Мой застольный монолог в доме Пеликановых в вечер после приезда в Москву, иногда перебиваемый неуместными репликами одного придиры

Ну, явился не запылился. Здравствуйте, господин Пеликанов! Нежный поклон госпоже Пеликановой! Привет всей честной компании! Вот, картуз купил. Называется «кепка». Сейчас на очереди треух: хочу быть аутентичным. Неправда ли, я шпарю по-русски будь здоров? Так великолепно болтаю, что в Москве меня многие не понимают. Я ведь говорю на классическом русском языке, который мертвый, как латынь.

Приехал сюда, ибо Фулбрайт расщедрился. Правительство США признало меня суперславистом, и теперь я купаюсь в долларах. Другими словами, получил грант имени сенатора-покойника. Десять месяцев буду в столице-голубице. Прямо не верится! Как кот ученый стану рыскать по архивам, искать неизвестные манускрипты, чтобы книжку про Федора Сологуба сочинить. Помните:

Порочный юноша, я жил один.



Лучшее молодежное стихотворение в родной поэзии. Мать мою, сколько правды в этой пятерке слов!

Всмотритесь в мое ухо: видите, как оно сверкает? Давеча заскочил в чикагский «Нейман Маркус», купил бриллиантовую серьгу и там же в туалете ввинтил ее в мочку, без наркоза. Причем в левую, согласно пословице: «Left is right, but right is wrong».[1] Пословица, правда, не политическая, а половая.

Я сейчас в ажиотаже, во мне высокое напряжение, я в культурном шоке: вчера еще в кровати в своем буржуазном американском доме дрыхнул, а сегодня меня охмуряет дым родины предков.

Даю объяснение. Несколько часов назад прикатил сюда рейсом «Аэрофлота». Зарубежные снобы называют эту компанию «Aeroflop»,[2] но я люблю на ней трястись. Каждый полет — дорожное приключение. Очень колоритные пассажиры, как в поезде. А ручная кладь вообще не из этого мира! Автомобильные двигатели, гидротурбины и прочие агрегаты. Сидишь себе на скрипучем сиденье, стюардессам подмигиваешь, а вокруг задушевные разговоры, ругательства. Милая самолетная болтанка! Весь путь млел от удовольствия, что скоро буду в России. Эка благодать: от Чикаго до Москвы стало рукой подать.

— Но ведь согласно правилам программы Фулбрайта ее стипендиаты обязаны летать исключительно самолетами американских авиалиний.

— В моем случае было сделано исключение на высшем правительственном уровне.

Только ТУ-666 присел на аэродроме, я встрепенулся. L’aigle a atterri![3] Принимай драгоценного гостя, стильная столица!

И вот нога моя ступила на священную землю в виде бетона Шереметьево-2. Я сделал светлое лицо, торжественно нагнулся и послал ей поцелуй.

Пассажиры прослезились.

Ваш гость продолжал вызывать сильные эмоции у окружающих и далее. Проходя паспортный контроль, процитировал стихи Тютчева о непонятности России, чем вызвал улыбку у строгого пограничника. На таможне отказался заполнить декларацию, объявив ошарманенному чиновнику:

— Мне нечего декларировать, кроме моего собрания сочинений!

И действительно, у меня в чемоданах валялись-не мялись десятки экземпляров десятков монографий (плюс запас зимней и летней одежды лучших дизайнеров).

Меня, господина заморского, встречал мой старый знакомец Миша Пеликанов. Я узнал его еще издали по славным седым волосам, которыми он светился в потемках терминала, как ein Stern,[4] если не ein Stein.[5] Когда он увидел меня, то от радости завертел руками, будто пропеллер. Это у него манеризм такой.

Мы крепко, по-мужски поздоровались. Тройные объятия, крики дружбы! Затем вышли из терминала, толкая тележку с томами. Я вдохнул широкой грудью и принялся нюхать сочный московский воздух. Эти бензиновые испарения, эта гарь папирос, эти миазмы потного человечества… Западник только чихать будет, а у меня слеза на глаз навернулась. В сердце отозвалось, в душе откликнулось!

Видите мою кожаную куртку? Называется «Ralph Lauren». Я специально ее надел, чтобы меня принимали за московского мафиози: так безопаснее. Все-таки не в первый раз в России. Знаю, почем пуд лука!

Представляюсь. Роланд Герберт Спенсер фон Хакен Харингтон V. Профессор Мадисонского университета. Мужчина-международник. Мама была русская, отец — американец. Ничего не понимал! Бывало, матушка выпьет стакан водки, захмелеет, сядет за рояль и давай исполнять русские песни. Народные. Очень музыкальная была. Любила слезным сопрано петь про полюшко-поле и сопки Маньчжурии. Я, маленький-удаленький, лежу, умиляюсь, рядом сестренка с куколкой играет. Отец в углу читает «Wall Street Journal» и с изумлением смотрит на жену. А я, пацан паршивый, что с меня взять? Но комок поперек горла все равно вставал, когда матушка бралась за дореволюционные блюзы типа:

Там у реки хромает храм,

В котором Богу душу дам.

Потом любовь придет ко мне,

Но это будет все всуе.



Дорогие хозяева и прочие, вперьте взгляд в мои брови. Вы заметили, что они темнее каштановых волос, которые густо вьются у меня на голове-беде? Это верный признак породы в человеке. И действительно, мать моя происходит из старинного дворянского рода. Avi memorantur avorum.[6] Эстафета поколений. Ее немецкий предок приехал в Россию при Петре Великом и был адмиралом. Гиацинт фон Хакен его звали.

— Простите, но такого адмирала в российском флоте не было.

— Ну, тогда был мичман.

Будучи профессиональным моряком, предок чудесно матерился, хотя по-русски говорил с акцентом. Петр полюбил фон-флибустьера: Гиацинт был свиреп, но справедлив. Вместе со своим царственным патроном адмирал создал русский флот, а потом совершал подвиги там и сям. Разгромил базу татар на Черном море, завоевал остров Бьорнборг в окрестностях Новой Земли. Это была уникальная военная операция. На фрегате «Нимфа» Гиацинт подплыл к острову с отборным отрядом преображенцев, искусно избегая лютые льдины, а затем как был в полной адмиральской форме прыгнул с палубы в воду. Отряд — за ним. Плеск и блеск! Шведы стойко сопротивлялись сосудистому десанту, но лихой прото-Хакен вонзил в гранит Бьорнборга андреевский флаг, а затем погнал противника в задницу до самого Северного полюса.

В свободное от сражений время адмирал занимался кругосветными путешествиями. Побывал в Австралии и Антарктиде еще до их открытия, был первым белым человеком, проникшим в Шангри-Ла, так глубоко исследовал Бермудский треугольник, что никому после этого не рассказывал, какие чудеса там видел. За заслуги Петр наградил моряка-пруссака орденами, валютой, именными часами. Однако ностальгия по туманам родного Мекленбурга тянула Гиацинта nach Westen.[7] Чтобы задержать соратника в России, император решил женить его на княжне Безголовко, красавице из блестящей боярской семьи.

— Вы уверены, что фамилия княжны звучала именно так?

— Разумеется. Не Боеголовко же ее звали!

Но надменный Безголовкин отец в супербороде и соболиной шубе до русопят был ретроградом своего времени и запретил дочери выходить замуж за басурманина. Хуже того, князь пугал княжну угрозами типа «Я тебя породил, я тебя и убью». Как император ни ругал его за националистический перегиб, Безголовко стоял на своем. Даже под пыткой спесивый стародум отказался подписать брачный договор. Тогда Петр остроумно отрубил папану-традиционалисту голову и сказал княжне: «Я буду твоим посаженным отцом». Сказано — сделано. В недостроенном здании Адмиралтейства справили свадьбу, на которой государь кричал «Горько!» громче всех, после чего молодые поехали справлять новоселье в имение — подарок от Петра по случаю бракосочетания. Это была чистая буколика. Акры нив и лесов в Клизменском уезде Тульской губернии.

— Тульская губерния была образована лишь после смерти Петра I.

— Ну, пусть тогда была Калужская. Простите, а кто имеет честь со мной разговаривать?

— Владимир Феофактов, доктор исторических наук.

— Добрый вечер, доктор Феофактов. Обалдеть можно как вы знающе комментируете мои слова. Я (не) приглашу вас в Мадисонский университет прочитать лекцию, если выпадет случай.

Сперва новобрачная Хагенша грустила по семейному терему, но адмирал быстро приручил жену-красу: Гиацинт был груб, но гуманен. Медовый месяц изумил ее сверх сил! Бывшая Безголовко родила подряд двенадцать сыновей-богатырей, после чего умерла. Все сыновья были успешными карьеристами и женились на чистопородных аристократках. Вдовый адмирал холостился до середины восемнадцатого века, а потом нашел себе новую супругу и получил от нее пару близнецов. В результате у патриарха-Хакена были сотни внуков и правнуков. Но, как часто бывает, после второго брака Гиацинт рассорился с детьми от первого и прогнал их из имения. Законными наследниками стали два его поздних отпрыща. Их-то потомком я и являюсь.

Надо сказать, адмирала не интересовала сухопутная жизнь. Он предпочитал шум ветрила над головой и скрип палубы под ботфортами, почему и отдал концы в возрасте девяноста лет, сидя за бутылкой рома в каюте любимого линкора. Впрочем, дружил с Ибрагимом Ганнибалом и молодым Державиным. У четырех императриц в фаворитах валялся: Гиацинт был крут, но куртуазен. Гортанным германским голосом говорил герлам grossen Komplimenten.[8] Но при этом был драчун и забияка. Однажды на приеме в Зимнем дворце просоленным корабельным кулаком стукнул поэта Тредиаковского. А тот после этого про него хва-лебственную оду написал: робкий человек был. Правда, ода затерялась.

Делаю перерыв, чтобы осушить пол-литровку. Эх, хорошо пошла, проказа! Je bois la vodka nature pour donner toute ma mesure.[9] В университете перед занятиями соображаю на троих и даже на побольше. У меня в кабинете стоит макси-бар. Как найдет на меня раж, зову любимых студентов, коллег из соседних факультетов и пью за свое здоровье. После утреннего кирянья даже не хмелею, зато академсобутыльники ходят на руках!

?Achtung amigos![10] Возобновляю семейную хронику рода фон Хакенов.

Потомки Гиацинта сделали все, чтобы превратить имение в аркадию Тульщины. Они организовали симфонический оркестр и небольшой театр, открыли первую в губернии поликлинику, в которой лечили крестьян от холеры посредством гимнастики и мезмеризма. Многочисленная дворня обожала своих обрусевших господ и молилась на них, как на идолов. Поместье процветало. На протяжении всей эпохи Просвещения Хакены уделяли крепостным и крепостницам большое внимание. Внук морского волка еще до Карамзина понял, что крестьянские девушки тоже любить умеют, и на радостях вписал в фамильный герб феодальную фразу: «Jus primae noctis».[11] Сын внука участвовал в убийстве императора Павла 1, знаменитой подушкой размахивал.

— Павел был удушен шарфом, а не подушкой.

— Подушкой предок размахивал, а шарфом шуровал.

После участия в этих прискорбных событиях он поступил в действующую армию генералом от инфантерии. Ему было всего шестнадцать лет! Славный послужной список юного полководца включал битвы при Аустерлице, Данциге, Фридланде.

Внук внука был декабрист, но консервативных взглядов: крестьян хотел освободить без земли. И правильно! Однако его все равно в Сибирь сослали.

— А как звали этого декабриста?

— Фридрих фон Хакен.

— В таком случае, профессор Харингтон, здесь какая-то неточность. В списке осужденных Верховным Уголовным Судом по делу 14 декабря этого имени нет.

— Видите ли, доктор Феофактов, даже в николаевской России карательные органы иногда допускали просчеты. Но оплошность ВУС была исправлена самим императором, который совершил над Фридрихом суд и расправу приватно, в суперсекретном застенке Петропавловской крепости.

В Сибири внук внука не сидел сложа руки и основал религиозную секту «Истуканы». Это были загадочные люди. Они подвергали себя электрошоку и занимались медитацией, посредством которой изучали тайны мироздания. А брат декабриста увлекался механикой и изобрел паровую коляску, пригодную для деревенских условий. Она работала на чистом навозе. Несмотря на немецкую кровь, помещик-самородок обладал чувством юмора и назвал машину «Фекалица». В 1851 году он послал свое изобретение в Лондон на всемирную выставку. В Кристальном дворце, впоследствии обесславленном Достоевским, быстроходная вонючка изумляла посетителей коэффициентом полезного действия.

Прыгаю через поколения! Мой дед — внук внука внука и гофмаршал Николая II — был чемпионом страны по конному полу. Кроме того, он владел одним из девяти «Роллс-Ройсов» в России. После революции на его любимом лимузине Ленин стал кататься, а бабушка с дедушкой убежали во Францию от грешника подальше.

Матушка родилась уже в Париже, где ее родители жили в нищете, но не в обиде. Ее папан, бывший роллс-ройсовец, крутил когда-то наманикюренными руками баранку таксомотора (в память о нем я неизменно щедр с извозчиками). По вечерам он сидел на своей тесной кухне на улице Номбриль и вместе с приятелями-эмигрантами плел сети контрреволюционных заговоров. Белое дело бедного деда! Борис Савинков, лучший друг трагического таксиста, обещал назначить его спикером Земского собора после свержения большевиков, но операция «Трест» помешала экс-гофмаршалу достичь высшей власти. У него осталось одно-единственное утешение — дочь, которая даже до половой зрелости была красоткой что надо. Увы, вместо того чтобы танцевать на балах в Царском Селе, юная аристократка пошла работать белошвейкой. Занималась ударным трудом на фирме Коко Шанель, одновременно пылая любовью к родной стране, которой глаза ее не видели. Даже когда матушка свернула голову американцу-миллионеру и стала богачкой, она продолжала лелеять патриотические чувства. Сколько раз, засыпая, я слышал ее сладкое сопрано, нежно напевающее над моей колыбелькой:

Прощай немытая Россия,

Страна рабов, страна господ…



Мама познакомилась с папой на великосветской вечеринке, которую устроила известная мадам Вырубова для самых изысканных эмигрантов. Отец пришел туда с группой университетских друзей-богачей. Они совершали путешествие вдоль и поперек Европы. The Grand Tour.[12] Папан и его приятели хотели посмотреть на экзотических изгнанников из России — страны, о которой они так (не)много слышали. Вырубовой понравились открытые лица юных янки, и она предъявила им свой диплом девственницы, который всегда носила в ридикюле: хотела их убедить, что не спала с Распутиным. И убедила! Впрочем отец, чистый человек, даже не знал, кто такой был Гришка.

Папан был высокий костлявый миллионер, всегда спокойный, как мертвец. Коренастый англосакс, он отличался сухостью характера. То ли дело матушка — русская красавица. Она прятала под высокой грудью страстное сердце, словно героиня тургеневского романа. Однако была крепкой контрреволюционеркой и обладала тяжелой рукой. Как врежет в рожу, в глазах у меня красные звезды сверкают! Но зато била редко, и всегда с любовью. Строгим воспитанием стремилась возбудить во мне тягу к родной литературе-культуре. И что вы думаете? Первое слово, которое я прошепелявил беззубым младенческим ртом, было «Пушкин».

Так солнце русской поэзии озарило своим сиянием детские годы Хакена-внука.

Благодаря матушке я научился читать-писать in the language of Pushkin[13] раньше, чем на всех других языках. Помню педагогическую картину детства: я стою перед родительницей на коленях и повторяю буквы алфавита: Ас, Буги, Вуги, Гоголь… A child must study[14] мудрости ради! В кратчайший срок я стал миниграмотеем, и мои синие глазки забегали по бессмертным строкам поэта.

Когда в наш роскошный замок приходили гости, матушка вытягивала меня за ухо из детской, чтобы я читал им стихи. Я звонким голосом декламировал отрывок про дворового мальчика из романа «Евгений Онегин». Это был мой коронный номер! Родительница горделиво на меня посматривает и отбивает размер стеком, а я бойко произношу четырехстопные ямбы, ощущая, как мое тельце покрывается пупырышками от строчки «шалун уж заморозил пальчик».

Гости — американские дельцы и бизнесмены — не понимали слов великого поэта, но даже их черствый слух убаюкивался музыкой онегинской строфы.

Со временем меня обуял пуберитет, но Пушкин продолжал задевать меня за живчик. Чувственным подростком я проводил целые ночи с фонарем под одеялом, занимаясь медленным чтением поэмы «Гаврилиада».

Однако-однажды дверь моей спальни распахнулась, и ко мне ворвалась разгневанная матушка.

— Ты должен спать, чтобы развить свое юное тело, а не книжки листать! Если ты испортишь глаза, я тебя убью, — любовно кричала она.

Я был жестоко выпорот, но продолжал постельные сеансы с Пушкиным в руках.

Моя education sentimentale et tortueuse[15] принесла радостные результаты. Только у меня сломался голос, только я заволосился, как решил стать славистом, чтобы изучать русскую литературу, — себе на славу, другим на удивление. Все отрочество я фиксировался на ее недолговечных поэтах и бородатых романистах. Их образы мерещились мне в бреду и наяву. Недолго-нескоро, и милые призраки стали моими вечными спутниками.

Когда мне стукнуло восемнадцать, я поступил в Гарвард, в котором до меня учились Харингтоны I, II, III и IV. Там был профессор Якобсон, знаменитый филолог. Он говорил по-английски с сильными центральноевропейскими интонациями. Русский прононс на чешский акцент накладывал, и вдобавок у него была чертова дюжина дефектов речи. Пражская школа! На лекциях так невнятно бормотал, что никто ничего не мог понять. А он ушами не шевелит и языком чешет. Бормочет, бормочет, а потом вдруг как закричит: «Мережковский! Шкловский! Маяковский!» Очень увлекательный преподаватель. Я многому у него научился, хотя был гулящим студентом и систематически беспутствовал.

— Так вы, значит, ученик Романа Осиповича Якобсона. Это любопытно. Скажите, какие курсы вы у него слушали?

— Про заумную фонетику Фонвизина, про звуки в разных языках.

— У Якобсона есть статья про заумь у Тургенева. О Фонвизине он не писал.

— Но зато рассказывал!

Затем аспирантура, где с треском защитил диссертацию о венерических болезнях в русском романе, и маленькие посты в маленьких колледжах. Теперь я профессор Мадисонского университета в Иллинойсе. Город называется Никсонвиль. Дикое место! Кругом одна кукуруза, как в кошмаре Хрущева. Раньше вуз специализировался на сельскохозяйственных науках, но с моим прибытием славистика затмила агрономию.

Расскажу случай из моей преподавательской практики. Как-то раз пригнал стадо студентов смотреть по ТВ фильм про Россию. Глядь — на экране патриарх Алексий. На нем белый колпак, разноцветная сутана и дремучая борода. Студенты зырят-зырят, ничего не понимают. Вдруг одна алабамка задает вопрос:

— Это Великий Дракон московского Ку-клукс-клана?

Я так рассмеялся, что из глаз проливные слезы закапали!

Тьфу тебе, какое изобилие яствий! Из истории Московского царства мы знаем, что такой богатый ужин называется «трапеза». Видно, прекрасная Пеликанка весь день на кухне в поте лица купалась. Милая мадам, спасибо вам! С далекого детства очень люблю русские закуски. Они ассоциируются у меня с матерью. Сейчас наемся до отвала, осоловею и продолжу выступать с увлекательной Харингтон-информацией.

Кстати, хотел прочитать вам мои студенческие стихи, но воздержусь по причине их фривольности.

ГОЛОСА. — Просим! Просим!

Я. — Ладно, уговорили.

Я ем и пью

В гостях вовсю,

Не растекаясь по столу,

Своею мыслью бесподобной,

Своею спермой плодородной.



Впрочем, хотя я гурман, блюю себя атлетически. Внимание: задираю шелковую рубашку «Zimmerli» для дружеской демонстрации. Посмотрите на мой живот с его мозаикой мускулов! Брюшной пресс — yes, yes, yes! Недаром в никсонвильском спортзале меня знают все. Только вхожу туда, как шварценеггероподобные силачи прерывают жимы и рывки и орут мне изменившимися от стероидов голосами:

— Здорово, проф! Какую группу мышц сегодня качаешь?

— Какую придется, — бесшабашно отвечаю я.

Силачи восхищенно кивают, сгибая затылки по причине отсутствия шеи.

— Ну, проф, ты даешь!

Моя бывшая жена с типичной приземленностью штатницы среднего класса не понимала, как много для меня значат четыре коротких часа, которые я ежедневно проводил играя гирями.

— Ты совсем забыл, что у тебя есть семья и дом, — кривилась она. — Тебе интереснее потеть в этом несчастном спортзале со своими гориллами, чем уделять внимание твоей одинокой, тоскующей супруге.

— Каждый самец порою должен быть сам. Эти гориллы, как ты их обзываешь, настоящие мужчины, с которыми я отдыхаю головой, упражняя тело. Они суровы и лаконичны. Иногда мы обмениваемся односложными репликами типа «Ugh!»[16] или «Huh?»,[17] а так большей частью молчим и качаемся.

— Мускулы, может, у тебя и есть, но польза-то от них какая? Хоть беседку бы в саду починил, а то как ее в прошлом году опрокинул торнадо, так она теперь и лежит. Об этом говорит весь город. Мне стыдно показаться на глаза подругам в парикмахерской!

— Мои бицепсы декоративные, они для красоты, а не для работы, — объяснял я, но супруга продолжала ныть да нудить.

Married life didn’t give me kaif,[18] так что перенесем тему разговора на сегодняшнее застолье. Вот привлекательный гриб. У него соблазнительная форма. Назвался грудью — влезай в рот. М-м-м-м-м. А запах какой! Прямо не верится. В Штатах, увы, нет хороших мухоморов, кроме наркотических. Когда американские грибоеды в лес идут, они берут с собой каталог в пластмассовой обложке, чтобы свои находки проверять. Вот горе-умники! Но таково требование закона. Иначе друзья в гости придут, отравятся, а потом засудят хозяев.

Не люблю адвокатов, мать мою! Когда я разводился, супруга меня ободрала, как белую березку, по совету своего юриста. Она обвинила меня в умственной жестокости, а это дело в Иллинойсе подсудное. Впрочем, на ее стороне частица правды была. Я тогда гулял-выпивал, что на Среднем Западе не принято. Такое поведение считается там порочным. Дух изоляционизма, vous comprenez?[19] Но мне было без вина уныло! Настанет полночь, я из бара возвращаюсь, хмель во мне прыгает, я веселый. Дверь ломаю и с воем врываюсь в дом. Раздираю на груди рубаху, по кухне танцую, сапогами чеченку печатаю, а жена выводит спящих малюток из детской и говорит: «Посмотрите на вашего отца-профессора». И педантично вычисляет вслух, сколько раз в семестр я напиваюсь.

В ответ из меня исторгается песня:

Нет, я не янки, я другой,

Я русский телом и душой.



Жена причитает, детки плачут, сопли кулачками размазывают, а я ругаю ее на чем свет стоит, английскими словами, правда. И на сердце уже не радостно.

Действительно, я тогда сильно страдал, мне скучно было: у меня ностальгия по несуществующей родине, воспоминания о прошлом, о будущем, я все не мог понять, западник я или славянофил. Ach, mein russische Seele![20] От такой печали превратился в ловеласа, серийные любовные аферы с аспирантками крутил. Сколько раз, как Вронский, дрожал я нижней челюстью, сколько раз, как Облонский, улыбался виноватой улыбкой. Стал стоячим скандалом кафедры — себе на радость, коллегам на зависть. Причем не моя вина: эти университетские ротозейки все время засасывали меня в промискуитет. Наш начальник, специалист по советскому производственному роману, то и дело журил меня за безнравственность, но мне хоть бы хана! Тем более что жена до свадьбы тоже моей студенткой была. Она красавица. Американское тело, американская кожа, американские зубы. День-деньской ее белые клыки сверкали у меня перед глазами. Бывало, читаю вслух стихи Пушкина или Гумилева, а моя лучшая половина зевает от изумления. Тут я говорю деткам: «Смотрите, ребята, vagina dentata!»[21] Они ужасаются, она обижается. Вот тебе и тьфу!

Когда мы познакомились, эта роковая женщина у меня на семинаре училась. Тогда она не зевала, а изучала произведения Николая Федорова. Он был приятелем Циолковского и придумал трупы в космос запускать, чтобы они там замораживались, вокруг Земли крутились и потом воскресали. В англоязычных кругах начала века Федоров был известен как Nick the Fridge.[22] Только хорошенькая блондинка, сидевшая в переднем ряду, прослушала мою первую лекцию, как сказала криогению русской философии «спасибо за знакомство» и выскочила за меня. И пошло! Почему-то родила двоих детей, я дом купил, продал свой «Jeep Wrangler» и приобрел буржуазный «Бьюик». На таких драндулетах пенсионеры по Флориде разъезжают. На бампере «Бьюика» был наклеен знак: «Baby on Board».[23] So I got bored.[24] Шесть лет с супругой жил, гамбургеры каждый уикенд в саду жарил, как настоящий американский домохозяин, а потом — баста! Моя скалозубка в последний раз ощерилась, и дверью хлоп! Кончилось семейное счастье. Я был очень травмирован. Во время развода из злобы все время «Крейцерову сонату» перечитывал. Читал, читал, а потом со всего размаха махнул мускулистой рукой и отправился в путь-дорогу: в первый раз в Белобетонную полетел.

Я спешу в Москву,

Там моя зазноба.

В теле у нее

Теплая утроба.



Опасное было время: на дворе стояла коммунистическая власть, в Кремле загнивал Брежнев. Я приехал как нелегал, по туристической визе, но по музеям не бегал. У меня были рекомендательные письма к нашему радостному хозяину, господину Пеликанову, и еще к одному коллеге, доктору Кикину. Он специалист по теории литературы. Только его увидал, сразу почуял неладное, потому что у него был маленький череп и зеленый пиджак, как у француза.

Кикин все про Барта болтал, про Фуко фантазировал.

— Я их просто обожаю, это такие титаны мысли! — лепетал он, заламывая руки. — Как бы я хотел, чтобы они пригласили меня в Париж, чтобы я стал объектом их умыкания.

Я в ответ:

— Barf Fuck![25]

Бедняжка обиделся на омоническую прибаутку. Завертел черепком, покраснел, все равно что рак речной, — а я только хохочу. Мой звонкий смех его кастрировал. Символически, конечно. A la Lacan,[26] которым Кикин был тоже сильно увлечен. В результате микроцефал впал в кризис, постригся, как мог, в монахи и ушел в Новостарческий монастырь. Там он по сей день молится за меня, сердечного.

— Леонид Зиновьевич Кикин, с которым я хорошо знаком, живет отнюдь не в монастыре, а в своей квартире на Гоголевском бульваре. Недавно он издал антологию эссе провансальских постструктуралистов. Отзывы на нее были очень положительными.

— Днем в квартире, ночью в келье — какая разница!

В Москве я чувствовал себя, как в романе Ле-Карре. Серое небо, серые дома, серые лица были для меня культурным наркотиком. «Ici on parle russe»,[27] — взволнованно думал я, бродя вдоль улиц шумных. И действительно, каждое утро выхожу из отеля и болтаю с простым народом: бабушками, миллиционерами, пьяницами. Так весь день проведу — и на боковую. Эти беседы в низах дали мне богатый материал для монографии о Малюте Скуратове, которая сделала меня полным профессором.

Изучив жизнь Белобетонной, решил ознакомиться со страной в целом. За неделю объездил весь Советский Союз. Одетый, как вагабонд, чтобы не выделяться среди путешествующего люда, шастал туда-сюда от Китежа до Киева, от Ашхабада до Ашколсуна. Теплушки, такси, тарантасы… И всюду меня встречали как драгоценную диковинку, как дорогого гостя, как птицу залетную, но мимолетную. Во время посещения станицы запорожских казаков эти усатые бритоголовые вояки даже предложили мне стать их атаманом!

— Значит, вы были на Украине? Какие впечатления остались у вас от этой страны?

— Тамошний народ очень музыкален.

Ну что, выпьем с горя-радости? Поднимаю стопу за удивленную хозяйку, которая прекраснее, чем Василиса. Я сразу понял, что госпожа Пеликанова бездетная, потому что она так ласково на меня смотрит. I’m every mother’s son[28] всех стран! Но раз уж речь зашла о материнских материях, помяну добрым словом родительницу. Даже когда я был беби и висел на ней, как нагрудная серьга, она была суперстерильная. Всегда пахла карболкой. Сколько себя помню, я ассоциирую этот запах с ней. Где бы я не находился, в каком бы то ни было архиве или государстве, как только слышу запах карболки, вспоминаю матушку. Друзья, умиляйтесь моему примеру! Каждое воскресенье навещаю эту великую женщину в ее особняке на Форест лейк-корт в фешенебельном пригороде Никсонвиля. Приношу ей шоколадки и бутылку «Drambouie», к которому она пристрастилась еще школьницей в Париже. Впрыскиваю струю веселья в роскошную матушкину жизнь. А если напечатал новую книгу или статью, то дарю ей экземпляр. Пусть старушка радуется за умницу-сына!

Эх, ловко проглотил водку проклятую! Сразу же захотелось смачно, грязно ругаться, посекундно сплевывая, так, чтобы у порядочной девушки ухо красным стало, словно маленький помидор. Я большой сквернослов. Люблю крепкие непечатные выражения, но в Штатах редко с кем случается обменяться площадной бранью. Вот незадача!

Впрочем, несмотря на отсутствие мата, Америка — земля ужасов. Там процветают только жесткие, жестокие люди, como yo.[29] Помню, приехали мы туда в 61-м. До этого обитали во Франции, но матушка вдруг испугалась, что коммунисты начнут революцию в этой прекрасной стране.

— Скоро Хрущев въедет в Париж на белом коне. Советские драгуны по Елисейским Полям скакать будут! — предупреждала она отца во время редких супружеских разговоров.

Очень переломный был год! На лайнере «Норманди» приплыли в Нью-Йорк, а оттуда махнули в Бостон. У отца был замок в Кембридже, штат Массачусетс. Башни, стены, донжоны. Позади детинца вишневый сад, как в пьесе Чехова.

Только вошли в новые пенаты, мать заквасила бачок капусты. Мы, ребятки, лопали ее с восторгом. Бачок в саду стоял. Какой вкус! Какой аромат! Соседи очень ругались.

Отец был бизнесмен, из семьи браминов.

— Но вы сказали, что он был американцем.

— Брамины — это бостонские олигархи.

Род Кеннеди браминским не считается: они ирландцы. В двадцатые годы их патриарх, старый Джо Кеннеди, самогон из Канады в Штаты контрабандно перевозил на пару с крестным отцом из фильма Копполы. И разбогател. А сын президентом стал, с Мэрилин Монро спал. Сбылась для него американская мечта, а тут Озвальд из Минска в Даллас переехал. В убийстве Кеннеди участвовала куча народу: ЦРУ, ФБР, КГБ, мафия, Мао Цзэдун и Фидель Кастро. Удивительно, как они сумели между собой договориться. Смутная история! Заговор внутри заговора, за которым, по видимости, стоял орден Тамплиеров. Это неудивительно, ибо в мире действуют коварные черные силы. Их агенты влияния скрывают правдивые сведения о летучих тарелках, которые часто мелькают как раз там, где я живу, на Среднем Западе. Вы любите летучие тарелки? До недавнего времени я был к ним равнодушен, пока сам одну не увидал поздней ночью, когда находился в сумеречном состоянии души.

Внимание! Прошу развесить уши! Слушайте удивительный рассказ!

 

[1]Слева значит правильно, справа — неправильно (англ.).

[2]«Аеэробац» (англ.).

[3]Орел приземлился (фр.).

[4]Звезда (нем.).

[5]Камень (нем.).

[6]Предки помнят предков (лат.).

[7]На запад (нем.).

[8]Большие комплименты (нем.).

[9]Пью водку без закуски, чтобы показать, на что я способен (фр.).

[10]Внимание, друзья! (нем. и исп.)

[11]Право первой ночи (лат.).

[12]Большой тур (англ.).

[13]На языке Пушкина (англ.).

[14]Ребенок должен учиться (англ.).

[15]Сентиментальное и изощренное воспитание (фр.).

[16]«Ух!» (англ.)

[17]«А?» (англ.)

[18]Супружеская жизнь не давала мне кайфа (англ.).

[19]Вы понимаете (фр.).

[20]Ах, моя русская душа! (нем.)

[21]Зубастое влагалище (лат.).

[22]Коля-холодильник (англ.).

[23]Младенец на борту (англ.).

[24]Мне стало скучно (англ.).

[25]Б-р-р-р! Фу! (англ.)

[26]Как по Лакану (фр.).

[27]Здесь говорят по-русски (фр.).

[28]Я сын каждой матери (англ.).

[29]Как я (исп.).

Оглавление

Обращение к пользователям