Визит к Водолеям и флирт chez eux[62]

Несмотря на извилистую жизнь, на трагический брак, на интриги коллег-завистников, я сохранил в себе кондовую русскую отзывчивость к чужому горю. Это похвальное качество объясняет мое поведение в Москве. Идя здесь в гости, каждый раз беру с собой презент. Оказываю посильную гуманитарную помощь в виде красиво завернутого съедобного сюрприза. Приятно видеть слезы на глазах близких людей, нетерпеливо разрывающих блестящий целофан и удивляющихся дорогому заграничному подношению!

Поэтому когда Миша Пеликанов сообщил, что меня зовут на раут в один из лучших салонов столицы, я знал, как держать себя в избранном обществе писателей и ученых. «Хозяев подарками угроблю, Сороса щедростью перещеголяю», — решил я. Пусть безработники умственного труда упадут в обморок от широкой натуры Роланда Харингтона! Кто сирых напитает, тот Бога знает.

После работы в архиве, где весь день читал секретные стихи Сологуба, заскочил в Стокманн. Перемигиваясь со смазливой продавщицей, купил богатые гостинцы: банку кофе и банку пива, а для себя — кило черной икры, и скороходом направился в мою бордель-гостиницу «Интурист». В этот вечер я хотел пораньше лечь спать: опыт постсоветской светской жизни меня научил, что столичные интеллектуалы — великие полуночники.

Шумы из соседнего номера — пьяные гудки и истовый скрип кровати — не смутили меня: дрыхнул крепко, как хорек в народной поговорке.

Вставши с первыми петухами, исполнил ежеутренний спортивный долг: обнажил мускулистый торс, взял руки в ноги и совершил пробег по московским улицам. Даже в такой стране, как Россия, джентльмен должен блюсти свой организм. Пыхтел с удовольствием, победоносно топтал тротуар кедами «Nike», окроплял изумленных прохожан едким атлетическим потом. От гостиницы «Интурист» до метро «Аэропорт» и обратно за полчаса домчался. В центре Белобетонной устроил персональный марафон!

Потом ледяной душ, спартанский завтрак — и, легкий душой и телом, я был готов блистать утренней звездой на литературном небосклоне Москвы. Но раут начинался лишь вечером. Чтобы укокошить время, раскрыл свою монографию «Maliuta L. Skuratov: The Semiotics of a Slavic Sadist». 3rd exp. ed. Nixonville: Madison UP, 1999. clxxviii+774 pp. Notes. Poems. Index. $95, cloth. $65.00, paper.[63]

Я зачитался.

Наконец настала пора собираться в гости. Картуз — на голову, котомку — за плечо, зонтик — в руку.

У выхода из отеля швейцар в бровях и галунах подозвал было для меня такси.

— Не надо, и на своих двоих профессорских дойду, — озадачил я гостиничного Брежнева шуткой и сунул ему в волосатый пятачок доллар — не рубль. А затем задорно зашагал по Замоскворечью.

Мое лицо оживляла очаровательная улыбка: Миша Пеликанов обещал, что я буду украшением раута. В мозгу трепетали идеи, истории, остроты и длинноты. Признаться, не все они были беспорочными: после двух месяцев отшельнической жизни в злачном отеле мне хотелось подебоширить. Я чувствовал похотливую нужду в любовной ласке.

Что есть без женщины мужчина? —

Грех возбуждающий скотина.



Кто знает, быть может грядущая ночь преподнесет мне встречу с русским Эросом из книги Гачева?

Когда я подошел к восьмиэтажному дому в Атеистическом переулке, уже темнело. В подворотнях мерцали зверские лица разбойников с небольшой дороги, которые поджидали жертв — запоздалых прохожих и заблудших туристов. Но я был спокоен: кожаная куртка «Ralph Lauren» придавала мне вид бывалого бандита.

Надев темные очки «Armani», весело вошел в черный вход. Ноздри вздрогнули от традиционного запаха квашеной мочи и кошачьей капусты. Вокруг было темно, как в кино. Впрочем, зловещий мрак не смутил меня: от Пеликанова я знал, что местные хулиганы выкрутили лампочки еще в прошлом веке. Лифта не было по той же причине. Я на секунду остановился, прислушиваясь к таинственным подъездным шорохам. Чу! Вот под ногами мышь пробежала, а там в углу кто-то тихо стонет. Должно быть, Мармеладов наших дней домой к жене идти боится.

Я щелкнул золотой зажигалкой «Dunhill» и, неся ее перед собой, как факел, прыжками вознесся по дырявой лестнице на восьмой этаж. Причем даже не крякнул: регулярная спортивная беготня сделала мое тело здоровым и легким.

Скок на крылечко, бряк в колечко! Другими звуками, нажал кнопку звонка. На лестничной площадке зазвучали начальные аккорды «The Star-Spangled Banner».[64] Знай ваших!

Только я скинул картуз из уважения к гимну одного из моих отечеств, как дверь открылась, и в проеме показалась худобедная фигура со всклокоченными волосами. То был хозяин квартиры, Гасхол Торезович Водолей, известный историк и экстрасенс. Он родился в семье партийного работника, с искренним убеждением носившего имя французского генсека и давшего сыну таковое американского. Студентом, однако, Гасхол поменял великого Маркса на Великого Магуса, что повлекло за собой отлучение и от КПСС, и от РПЦ. Добавлю, что Водолей был похож на Вуди Алена, как недобрая половина русских интеллигентов.

За спиной узкого ученого колыхалась супруга его, Роксана, по профессии дебелая колдунья.

С порога крикнул мистической чете комплименты:

— Гасхол Торезович, ваш трактат «Телепатология для посвященных» привел меня в шестое чувство. Роксана Федоровна, поздравляю вас с выходом книги «Дачная Астарта»: описание астральной поездки в Переделкино заставило меня галлюцинировать о Пастернаке.

Водолей сморщился, а Водолейка распухла от удовольствия. Тут же сунул супругам подарочные банки. Восторженные вопросы и восклицания были мне наградой за любезный жест. Скинув сапоги «Вассо Bucci», в одних носках «Hugo Boss» прошлепал в гостиную.

В нос ударила спертая одухотворенная атмосфера интеллектуального сборища. В толпе мелькали белобрысый ежик Пелевина, полуночные локоны Павловой, фантастическая борода Булычева. Чародей-Водолей накликал друзей!

Суетливый хозяин согнал гостей с диванов и кушеток, чтобы представить их мне. Я по очереди поздоровался с бомондовцами, каждый раз называя все свои имена, плюс цифры в конце фамилии. Особенно тепло приветствовал я Тамару Еленовну Гордееву, автора нашумевшей новеллы «Князь Мышима». Голову писательницы венчал высотный красный тюрбан, придававший ей интертекстуальное сходство с мадам де Сталь, а из тюрбана торчали разноцветные перья. Гремучий голос и мощная шея дополняли облик силовой фигуры новой русской словесности.

Маленькое отступление. В прошлом году Тамара Еленовна посетила Мадисонский университет, где выступила на моем семинаре по русскому роману. Тогда чуть не произошел трансатлантический конфликт! Заезжая писательница смутила студентов длинным мундштуком с вечногорящей папиросой, которой тыкала в них, когда те выходили к доске отвечать.

Какой-то негодник написал по сему поводу донос в духе политической корректности. Меня вызвал к себе в кабинет разгневанный декан.

— Кто позволил этой даме загрязнять чистый воздух кампуса! — верещал он. — Ваша гостья могла повредить здоровье студентов! Вы поставили родной вуз перед угрозой судебного иска!

Но я не испугался несправедливой нотации. Прервав поток причитаний, отчеканил университетскому самодуру:

— Я — тенюрованный профессор. Мне все дозволено. Более того, курить — это ее культура. Мы как просвещенные американцы должны уважать обычаи народов всех стран. Если хотите знать, в моих легких тоже клубится запретный дым!

Размеренными движениями зажег сигарету «Capri», выпустил в изумленного бюрократа ароматную струю канцерогенов, а потом втоптал окурок в казенный ковер.

По университету до сих пор ходят легенды о том, как Роланд Харингтон отбрил декана!

Да, мне было о чем поговорить с султаной современной беллетристики. Я начал рассуждать, она — слушать. В ходе беседы я поднял самый загадочный вопрос русской истории: почему Толстой и Достоевский так никогда и не познакомились, хотя жили в одну и ту же эпоху и, более того, читали друг друга? «Может быть, причина была неизвестна даже самим писателям», — спекулировал я. Затем перешел на современных литераторов, которых как только не анализировал! Для меня всегда большой кайф порассуждать о декадансе современной культуры, особенно с практиканткой этого дела.

В заключение коснулся собственных творческих планов.

— Тамара Еленовна, еще в детстве-отрочестве-юности я задумал написать воспоминания. Пришла пора осуществить мой замысел. Концепция книги следующая: романы в романе, рассказы в рассказе. Отступления лирические, исторические, философские, политические — но всегда автобиографические. Авторский дискурс удивит своей диковинностью. В мемуары войдут мои стихи и проза, а также приложения с черновыми вариантами самых главных глав, плюс раздел «Dubia».[65] Как вы думаете, я получу «Букера»?

— Это бы меня не удивило.

Наш разговор был замечен присутствующими. Меня окружила п(л)отная толпа. Моя (э)рослая мускулистая фигура возвышалась над бездной слушателей, как гора Мон-Блан или Мак-Кинли.

— Il fut un temps en Russie ou les visiteurs de l’etranger etaient cultives par la societe comme une source de sagesse,[66] — рассуждал я, чувствуя на себе взгляды десятков глаз.

От бесшабашной болтовни у меня заплясал пищевод. Мой метаболизм быстр, как мысль! Сняв темные очки, обозрел гостиную. К моему удивлению, комната была без праздничного стола. Вместо сытной домашней снеди салонные львы и львицы грызли фрукты да ордьовры, которых было раз, два и объелся. Скудность угощения меня удручила, ибо в Москве я привык жрать до отвала. Наклонившись к тамариному тюрбану, доверительно прошептал: «В гостях голодать — костей не собрать». Затем булькнул брюхом — quod erat demonstrandum.[67]

Несмотря на ум и талант, та по-матерински улыбнулась.

Я отмахнулся от Водолея, протиснувшегося к нам через гущу гостей с блюдом мрачных креветок.

— Морские насекомые не разрешат проблемы моего аппетита. Только ангелы с неба живут без обеда.

В поисках снеди посолиднее отправился на кухню, этот sanctum sanctorum[68] каждого русского дома. Там моим глазам открылась печальная картина: Водолейка стряпала очередной диетический салат.

Я укоризненно покачал головой:

— Во многих московских домах западное хлебожмотство вытесняет славянское хлебосольство. Боюсь, что сегодня вечером мне придется положить зубы на вашу книжную полку.

Роксана Федоровна покраснела.

— Это муженек мне мозги напудрил. Он утверждает, что за границей теперь в моде шведский стол.

— Разве что у скаредных скандинавов.

— Роланд, мне так неудобно перед вами.

Мои строгие черты смягчила милая улыбка:

— Юуны мах байна вэ?[69]

Водольиха-повариха тут же устроила для меня приватную трапезу. В кухонном уюте, вдалеке от голодных глаз гостей, я чревоугодничал, как Чичиков с Собакевичем в пятой главе гоголевской поэмы. Оладьи, пироги, ковриги — все промелькнуло предо мною, все полетело в рот.

Так славно наелся, что потом несколько минут хлопал себя по округлившемуся пузу, дабы поощрить цирк желудочных соков.

А вот и чай.

Я закурил и задумался. Хозяйка уселась напротив и подвинула ко мне коробку с печеньем «Тускуб».

— Роксана Федоровна, погадайте мне, — сказал я и расправил плечи характерным жестом.

— Ну что вы, я вся испачканная.

— Пожалуйста, роскошная Роксана. Прошу вас как Нострадаму современной России.

Водолейка отнекивалась, отнекивалась, но в конце концов не устояла перед моим шармом. Она уселась напротив и вынула из-за пазухи магический кристалл.

Из уважения к чужой вере я погасил сигарету и сделал серьезное лицо.

Гадалка уставилась на кристалл, а затем закатила глаза и загадочно побледнела. Наступила тишина, нарушаемая моим ровным, ее мертвым дыханием.

Водолейка посмотрела на меня вывернутыми наизнанку белками.

— Вижу дома, площадь… Вокруг вооруженные люди, ходят иностранцы какие-то.

Ворожея умолкла. По лицу ее пробежала тень тревоги.

— Прошу продолжить изложение видения, — сказал я с неизъяснимым спокойствием.

— Вижу вас, за вами толпу, все куда-то идут.

— Ой бой!

— Вижу церковь, башню крепостную, рядом пушка.

— Мать мою!

— Вижу длинную комнату, в ней стул старинный, вы на нем сидите.

— Тьфу тебе!

— Вижу черную кошку.

— Хи-хикс!

— Вижу синюю старуху с ведром, она что-то кричит.

— Что за бабушка такая? Может, русская народная ведьма?

Но парапсихика Водольихи не выдержала высокого напряжения. Она покачнулась, очнулась — и передо мной сидела уже не провидица, а кормилица.

— Роланд, вы наелись? Не хотите добавки?

В знак благодарности проглотив еще одну порцию, я покинул хозяйку и вернулся в гостиную.

Раут был в разгаре. Мое вторичное появление было встречено возгласами радости: так по мне все соскучились. Я переходил от группы к группе, вставляя в разговор уместные реплики: тут — красное словцо, там — матерную фразу.

Вдруг в комнату ворвалась стая хозяйских детишек-мартышек (Водолеи сунули их в сортир, но смышленые сопляки взломали замок). Они сновали под ногами гостей, карабкались по занавескам, ползали по стенам и потолку. Все опешили. Но я — сам отец, и знаю родительский дискурс.

— Брысь, фалята! — крикнул громовым голосом. Озорники трусливо пискнули и мелкими бесами юркнули восвояси.

Взволнованный Водолей поклонился мне в ноги.

— Премного благодарен за педагогическую помощь, профессор. У вас очень сильное биополе.

— Спасибо.

Гасхол вновь заглаголил.

— Наши малыши совсем от рук отбились. Мы с женой день и ночь или на работе, или на спиритическом сеансе. Дайте совет, как с ними управиться.

Я задушевно рассмеялся.

— Дети — цветы зла. Обращаться к ним с укорами и увещеваниями — все равно что гусака водкой поить. Рекомендую разумное рукоприкладство. Вспомните патриархальную фигуру деда Каширина.?Al hijo у al mulo para el culo![70]

— ?

— Если чадо в доме скачет — по побоям попа плачет!

Водолей радостно закивал.

— Спасибо за подсказку. Мы с женой книжные люди. Начитались Руссо с Песталоцци, и вот результат. Но теперь я знаю, как навести в доме порядок. Завтра же пойду на рынок и куплю розог.

Я стукнул неопытного родителя по плечу-крючку.

— Любовь да кнут все перетрут.

Тем временем в комнате начались приготовления к литературной части вечера. Перед нами должен был выступить поэт-гражданин Константин Олегович Клюшкин. Водольиха-силачиха играючи кидала кушетки, двигала диваны, стукала стульями, рулоном сворачивала ковер («Чтобы чтец не споткнулся», — пояснил Водолей, по тщедушию стоявший сложа руки).

Вскоре все было готово. Гости расположились кто на голом паркете, кто на нагом подоконнике, и обратились в слушателей.

В середину салонного круга выскочил небольшой человек с лицом старого мальчика. То был Клюшкин. Он одернул шейный носовой платок и блатной скороговоркой начал декламировать концептуальную оду «Путь истинный», написанную им в честь предстоящей победы президента на президентских выборах. Язвительными ямбами и дерзкими дольниками стихотворец клеймил тоталитарное зло, каялся в былых компромиссах с совестью эпохи, воспевал несомненное светлое будущее.

О Русь! о рысь! Ты сорвалась с цепи,

рычишь, ревешь, от ярости рыжея,

и неспокоен мертвый сон В. И.

Рысята — к зиккурату Мавзолея!

Из саркофага нежить волочи,

когтями мумию на клочья рви!

На место Лобное — лобастого кощея!



Чтение закончилось. Все призадумались.

Я первым рукоплеснул рифмачу-авангардисту: «Ай да Клюшкин! Ай да сукин сын!» Продолжая выражать одобрение, на чистом итальянском языке процитировал Данте: «Onorate l’altissimo poeta!»[71] Остальные гости присоединились к моим поздравлениям, но уже по-русски.

Мускулистой рукой вытащил Клюшкина из объятий восторженной Водолейки и поставил его в угол.

— Знайте, что у вас появился заграничный фен! Вы — Боян двадцать первого века, певец постперестроечного периода, Маяковский антикоммунистической революции. Я хвалю вас не только как профессор-литературовед, но и как сын матушки-белогвардейки.

Пиит напыжился.

Я пошарил у себя в чреслах.

— Вот диктофон. Сделайте милость: пойдите на кухню (там тихо) и еще раз прочитайте вслух все произведение. Нанесите текст «Пути» на цифру: я хочу крутить оригинальную авторскую запись на своих семинарах. Ваша своеобразная дикция будет будоражить слух американских студентов, вдохновлять их на изучение русской литературы.

К моему удивлению, Клюшкин закапризничал.

— Я — поэт, а не учебное пособие.

Мне пришлось сделать ему выговор.

— Ваш отказ дорого вам обойдется. Вы — Клюшкин, а не Пушкин. Благодаря мне вы бы обрели заграничную славу, но теперь вы останетесь в безвестности. Знайте, что ваше имя ничего не будет говорить западным славистам!

Отчитав спесивого стихоплета, удобно устроился в покойном кресле под портретами Алистера Кроули и Алиса Купера. У себя не лежу, в гостях не стою!

Скинул носки, повесил их на торшер и зашевелил затекшими пальцами ног.

О ножки нежные мои!

Всю ночь вас хочется лобзать,

В руке трепещущей держать

И страстно гладить до зари.



Я отхлебнул водку прямо из бутылки, как настоящий мужчина, и стал обозревать блестящих дев и дам. Туалеты некоторых из них были настолько скупы на ткань, что не ставили преград раздевающему мужскому взору. Мои глаза прыгали, как чертики. Мне было хорошо.

Но недолго бродил я восторженным взглядом. На ручку моего кресла взобрался Водолей и задрал костлявый кадык:

— Друзья! Сегодня у нас в гостях известный американо-русский ученый, профессор Роланд Герберт Спенсер фон Хакен Харингтон V. Роланд Роландович, расскажите нам о своих днях и трудах!

Я сначала удивился, потом приосанился. Пришел мой звездный час!

Собрав в буйной голове мысли, выстроил их в строгий логический ряд. Затем раскрыл рот: слушайте, учитесь, запоминайте.

 

[63]Малюта Скуратов: семиотика славянского садиста. Изд. 3-е доп. Изд-во Мадисонского университета, Никсонвиль, 1999. 178 с. (предисл.)+774 с. Комментарии. Стихи. Указатель. Тв. обл. Ц. 95 дол. Мягк. обл. Ц. 65 дол. (англ.).

[64]«Звездного стяга» (англ.).

[65]«Сомнительное» (лат.).

[66]Было время, когда в России иностранных гостей опекали в обществе как источник мудрости (фр.).

[67]Что и требовалось доказать (лат.).

[68]Святую святых (лат.).

[69]Какое мясо у вас есть? (монг.)

[70]Сына и мула бей по заду! (исп.)

[71]Слава великому поэту! (ит.)

Оглавление

Обращение к пользователям