Электрический декабрист

Петропавловская крепость… Построенная по указу Петра Великого, она сначала была военно-архитектурной доминантой Петербурга, а потом стала острогом для острастки смутьянов и заговорщиков.

175 лет назад в этой неуютной цитадели томился мой пра-пра-дядя Фридрих фон Хакен, аристократ и идеалист, схваченный с окровавленной саблей в руке 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. Кстати, он приходился многоголосому Герхарду сыном.

Ротмистр кавалергардского полка, кавалер орденов всех святых и близкий друг Пушкина, Фридрих был блестящим светским львом джунглей высшего общества, где славился своей поясницей. Она была тоньше, чем даже талия его мэтрессы Nadine Долгоноговой, красавицы, известной в придворных кругах как «la belle virago».[78] Фридрих — или Фрид, как звала его Nadine, — был очень гетерогенный. Философ и франт, революционер и распутник, он был прототипом Онегина до такой степени, что выучивал наизусть каждую новую главу романа в стихах, как только она выходила в свет.

Попав за решетку, Фридрих затосковал, подобно орлу в известном стихотворении своего поэтического друга. Но, несмотря на тюремные муки, а именно отсутствие прислуги и запрет на разговоры с друзьями-декабристами по-французски, он не раскололся. Царские палачи не услышали от него ни одного доноса!

Лаконический аристократ продолжал молчать в шелковую тряпочку, даже когда его привезли на допрос к императору. Николай I орал громовым голосом, от которого грохнулись в обморок конвоиры, угрожал объявить загадочного затворника сумасшедшим.

— Угадайте будущую судьбу вашего сообщника Чаадаева! — ревел он петропавловскому пленнику.

Но изящный революционер так и не раскрыл запекшегося рта с красивыми, хорошо очерченными губами.

Тогда Николай сменил гнев на милость, обещая за слова раскаяния сделать революционера флигель-адъютантом или даже обер-прокурором. Но и эта уловка не сработала!

Пораженный император отправил Фридриха на новоселье в Сибирь. Утонченными белыми ногами, непривычными к хождению по мукам, тот прошагал весь путь от Петербурга до (Т)Омска. Увы, без Nadine. Она не последовала за декабристом в зауральскую глушь, ибо внезапно влюбилась в его младшего брата Франца, (не)известного ученого той же эпохи, который давно уже вожделел ее со всей стыдливостью лабораторного интеллектуала. Молодые поженились, когда Фридрих был еще en route[79] во льдах и снегах. Впрочем, революционер не рассердился ни на Nadine, ни на Франца, ибо отличался великодушием — быть может, самой привлекательной чертой рода фон Хакенов. Более того, из своей сибирской дырки он благословил неожиданный брак брата с la belle virago[80] лапидарным письмом, состоявшим из одной-единственной прочувствованной фразы: «Желаю вам обоим полной меры счастья, какого вы заслуживаете».

Хотя Фридрих был лишен всех прав состояния, которое теперь принадлежало Францу, бывший бунтарь не унывал. На каторге он овладел профессией шахтера и вкалывал на всю катушку, как какой-нибудь стахановец николаевской России. После десяти лет подневольной работы срок его кончился, и Фридриха отправили в ссылку. Он купил дом на таежной опушке, где стал жить в идиллическом уединении с хорошенькой росомашкой, полученной им в подарок от местного племени.

Иногда, правда, декабрист скучал по белым простыням и ночам Петербурга, и тогда у него сжималось сердце. Особенно не хватало изгнаннику литературного общения. Когда-то он сорил цитатами из Пушкина направо и налево, заставляя светских собеседников понимающе улыбаться или закатывать глаза, но в (Т)Омской губернии такого рода стихотворные экскурсы оценить было просто некому. Росомашка, несмотря на свои несомненные достоинства, лишь облизывалась, когда Фридрих, проглотив непикантный пеммикан — свой обычный завтрак-обед-ужин, — декламировал гастрономически памятные строки:

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет…



Тем не менее предок полюбил суровую сибирскую землю с ее пустыми пространствами, полезными ископаемыми и трескучими морозами. Ему нравилось фланировать среди кедров и лиственниц, читая вслух новые главы «Евгения Онегина», которые присылала ему с оказией неверная Nadine, сохранившая в закромах тела воспоминание о ротмистре с осиным станом.

В одно летнее утро Фридрих по своему обыкновению вышел совершить таежный моцион. Дело было вскоре после восхода солнца, местная мошкара еще не проснулась, и он с удовольствием вдыхал целебный хвойный воздух, меж тем углубляясь в дремучий лес. После двух часов ходьбы изгнанник нагулял себе неплохой аппетит (другой вопрос, чем бы он его утолил по возвращении в избушку). Вдруг предок услышал протяжный стон, исходивший, казалось, из-под самой мать сыра земли. Какой-нибудь народник или большевик на его месте остолбенел бы от ужаса, но Фридрих был феноменально хладнокровным декабристом. Он согнул свою все еще прекрасную поясницу и принялся разглядывать почву, как у себя под ногами, так и вокруг них.

Оказалось, что Фридрих набрел на седобородого старца, лежавшего и стонавшего в глубокой яме. Рядом со старцем валялась опрокинутая корзина с земляникой. Революционер понял, что несчастный ягодник попал в капкан, вырытый местными медвежатниками, и мощной рукой, накачанной каторжным трудом, вытащил его оттуда.

Спасенный поклонился и поблагодарил спасителя по-французски.

Фридрих сообразил, что перед ним лежит не простой патриарх, а человек его собственного класса.

— Enchante.[81]

— Enchante.

Старец отряхнул хвойные иголки с домотканой робы, поправил зачесанные височки и обратился к Фридриху.

— A qui ai-je l’honneur de parler?[82]

— Je suis un des insurges de la Place du Senat. J’ai lutte pour la liberte, la mienne et la votre. Et vous, monsieur, qui etes-vous?[83]

— Je suis le premier decembriste sans decembre,[84] — последовал загадочный ответ.

Фридрих поймал себя на чувстве, что лицо и голос старца ему знакомы. Но где же они встречались? Может быть, в петербургском свете или на одной из секретных конференций Союза Благодарности, когда старец был молод и гладковыбрит?

— Вижу, сударь, что вы не здешний, — сказал революционер. — Позвольте спросить, вы приехали в Сибирь по делам или на отдых?

Его собеседник многозначительно вздохнул.

— Я родился в могущественной и богатой семье. Было время, когда я пользовался большим влиянием в политических кругах, но вот уже пятнадцать лет как я покинул родные места…

— Скажите, вы женаты? У вас есть дети?

Патриарх поднял патриархальный палец.

— Нет. Я живу в одиночестве посреди снежной пустыни. Лишь призраки и фантомы иногда навещают меня.

Фридрих удивился, но согласился.

— Да, здесь можно пройти десятки верст и не увидеть живой души.

— Живой души, вы говорите? Хорошо сказано… В ваших словах есть большая доля истины, которая, быть может, сокрыта от вас самого. — Старец шлепнул себя по темени. — Не хотите ли потрогать мой череп? Вы убедитесь, что моя шишка магнетизма столь же высока, сколь и широка.

— Вы смеетесь!

— Отнюдь!

Фридрих осторожно погладил старческую плешь.

— Да, поверхность очень неровная.

Спаситель и спасенный помолчали.

— Сударь, вы намекнули, что когда-то были большим начальником, — сказал наконец Фридрих. — Однако в настоящее время вы обретаетесь вдали от роскошных дворцов, в которых живут сильные мира сего. Позвольте задать вам вопрос. Чем вы занимаетесь сейчас?

— Я чудотворец. Почти все мое время уходит на мистические изыскания. Должен однако признаться, что временами мне бывает скучно в этой провинции. — Старец улыбнулся до странности знакомой улыбкой. — Иногда я чувствую себя, как господин Онегин в первой главе одноименного романа!

Фридрих вздрогнул. Он не ожидал услышать в таежной глуши имени своего любимого героя. Впрочем, с присущей светскому человеку умственной ловкостью он тут же оправился и продекламировал:

Хандра ждала его на страже,

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена.



Даже не моргнув, патриарх отозвался цитатой из того же произведения:

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

А русский царь главой царей.



Фридрих офигел. Он узнал строки из утраченной десятой главы романа, в которой Пушкин описывал своих друзей-декабристов, их разговоры и заговоры. За несколько лет до этого поэт послал ему текст на апробацию в Сибирь. Когда Фридрих дал ему знать, что глава прекрасна, но опасна, автор бросил ее в огонь болдинского камина из соображений конспирации. Рукопись сгорела. Даже шеф жандармов граф Бенкендорф, прекрасно осведомленный о самых сокровенных творениях и похождениях Пушкина, не подозревал о существовании этой главы.

Услышав тайный текст из уст незнакомца, Фридрих еще больше утвердился в мнении, что найденный им в яме седобородый крестьянин на самом деле вовсе не крестьянин и может быть даже вовсе не седобородый.

Но кто же был этот человек? Где он научился говорить по-французски, да так изысканно? И почему он все время так ласково, ангельски улыбался?

Ответ на эти вопросы могла дать только жизнь.

Спаситель и спасенный подружились. Последний пригласил первого к себе в скит, который находился неподалеку от места происшествия.

— Voulez-vous continuer cette conversation chez moi autour d’une tasse de the au ginseng?[85]

— J’en serai ravi, monsieur.[86]

— Appelez-moi dedouchka.[87]

Это было началом большой мистической дружбы. Каждый день, несмотря на ревнивое рычание росомашки, декабрист ходил в гости к патриарху, который стал для него чем-то вроде учителя, если не папызаменителя (отец революционера, трижды Герой Российской империи генерал Герхард фон Хакен проживал, если можно так выразиться, по адресу Валгалла, улица Солдафонская). Со своей стороны Friedrich’s father figure[88] относился к декабристу с необычайной нежностью и, похоже, видел в нем будущего продолжателя своего дела — чем бы это дело ни было.

Скит был обставлен скромно, но скупо. Как некий северный робинзон, его обитатель использовал подручные и даже подножные материалы, чтобы обустроить свой уголок азиатской России. Из трупа мамонта, выкопанного им из-под слоя вечной мерзлоты, он смастерил мебельный гарнитур: гардероб из черепа, этажерку из ребер, кресло-качалку из таза. Тихо шатаясь в последнем, старец любил рассуждать о тайнах природы и мироздания, выказывая большую оригинальность ума.

— Бог сделан из электричества, — заметил он однажды Фридриху, который тут же отпал от такой передовой идеи.

В другой раз отшельник извлек из-за пазухи миниатюру с портретом Наполеона.

— Это был самый замечательный человек, кого я знал, — прошептал он, — но даже его гений не смог совладать с Небесным Энергетиком.

Друзья разговаривали дни и ночи напролет, обсуждая научно-мистические вопросы и хлебая женьшеневый чай из мамонтовых коленных чашек. В результате этих дискуссий декабрист пришел к заключению, что вся его жизнь до той памятной прогулки по тайге была лишь неким прологом к неким великим свершениям. От безмятежного детства в родовом имении Свидригайлово до безмятежной службы в кавалергардском полку, от мятежных страстей в постели неверной Nadine до мятежных действий на Сенатской площади судьба Фридриха складывалась так, что он неизбежно должен был переступить порог скелетистого скита с электрическим дедушкой внутри.

В беседах и бдениях прошли годы. Однажды где-то в середине девятнадцатого века почтовый голубь доставил Фридриху письмо следующего содержания:

A Monsieur le colonel Friedrich von Haken

Siberie

Je prends la liberte de vous proposer, mon colonel, de venir prendre le the chez moi, ce soir apres 7 heures; vous y trouveriez une societe de plusieurs fantomes electriques, qui pourrait vous interesser.

Dedouchka[89]

Фридрих велел росомашке не кусаться в его отсутствие, надел лыжи — дело было зимой — и устремился в знакомую чащу.

В четверть восьмого, когда тайгу уже покрыл мрак, декабрист постучал в дверь скита, представлявшую собой спинную лопатку мамонта. На сей раз, однако, он не услышал знакомого дедушкиного голоса, произносящего с версальским прононсом: «Entrez, s’il vous plait».[90] Вместо этого ноздри его замороженного носа тронул запах жаркого.

Скорее заинтригованный, чем встревоженный, Фридрих нажал на ручку лопатки и осторожно ее отворил… в кресле-качалке тлел дедушкин труп, на обугленном лице которого еще теплилась знакомая добрая улыбка.

Предок дотронулся до трупа и получил удар в 10 000 вольт!!!

Шок от сгоревшего патриарха ошеломил декабриста. Его, можно сказать, озарило. Фридрих стал фанатиком, в лучшем смысле этого слова. Смерть Дедушки, заключил он, была знаком свыше или сниже от одного из бесчисленных энергетиков — небесных, воздушных, сухопутных, подземных, которыми, как поведал ему сибирский мудрец, кишело мироздание.

Декабрист отпустил росомашку на волю, перестал есть животную и растительную пищу и основал секту «Истуканы», куда навербовал дружественных туземцев, а со временем и группу уголовных ссыльных. С ними вместе он впадал в транс в дни зимнего и летнего солнцестояния, с ними вместе исследовал философию электричества. Много лет спустя его учения оказали влияние на Рудольфа Стейнера, а через него — на Эриха фон Данекена и Махариши Махеш Йогу.

Dixi.[91]

* * *

Бледный от волнения Водолей воскликнул:

— Кто же этот замечательный мыслитель, которого ваш предок встретил в сибирской яме? Неужели…

— Да, — прервал я астрала и таинственно подмигнул.

Вокруг меня закружился рой салонных кокеток. Одна из них, отличная блондинка в норковой мини-юбке и янтарных туфлях на высотных каблуках, приблизилась ко мне, элегантно высовывая длинные ноги. Chic околотка!

Я навострился.

— Вы очень молодо выглядите, — проворковала прелестница, разметая по гостиной стог волос цвета советского шампанского. — Не могу поверить, что вы настоящий профессор.

— Объяснение простое: в здоровенном теле здоровый дух.

Намек за намеком, начали флиртовать.

— Вы — выпуклый образ моей бывшей жены.

— Ой, как интересно!

— Подтверждаю. Вы — она в кубе.

— А где ваша супруга?

— Была да сплыла, теперь один я. Вы видите перед собой брошенного мужа.

— Мне кажется, она сделала глупость.

— Весьма согласен.

— Как вы хорошо говорите по-русски!

— Мама была боярская дочь, отец — американский толстосум. Они любили и родили в Париже. Я с пеленок шпарил на трех языках. Детская логика диктовала, что с мужчинами следует говорить по-английски, с женщинами по-русски, а с прислугой по-французски.

Незнакомка крутанула золотистыми локонами.

— А что вы делаете в Москве?

— Семейное имение приехал приватизировать, — улыбнулся я и добавил научным голосом. — Архивным Сологубом занимаюсь, книгу о русском Бодлере буду писать.

— Ой, как интересно!

Я обвел взглядом гостиную, гостей, собеседницу и продекламировал:

Здесь и там вскипают речи,

Смех вскипает здесь и там.

Матовы нагие плечи

Упоенных жизнью дам.



Блондинка расширила зеленые глаза, которые стали круглыми и яркими, как огни светофора.

— А сами вы стихов не пишете?

— Нет, пишу мемуары, — нашелся я. — «Золотая кость» называются. Хроника моего парижского детства, американского отрочества и международной юности.

— Ой, как интересно!

Выполняя долг куртуазника, кинул красавице кучу комплиментов, которую та с удовольствием приняла. Затем осведомился, замужем ли она. Из смущенного ответа понял, что не совсем. Оказалось, что моя новая знакомая — артистка. Раньше вертелась в валютном ансамбле «Бонбон», прелестные пляски исполняла, а три года назад стала женой крупного бизнесмена, с которым находится в полуразводе.

— При большевиках мой муж заведовал пунктом сбора стеклянной тары. Теперь он владелец казино. Мы — разные люди. Все его разговоры только о деньгах. Он хочет, чтобы я, женщина с запросами, сидела в тереме. В прошлом году меня пригласили в театр-студию имени Полины Реаж. Я должна была исполнять главную роль в балетном шоу «О, Калуга!». Но супруг ни с того ни с сего назвал спектакль порнографическим. Мне пришлось отказаться от карьеры танцовщицы.

— Без балета нет привета.

— Я богата, но несчастлива.

— Все девки рады на один лад, каждая баба грустит по-своему.

— Ой, как интересно!

Красавица задумчиво наморщила прелестный лобок.

— Господин профессор, вы смотрели фильм «Хористки»?

— Может быть.

— Я обожаю актрису, которая там играет. Элизабет Баркли ее зовут. Она так классно танцует! — Собеседница повела персями, как будто на сцене. — Говорят, я на нее немножко похожа.

— На да нет и суда.

Зеленоглазка почувствовала смущение и, чтобы скрыть его, засозерцала пальцы моих ног, которыми я рассеянно постукивал по паркету (будучи джентльменом, при ее появлении я вознесся с кресла и встал по вертикали).

— Еще мне очень нравится, как она занимается любовью, — прошептала она.

— Да, это занятно.

Между нами зашустрили феномероны.

— Профессор, вы такой умный! — прерывисто вздохнула красавица. — Расскажите еще что-нибудь.

Я начал травить анекдоты из моей жизни. Заблестевшие зеленые глаза были мне наградой.

— Пойдемте отсюда на фиг, — таинственно сказал я.

Флоринда (так звали зеленоглазку) сделала значительное лицо.

— Я выйду первой, а вы спуститесь во двор минут через пять. Буду вас ждать в машине у подъезда.

— Ваш позыв на низ — мой приказ.

 

[78]Прекрасная мегера (фр.).

[79]В дороге (фр.).

[80]Прекрасной мегерой (фр.).

[81]Очень приятно (фр.).

[82]С кем имею честь беседовать? (фр.)

[83]Я инсургент с Сенатской площади. Сражался за вашу и нашу свободу. А вы кто? (фр.)

[84]Я — первый декабрист без декабря (фр.).

[85]Не хотите ли продолжить эту беседу у меня дома за чашкой женьшеневого чая? (фр.)

[86]С удовольствием (фр.).

[87]Зовите меня дедушкой (фр.).

[88]Человек, игравший для Фридриха роль отца (англ.).

[89]Ротмистру Фридриху фон Хакену
Сибирь
Имею честь предложить Вам, г. ротмистр, зайти ко мне на чашку чая сегодня вечером после 7; Вы найдете здесь общество нескольких электрических фантомов, которые могут заинтересовать Вас.
Дедушка (фр.).

[90]Войдите (фр.).

[91]Я сказал (лат.)

Оглавление
[75]
Обращение к пользователям