного промежутка времени сохранять способность к активности.

Для того чтобы проверить эту способность, мы поступа­ем следующим образом: после того как в результате опреде­ленного числа установочных опытов мы достаточно прочно фиксируем соответствующую установку, мы ставим крити­ческие опыты через определенные промежутки времени, про­должительность которых меняется в зависимости от наших интересов (через часы, дни, недели и т. д.). В отличие от опы­тов на константность установки, здесь установочные опыты ставятся лишь в начале экспериментов и больше не повторя­ются: через интересующие нас промежутки времени повто­ряются лишь критические опыты, которые в каждом отдель­ном случае показывают, какова судьба фиксированной уста­новки — ликвидировалась она или пока еще остается актив­ной силой.

Выше мы убедились, что фиксированная установка, вооб­ще говоря, обладает свойством стабильности. Но одновре­менно мы убедились и в том, что это свойство имеет значи­тельно широкое дифференциально-психологическое значе­ние. Установка может быть более или менее стабильна или же она может быть вовсе лишена этого свойства — быть край­не лабильной. С этой точки зрения люди, в зависимости от ряда особенностей, могут значительно отличаться друг от друга. Вопрос касается степени и глубины стабильности. Мы можем на основе экспериментальных данных различить сле­дующие случаи.

Прежде всего, конечно, лабильность установки разнится в зависимости от того, через какой промежуток времени эта установка перестает оказывать влияние на восприятие кри­тических объектов. С этой точки зрения нужно различать друг от друга фиксированные установки, из которых одни теряют свою актуальность уже через несколько минут или часов после своего выступления, а другие — через дни и не­дели и т. д. Ряд наших опытов показывает, что в этом отно­шении можно констатировать значительную разницу между испытуемыми: в то время как одни оказываются совершенно лабильными, т. е, совершенно неспособными сохранять еди­ножды фиксированную установку в течение некоторого вре­мени, чтобы проявить ее в случае

, другие, наоборот, показывают в этом отношении ряд ступеней, на которых они продолжают стоять; одни сохраняют свою установку на не­дели, другие же — на месяцы и, быть может, даже на годы. Словом, вариабельность испытуемых в этой плоскости дос­таточно большая.

Но среди этих же лиц необходимо проследить, в какой степени константности они

установку. Дан­ные наших опытов показывают, что степень эта различная. Встречаются лица, которые сохраняют установку в одной и той же форме; тип фиксированной установки не меняется, пока она у них остается в силе, мы не замечаем никаких при­знаков постепенного снижения силы фиксированной уста­новки — она сохраняется неизменно в одной и той же форме. В этом случае мы могли бы говорить относительно наличия фиксированной установки, которую нужно было бы характе­ризовать как

установку.

Наконец, встречаются и такие случаи, в которых дело об­стоит совершенно иначе — установка не обнаруживает ника­кой константности. Наоборот, через определенные проме­жутки времени она дает признаки вариабельности — меняет свой тип, пока продолжает оставаться в силе. Следователь­но, в данном случае мы имеем дело определенно с

формой установки, которая, однако, может выявиться в ряде различных ступеней,

10. Интермодальная природа типа фиксированной уста­новки. Мы рассмотрели отдельные стороны, или аспекты, фиксированной установки и нашли, что каждый из них име­ет свое дифференциально-психологическое применение. Но мы оставили вне нашего внимания вопрос, имеющий в этом случае бесспорно большое значение. Дело в том, что мы еще не имеем прямых доводов в пользу того положения, что все эти отдельные аспекты фиксированной установки представ­ляют собой но существу не частные, не зависимые друг от друга состояния отдельных модальных областей, а общие свойства, имеющие распространение, по-видимому, на весь организм в целом. Если бы оказалось действительно так, если бы отдельные специфические стороны установки, как на­пример ее возбудимость, динамичность и пластичность, ее константность и стабильность, ее иррадиированность и дифференцированность, оказались постоянными, неизбежными величинами, независимо от областей, в которых они обнаруживаются, то тогда мы могли бы сказать, что имеем дело дей­ствительно с особенностями субъекта как целого, а не отдельных его органов. Правда, судя по тому, что мы уже знаем от­носительно установки, мы могли бы разрешить этот вопрос и без специально на него рассчитанных опытов. Но мы счи­таем целесообразным все же обратиться к ним, чтобы и в этом случае

в своем распоряжении возможно точный мате­риал.

Итак, если мы вскроем характер фиксированной установ­ки субъекта с точек зрения всех ее нам известных отдельных сторон, во всех имеющихся у нас чувственных областях, то можно спросить себя, каковы же отношения между всеми этими отдельными аспектами проявления установки? Если исследуем особенности установки субъекта в зрительной сфере, а затем постараемся найти, каково же положение дел с установками в гаптической и мускульной сферах и каково отношение их друг к другу, то перед нами будет материал, годный для ответа на интересующий здесь нас вопрос.

Для того чтобы сделать это, мы поступаем следующим образом: мы считаем целесообразным провести опыты с на­шими испытуемыми по трем чувственным модальностям (в нашем случае мы ограничиваемся зрением, гаптикой и мото­рикой), причем исследуем динамичность, пластичность, прочность, константность, стабильность и возбудимость фиксированной установки каждого отдельного испытуемо­го, с тем чтобы найти, как относятся найденные результаты друг к другу, повторяют ли отдельные модальности друг дру­га или каждая из них характеризуется установкой со своими специфическими особенностями[29]. Словом, мы должны убедиться, представляет ли данный тип фиксированной уста­новки прочную особенность каждого определенного испыту­емого или он меняется в зависимости от чувственных мо­дальностей, в условиях которых возникает.

Для того чтобы достигнуть этого, помимо обычных ме­роприятий, мы обращаемся к следующему приему: мы стара­емся растянуть протяженность опытов во времени на проме­жутки, достаточные для того, чтобы возможно было в каждом отдельном случае максимально гарантировать чистоту ре­зультатов от возможного влияния иррадиации.

Какие же результаты мы получаем в этих опытах?

Из 8 испытуемых, данные которых были специально изу­чены по всем отдельным пунктам экспериментов, 4 дают вполне определенную картину; их результаты по всем мо­ментам установки, какие только в этом случае подвергаются экспериментальному исследованию, оказываются одинако­выми, испытуемые дают всюду одну и ту же картину» Для примера назовем испытуемого №1. Этот испытуемый отно­сится к группе косно-динамических, слабых, константных субъектов, которые характеризуются лабильностью и интер­модально-однообразной возбудимостью фиксированной установки. Это значит, что он обнаруживает неизменно в те­чение 10 дней один и тот же тин угасания фиксированной установки: он дает вначале непрерывный ряд контрастных иллюзий и затем сразу, без обычных переходных форм, на­чинает констатировать равенство предложенных ему объек­тов. Но это он делает не только в одной какой-нибудь специ­альной реципирующей области, а во всех трех областях без всякого исключения: фиксированная установка испытуемого №1 сохраняет свой определенный тип процесса угасания, где бы, в какой чувственной модальности она бы ни возникала.

Ту же картину мы видим и по отношению к остальным модификациям установки: возбудимость ее одинакова но всем направлениям. То же самое нужно сказать и относитель­но стабильности, несмотря, впрочем, на то что при исследо­вании этих субъектов не было еще возможности дифферен­цировать стабильность их установок с точки зрения степени их константности.

Из остальных испытуемых трое представляют ту же кар­тину интермодальной неизменяемости фиксированной уста­новки; однако они отличаются от испытуемого №1 тем, что этот последний относится к типу слабой, но грубой динами­ческой установки, в то время как эти трое принадлежат к субъектам, правда, такой же грубой динамической, но зато определенно прочной установки. Такие же отдельные особен­ности, о которых сейчас нет необходимости говорить, имеют­ся и у остальных испытуемых. Правда, каждый из них дает своеобразную картину фиксированной установки, но они все сходны в том, что фиксированная установка проявляется у них, по всем обследованным нами сенсорным модальностям без исключения, неизменно в одной и той же форме.

Большой интерес представляет группа остальных испы­туемых. Это — лица, которые резко отличаются от только что указанных нами испытуемых тем, что фиксированная у них установка оказывается варьирующей в зависимости от сен­сорных модальностей, которые у них подвергаются испыта­нию. Рассмотрим вкратце, что же мы имеем в зтих случаях.

В отличие от основной группы испытуемых, особенно вы­деляются двое, относительно которых можно с уверенностью сказать, что они представляют действительно своеобразную картину ликвидации фиксированной установки. Каждый из них дает нам образец оригинального способа разрешения за­дачи — образец, в корне отличающийся от предшествующих случаев. Характерной особенностью этого способа является полная запутанность картины, неопределенность основного пути процесса ликвидации установки. Если в предшествую­щих случаях мы являлись повсюду свидетелями одного опре­деленного способа заглушения активности фиксированной установки, то здесь, в этих случаях отступления от нормы, мы видим полное отсутствие какого-либо твердого порядка, ка­кого-либо более или менее определенного плана. Достаточ­но сопоставить эти два случая друг с другом, чтобы воочию убедиться в этом.

Испытуемый № 7 вырабатывает в зрительной сфере сла­бую фиксированную установку, но косную и динамическую. Зато совершенно другую картину обнаруживает он в гап­тической и особенно своеобразную — в мускульной сферах. В гаптике наш испытуемый сохраняет, с одной стороны, ту же картину фиксированной установки, что и в зрительной, но с другой — здесь она оказывается совершенно определенно

(число последовательно друг за другом следующих контрастных иллюзий здесь не ниже 13, в то время как в зри­тельной сфере оно не выше 5). Зато совершенно иначе обсто­ит дело в сфере мускульной чувствительности: здесь наш ис­пытуемый никогда не бывает в состоянии освободиться от раз фиксированной установки, сколько бы ни повторялись критические опыты. В этой области установка оказывается

зафиксированной, ее невозможно ликвидиро­вать в обычных для этого условиях, и испытуемый не в си­лах добиться правильной оценки равенства двух одинаковых тяжестей, в то время как другим испытуемым сделать это не стоит никакого труда.

Такая же интермодальная вариабельность характеризует и константность установки этого испытуемого: в то время как она сохраняет свой обычный тип в двух сенсорных модаль­ностях — в оптической и мускульной, — она оказывается совершенно иной в гаптической сфере — здесь она вариабель­на, появляется сначала в форме косной, статической, но дня через два она вдруг меняется и показывает себя в форме ди­намической установки. Так же перепутана в этом случае и картина лабильности установки; в то время как в мускульной области испытуемый дает все время контрастную иллюзию, т. е. обнаруживает стабильно-константный тип установки, в других модальностях дело принимает совершенно иной обо­рот: в зрительной области установка замирает через два дня, а в гаптической — уже через день. Одна лишь картина возбу­димости, по крайней мере нижний ее порог, оказывается во всех случаях одинаковой.

Таким образом, в данном случае мы становимся свидете­лями в общем значительно глубокой изменчивости активно­сти установки в зависимости от чувственных модальностей, через которые она вырабатывается. Коротко говоря, в этом случае мы имеем дело с интермодально-вариабельной фик­сированной установкой.

Совершенно другую картину обнаруживает фиксирован­ная установка испытуемого № 8 — более путаная, чем уста­новка испытуемого №7. А именно: в оптической сфере испы­туемый обнаруживает прочную пластическую форму уста­новки, но она — эта установка — продолжает оставаться все время фиксированной и не дает вовсе возможности адекват­ного восприятия. Следовательно, она оказывается пласти­ческой, но это не мешает ей оставаться совершенно статиче­ской фиксированной установкой.

Та же картина наблюдается и в мускульной сфере, впро­чем, с той разницей, что прочная пластическая установка

Понятно, что эта форма установки вряд ли может оказать­ся константной; и действительно, мы видим, что она все вре­мя меняет свой облик, оставаясь сравнительно постоянной лишь в одной мускульной области.

Наконец, что касается стабильности этой установки, то она оказывается достаточно вариабельной: в оптической об­ласти она сохраняется за все время опытов без видимых из­менений; в гаптической — ликвидируется уже со второго, а в мускульной — с третьего дня.

Только со стороны возбудимости установка испытуемого остается приблизительно одинаковой во всех чувственных модальностях, она с самого же начала (после 5-3 экспо­зиций) имеет форму интермодально-косной динамической установки.

Таким образом, можно считать определенным, что обыч­но у каждого нормального субъекта имеется свой тип фикси­рованной установки, который в целом остается неизменным, независимо от различия чувственных областей, принимаю­щих участие в процессе его возникновения. Но выясняется, что не все испытуемые принадлежат к этому основному, так сказать целостному, типу людей, среди них существует ка­кая-то сравнительно незначительная масса, которая не обна­руживает единства и согласованности в проявлениях своих установок: в одних сферах своего организма они представля­ют одну, а в других — совершенно другую картину. Это — люди не единой внутренней сущности, не установленные в определенном порядке, нередко люди — внутренне кон­фликтные. Во всяком случае сейчас можно сказать, что, на­ряду с людьми нормального склада, несомненно существуют и такие, у которых уже в структуре фиксированной установ­ки намечаются бесспорные признаки отступления от нормы.

* * *

Вот основные сведения, имеющиеся в нашем распоряже­нии по вопросу об установке. О чем говорят нам они?

Основное положение таково: возникновению сознатель­ных психических процессов предшествует состояние, кото­рое ни в какой степени нельзя считать непсихическим, толь­ко физиологическим состоянием. Это состояние мы называ­ем

— готовностью к определенной активности, возникновение которой зависит от наличия следующих ус­ловий: от

, актуально действующей в данном организме, и от объективной

удовлетворения этой потребности. Это — два необходимых и вполне достаточных условия для возникновения установки — вне потребности и объективной ситуации ее удовлетворения никакая установ­ка не может актуализироваться, и нет случая, чтобы для воз­никновения какой-нибудь установки было бы необходимо дополнительно еще какое-нибудь новое условие.

Установка представляет собой первичное, целостное, не­дифференцированное состояние. Это не локальный про­цесс — для него скорее характерно состояние

и

Несмотря на это, основываясь на данных экс­периментального исследования установки, мы имеем воз­можность характеризовать ее с различных точек зрения.

Прежде всего оказывается, что установка в начальной фазе обычно выявляется в форме диффузного, недифферен­цированного состояния и, чтобы получить определенно диф­ференцированную форму, становится необходимым прибег­нуть к повторному воздействию ситуации. На той или иной ступени такого рода воздействия установка фиксируется, и отныне мы имеем дело с определенной формой

установки.

Установка вырабатывается в результате воздействия на субъекта ситуаций, дифферентных в количественном или ка­чественном отношениях, причем значительной разницы между ними не обнаруживается и закономерность активнос­ти установки в обоих случаях остается в существенных чер­тах одной и той же.

Эта закономерность проявляется в различных направле­ниях, и она с разных сторон характеризует состояние уста­новки субъекта. Мы видели, что фиксация установки, так же как и ее дифференциация, реализуется не одинаково быстро (степень возбудимости установки). Мы видели также, что процесс затухания протекает с определенной закономернос­тью. он проходит ряд ступеней и только в результате этого достигает состояния ликвидации. Однако в данном случае выявляется и факт индивидуальных вариаций: с точки зре­ния полноты ликвидации различается установка

и

и с точки зрения ее постепенности — установка

и

. Следует отметить, что и постоянство фиксированной установки не всегда одинаково: она по преимуществу

или, наоборот,

То же нужно сказать и относительно ее типологической устой­чивости. С этой точки зрения различаются установки

и

.

Таким образом, мы видим, что установка может быть ха­рактеризована с различных точек зрения и ее особенности должны быть квалифицированы с разных сторон.

Мы видим, что у человека имеется целая сфера активно­сти, которая предшествует его обычной сознательной психи­ческой деятельности, и изучение этой сферы представляет, несомненно, большой научный интерес, так как без специаль­ного ее анализа было бы безнадежно пытаться адекватно по­нять психологию человека.

Сейчас перед нами ставится задача изучить вопрос об установке животного, и если окажется, что установка встре­чается в той или иной форме и у него, тогда у нас откроется возможность и необходимость искать специфические формы активности установки у человека.

 

[2]Ср.: D. Usnadze. Ueber die Gewichtsteuschung und ihre Analogs. Psycal. For. В. XIV, 1931.

[3]Д. Узнадзе. Об основном законе смены установки // Психология. 1930. Вып. 9.

[4]Д. Узнадзе. Об основном законе смены установки.

[5]З. И. Ходжава. Фактор фигуры в действии установки // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[6]Ср.: Д. Узнадзе. Об основном законе смены установки.

[7]Ср.: Д. Н. Узнадзе. Психология ребенка. 1946.

[8]Д. Н. Узнадзе. Проблема внимания // Психология. 1947. Вып. 4.

[9]Н. Г. Адамашвили. К вопросу об иррадиации фиксированной установки // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[10]З. И. Ходжава. Действие установки на основе абстракции материала // Тру­ды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII. Н. Л. Элиава. Процесс прекращения действия установки, созданной на чистое соотношение. Там же.

[11]Д. Н. Узнадзе. К теории постгипнотического внушения // Труды Ин-та функц. нервн. забол. 1936. Т. 1.

[12]Д. Узнадзе. Психология ребенка. 1946.

[13]Н. Элиава. Процесс прекращения действия установки, созданной на чистое соотношение // Труды Тбил. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[14]Б. Хачапуридзе. Фазовый характер смены установок // Материалы к психологии установки, 1938. Т. 1.

[15]Д. Н. Узнадзе. К психологии установки // Материалы к психологии установки. 1938. Т. 1. С. 185.

[16]К. Мдивани. Процесс ликвидации установки в условиях длительной экспозиции // Труды Тбил. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[17]К. Мдивани. Указ. соч.

[18]Б. И. Хачапуридзе. К вопросу о длительности искусственно созданной установки // Материалы к психологии установки. 1938. Т. 1.

[19]А. Авалишвили. К вопросу об установочной роли критических экспозиций в опытах на установку // Психология 1942. Т. 1.

[20]Р. Г. Натадзе. К вопросу о выработке установки на равенство // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[21]Б. Хачапуридзе. Сенсорная асимметрия и фиксированная установка // Тезисы докл. Отд. общ. наук АН Груз. ССР. 1943.

[22]Р. Г. Натадзе. К вопросу о выработке установки на равенство // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[23]З. И. Ходжава. Устойчивость и фазовый характер установки в действии навыка чтения // Психология. 1945. Т. III.

[24]З. И. Ходжава. Устойчивость и фазовый характер установки в действии навыка чтения // Психология. 1945. Т. III.

[25]З. И. Ходжава. Устойчивость и фазовый характер установки в действии навыка чтения // Психология. 1945. Т. III.

[26]Б. И. Хачапуридзе. Некоторые особенности установки у детей // Труды Тбилис. гос. ун-та. 1941. Т. XVII.

[27]См. подробно об этих данных в кн.: Б. И. Хачапуридзе. Некоторые особенности установки у детей.

[28]Б. И. Хачапуридзе. Некоторые особенности установки у детей.

[29]А. Авалишвили. К вопросу об интермодальной константности типов фиксированной установки //Труды Тбил. гос. ун-та. 1941, Т. XVII.

Оглавление

Обращение к пользователям