Смерды, рогожи, ставроги

Вновь я посетил…

A. C. Пушкин

Только что вернулся из своей подмосковной. Голова жужжит от впечатлений! Ведь я еще в годы мятежной молодости задумал поклониться семейному пепелищу. Это было давным-давно: три генсека назад.

Но сначала маленькая преамбула.

* * *

В те времена я держал пост в частном колледже, но от работы отлынивал. Говоря парой слов — башмаки бил. Скажу больше-меньше. Совращаясь в порочном кругу битниц и богемщиц, на собственные лекции не являлся. Шмыгал носом без насморка. Нарушал все Божьи заповеди, особенно Седьмую. Жил на моральном дне. Погрязнел в разврате.

Но все равно я не был счастлив.

Однажды глухой ночью после профессорской попойки бессонно лежал у себя в кабинете, цедя из глаз горючие слезы. На сердце было скверно, как у молодожена на свадьбе. Валялся и размышлял. Кто я? Зачем выскочил из теплой матушкиной утробы на белый свет-копеечку? Так начался мой духовный кризис, который разрезал мою жизнь на две половины: распутную и беспутную.

В сей страшный час, когда меня одолевало экзистенциальное отчаяние, внутренний голос по названию «совесть» прошептал мне: «Нанеси визит в бывшее имение предков. Ковыряй родные корни, и ты узнаешь, откуда ты такой-сякой…»

Так в темном царстве моего id’a[119] засиял луч света.

Я затрепетал на казенном линолеуме, как лебедь, и обещал себе: рано или поздно выполню мистический наказ. На ногах или на коленях доберусь до фамильного угодья!

Увы, с американским паспортом я был не ездок по Стране Советов. Волчий билет!

Tempi passati…[120] Я влюбился-женился-развелся, делал науку, стал полным профессором. Мое исследование о Малюте Скуратове вышло (много)тысячным тиражом в издательстве Мадисонского университета, сверкая суперобложкой с моим суперпортретом на заднем месте. Это был выстрел в темную ночь. Вся Россия всколыхнулась! Однако возникло осложнение: книга встревожила самого председателя КГБ Андропова. Видимо, в фигуре опричника-неприличника он узнал себя. Последствия оказались страшными. Моя монография была внесена во все запретные списки, за обладание ею смелому читателю грозила каторга. Но свободное слово летать готово! «Голос Америки» и Би-би-си передавали отрывки из книги на сорока шести языках. Имя Роланда Харингтона поплыло по волнам мирового эфира. На дачах в далекой России задумчивые тургеневские девушки в белых платьях склоняли уши к динамикам радио и внимали профессорской прозе, а потом твердили ее наизусть, гуляя по садам средней полосы. «Малюта» стал бестселлером «самиздата», хотя диссиденты не платили мне ни копейки гонораров.

Редко-часто случается, что скромный научный трактат пугает (анти)народную власть, но в этот раз получилось именно так. Мой «Малюта» принес мне звание полного профессора. Я прославился на всю славистику!

Пораженный Андропов решил меня скоррумпировать. Несуществующие издательства предлагали мне небывалые гонорары, в мой университет подсылали кокоток и гомосексотов, которые ласкались ко мне круглые сутки под видом влюбленных студентов по обмену. Но я был тверд!

Уязвленный Андропов приказал установить за мной страшную слежку. Среди иллинойских прерий я спиной чувствовал тяжелый взгляд Большого Брата. Никсонвиль наводнился незнакомцами в шляпах a la truand[121] и костюмах a la GUM.[122] Незнакомцы говорили по-английски с тяжелым тоталитарным акцентом и без артиклей. Они ходили за мной по пятам, подслушивали мои разговоры и ругательства, прокрадывались во двор, где рылись в мусорном ящике. С космодрома в Плисецке был запущен спутник «Космос-12345», который повис в геоцентрической орбите над Никсонвилем. С высоты 22 000 км шпионская фотопосудина снимала меня на обычную и инфракрасную пленку, просвечивала мое нутро рентгеновскими лучами. Сам Фим Килби, звезда советской разведки, вылез из отставки и выступил на Лубянке с лекцией «Борьба с врагом № 1», чтобы объяснить андроповцам, как обезвредить вольнолюбивого профессора. Следуя его советам, КГБ заказало десятки неодобрительных рецензий на моего «Малюту», которые путем шантажа и взяток были опубликованы в американских научных журналах.

Но я — опытный конспиратор. Ночью стал носить темные очки, приобрел новые манеризмы, вместо джинсов «Calvin Klein» облачил свои длинные, сильные ноги в «Eddie Bauer». Говоря образно, харизмой заметал следы. А для вящей бдительности развил в себе параною. Шарахался от собственной тени, оглядывался через лево-правое плечо, начал подозревать собственных детей в том, что они микроагенты Кремля.

Результаты были радостные: моя компроматка осталась целкой. Даже суперразведчик Филби ничего не смог поделать и снова ушел в отставку. Я устоял перед искушениями и провокациями.

Зато Андропов изменился в лице и остался без носа, так что теперь народ с трудом узнавал его на экране телевизора. Потрясенные советские власти объявили меня персоной non grata. Они боялись меня больше, чем Рональда Рейгана. В каждом офисе КГБ висел мой фоторобот с надписью: «Особо опасен. Расстреливать без предупреждения!»

Мне пришлось отложить заветное a la recherche de la terre inconnue[123] до восхода над непросвещенным отечеством прекрасной зари свободы.

Я плодотворно вкалывал у себя в университете, получая завидную известность в широких научных кружках. Одна за другой выходили мои статьи и книги и переворачивали представления Запада о России. На академических конференциях незнакомые коллеги исподтишка показывали на меня пальцем.

— Неужели это тот самый Харингтон? — шептали они, мигая от волнения.

— О да! — отвечали знакомые коллеги. — Запомните сей миг: вам повезло увидеть исполина славистики двадцатого века.

Но даже познав сладость славы, я оставался таким же скромником, как и раньше, давая моему превосходству над другими учеными проявляться посредством публикаций и лекций, а не банального бахвальства.

Наконец Брежнева, Андропова и Черненко отключили, Weltgeist[124] расшевелился, привел к власти Горбачева, потом Ельцина, потом Путина. Там, где раньше меня брали на прикол, я стал желанным научным, валютным гостем. Зигзаг новейшей истории постелил мне скатертью дорогу в родные места.

А тут сенатор-покойник Фулбрайт взял да дал мне грант для поездки в Москву. Я решил: по такому случаю обязательно откликнусь на зов предков, повидаю утерянные пенаты. В этом намерении мне помог мой приятель Веня Варикозов. Очень умный человек. Лоб в семь пудов!

Вениамин Александрович Варикозов начинал как детский писатель. В период реального социализма он сочинил серию романов про примерного пса, который всегда слушался папу и маму, прекрасно учился и никогда не кусался: «Джой из 5-го А», «Джой-звеньевой», «Джой-борец за мир», «Джой на Луне». В каждой школьной библиотеке можно было найти книжки про слащавую суперсобаку, дела и мысли которой учили маленьких читателей понимать смысл непреходящих человеческих ценностей.

После распада Советского Союза Варикозов стал монархистом. Он поступил в Институт Славянской Словесности старшим научным сотрудником, но продолжал работу над псиной эпопеей, герой которой был теперь взрослым кобелем с патриотическими взглядами. В начале девяностых шумный (не)успех имел роман «Джой-депутат», про то как на заседании Госдумы главный герой сначала облаял Егора Гайдара, а потом его съел (в произведении присутствовали элементы фантастики). В середине девяностых выходит антиалкогольный роман «Джой-трезвенник». В конце девяностых Веня издает трактат «Осторожно! Катары» о заговорах обреченных и сочиняет афоризм «Народ должен служить литературе».

Мой друг чистой водки эксцентрик: зимой и летом ходит в телогрейке, отрастил бороду от уха до брюха. Думает, что выглядит, как мужик, но народ принимает его за Абрама Терца.

Расскажу маленький парадокс: мы познакомились в Штатах.

Дело было так. Я зорко слежу за литературой родины моей матушки и на досуге-подруге листаю толстые журналы и худые романы. Однажды мой глаз споткнулся о стихотворение в прозе про залихватского казака, который душой болеет от засилья американской массовой культуры в своей станице. Когда холеный бизнесмен из Ставрополя открывает в колхозной читальне дискотеку, казаку становится невмочь. Он устраивает в дискотеке пулеметный погром, а затем собирает вокруг себя таких же, как он, удальцов, чтобы очистить Землю Войска Донского от западной скверны. Скандируя советские лозунги, антихиповая дружина совершает налет на Ставрополь, где расстреливает рок-музыкантов, крэк-коммерсантов и прочих агентов чужого влияния. Горы и горе разбитых гитар!

Стихотворение написал Веня Варикозов. Оно заставило меня улыбнуться, и как профессора, и как крипторусского. В утробе моей головы мгновенно вызрел план. Я вступил в действие. Поорал на начальника отделения, ощерился декану — и вскоре патриотический поэто-прозаик получил приглашение приехать в Мадисонский университет прочитать лекцию за неприличный гонорар. Веня предложил тему «Американские бациллы в теле русской культуры», я от имени вуза сказал «да» и обещал обеспечить патриоту-моноглоту синхронный перевод своими собственными устами.

На следующий день после приезда, еще не очумев на новом месте, Варикозов выступил перед университетской публикой. В ходе лекции он сообщил много странных сведений, заставляющих насторожиться, а в заключение завопил, причем по-английски: «Russia is the motherland of baseball!»[125]

Либеральные профессора и студенты его освистали, как соловьи-разбойники. Кое-кто даже предложил визитеру вернуться туда, откуда приперся.

Я тогда не сдержался от такой нелюбезности. Не вставая с места, многосерийным русским матом выразил восхищение от выступления неистового Вениамина.

— Сволочи, опомнитесь! Перед вами стоит славянофил с человеческим лицом! — гремел мой голос от одного края кампуса до другого.

Так я совершил гражданский подвиг: публично и лично защитил иностранного писателя перед всем честным университетом.

После лекции Веня пожал мне руку.

— Роланд Роландович, вы какой нации будете?

— «Нация — это группа людей, объединенных заблуждениями о своем прошлом и ненавистью к своим соседям», — процитировал я Ренана и добавил чуть ли не стихами, — зачем, мой друг, блуждать и ненавидеть?

Варикозов восторгся.

Я пригласил его поселиться у меня. Mi casa es mi casa.[126] Мы сожительствовали две недели. Конечно, не взял с него ни цента: недаром я от русской матери родился. По вечерам сидели на веранде, курили «Capri» и научно беседовали. Об истории трепались, друг другу проклятые вопросы задавали. Оказалось, я Варикозова с полуслова понимаю. Он начнет говорить, а я тут же перебиваю и завершаю его мысль. Сошлись оригинальными характерами!

Благодарный Веня начал заниматься со мной психоанализом по методу Василия Розанова. Каждую ночь мой новый друг выводил меня в сад на лунный свет. Вместо фрейдистской кушетки я ложился на скамейку, и русотерапевт допрашивал меня про маму, жену и любовниц. На эти вопросы я отвечал информативно, но сдержанно, подтверждая его диагноз, что на розановской шкале сексуальной прогрессии я — твердая девятка.

Так началась наша дружба, которая очень мужская. Теперь каждый раз, когда я в Москве, Веня Варикозов от меня ни на шаг. Но расскажу все по порядку: не хочу фабулу с сюжетом мешать, как модернист в мудреном романе.

* * *

Внимание, преамбула закончилась. Возвращаюсь в настоящее время — четвертый год путинской эры.

Итак, подкуплен последний архивист, прочитан последний документ, сделана последняя фотокопия. В тусклый октябрьский вечер хлопнул дверью пригородной хрущобы, в которой разместилось собрание литературных документов. Празднуя мой уход, бдительный милиционер, охраняющий рукописные сокровища, ласково сделал мне «на караул».

На следующее утро я был уже готов к заветному путешествию в прошлое моего семейства. 100 000 acres, here I come![127]

С портативной котомкой за спиной спустился в фойе бордель-гостиницы. Там, как всегда, сновали члены мафии и запоздалые дамы ночи. Разрезая плечом преступную толпу, вышел на Тверскую, где уже не одну минуту маятником качалась сутулая борода моего приятеля.

Варикозов составил для меня насыщенную программу. Первое: выступление на крестьянском митинге. Второе: концерт художественной самодеятельности детей и взрослых. Третье: деловой ужин с отцами деревни. Четвертое: молебен в церкви. Пятое: посещение усадьбы фон Хакенов (ныне краеведческий музей).

Если вчера моросил дождь, то сегодня погода подтянулась. Был один из тех ясных осенних дней, когда к Пушкину приходило вдохновение и он писал еще одно стихотворение на лицейскую годовщину ностальгическими пентаметрами. Городской воздух веял чем-то пряным. Мне хотелось вырваться из плена асфальта и бетона, чтобы разлечься на засыпающем теле матушки-природы. Кровь кипела, члены зудели!

Верный друг повез меня в фамильный Heimat[128] на малотиражной автомашине «Запорожица». Она была, как желток, желта. Веня оснастил ее патриотическими суразностями. Сиденья устилали овчинки, вместо волана из пульта управления торчала березовая баранка, а на антенне развивалась небольшая хоругвь с ликом Хомякова.

Неудобно рассевшись на узком сиденьи солнышко-машинки, я закурил и кивнул: можно отправляться в путь. Варикозов осторожно отрулил от обочины и стал выжидать момента, чтобы присоединиться к потоку автомобилей, мчавшихся по Тверской.

Два американских туриста фермерского вида, жевавшие у дверей «Макдоналдса», сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к машинке, чем ко мне с Варикозовым. Среди уличного шума я уловил знакомые среднезападные интонации.

— Check out that wheel, man, — сказал один другому. — Have you ever seen anything like it? What do you think, could that wheel make it to Kanzas?[129]

— Are you kidding?[130]

Я спустил стекло и взмахнул сотовым телефоном «Nokia 6320».

— Just one call, and you’ll become what you are eating![131]

Фермеры поперхнулись. Радостный русопят нажал на газ. «Запорожица» задребезжала, закачалась и устремилась вперед.

Скоро Москва была за моими мускулистыми плечами. Аховый автомобиль мчался в неизвестность. La vao os pes onde quer o coracao.[132] По лесным ушибам и шоссейным распутьям ехали-ехали, разговаривая о высоком, среднем и низком.

Зашла речь о недавней телевизионной передаче «Мисс Лужники-2003», смутившая национал-целомудренные чувства Варикозова.

— Бритоногие, понимаешь, по сцене расхаживают. Каблуки, бикини, косметика. Жопами вертят, понимаешь, а народ голодает. За державу обидно!

— Не вижу связи между этими фактами.

— Будь моя воля, запретил бы половые сношения после тридцатилетнего возраста. Это же омерзительно, когда взрослые люди трутся друг о друга на потных простынях, вместо того чтобы духовно очищаться перед путешествием на тот свет.

— А спад населения в России?

— Не могу поступиться принципами!

Возбужденный Веня крутанул баранку так, что «Запорожица» встала на дыбы и запрыгала по шоссе, как кенгуру. Позади раздался децибеловый вой сирены. Я невозмутимо оглянулся: на машинку наезжал бронированный «БМВ» мафиозного владения и управления. Я невозмутимо сделал неприличный жест, и лимузинный преступник, ошеломленный моей смелостью, обогнал «Запорожицу», не убивая нас.

Я включил радио. В кабинке машинки зазвучал шальной шлягер, который в конце прошлого века пела вся Москва.

Ельцин, Ельцин, эх, эх, эх!

Женщине с тобой не грех.



Варикозов негодующе взмахнул бородой.

— Черт те что, понимаешь. Мелодии бесовские! Шумы шимпанзейские!

— Веня, вы строги, как аятолла Хомейни.

Писатель польщенно потупился и перестал ехать куда глаза глядят, отчего «Запорожица» едва не вскочила в кузов шедшего впереди нас самосвала.

Варикозов вывернул баранку и пару раз бибикнул.

— Говорят, раньше у вас была популярна шведская группа «Abba». Две супружеские пары. Скандинавы. Все чин-чином. Песни ансамбля отличались размеренностью и гармоничностью. А эти тут, понимаешь! — Писатель показал бородой на радио. — Давно доказано, что синкопы чужды русскому национальному сознанию, а они оскверняют отечественный эфир своим улюлюканьем. В толчок надо спускать таких музыкантов!

— На да нет и суда.

Сегодня Варикозов был более разговорчив, чем обычно. Мое присутствие у него под боком видимо, — вернее, слышимо, — тянуло его за язык.

— Мы в институте выпустили новый номер нашего журнала, — сказал славянофил теплым мужским голосом.

— Как он называется?

— «Пращур».

— Сколько у вас абонентов?

— Это вопрос непростой. Не каждый желающий может на журнал подписаться. Сначала мы вызываем потенциального читателя на собеседование, проверяем, достоин ли он его получать, не хромает ли по пятому пункту. Затем на собрании редколлегии рассматриваем каждую кандидатуру и принимаем решение, но не голосованием, а как издревле водилось на Руси…

— Кулачным боем? — понимающе перебил я.

— Нет, спонтанным соборным решением.

«Запорожица» глотала, икая, километры дырявой дороги. Мимо промелькнули амбары-хибары города Клизмы. В царское время это был фешенебельный уездный центр, куда мои предки ездили faire des courses et faire la noce,[133] но теперь там живут лишь провинциалки в коммуналках.

От Клизмы до имения было подать рукой, если не ногой.

Впереди показался ориентир — трубы местной атомной электростанции. Я был у цели, а именно, бывшей родовой вотчине Свидригайлово. Теперь это колхоз имени Чапаева. Черный передел!

На узкой околице нас взволнованно поджидали сельские патриархи — колхозный председатель, районный поп и директор приходской одиннадцатилетки.

Только их увидел, крикнул шутку:

— Заморский гость пришел семейное имение конфисковать!

Председатель, красивый крестьянин с иконописными ушами, вздрогнул при моих веселых словах. Поп и директор испуганно последовали его примеру.

Я объяснил, что забавляюсь за их счет.

— Как столбовой заграничный дворянин, что хочу, то и говорю.

Встречающие облегченно обмякли.

Будучи православным епископальцем по матери, подошел к косматой руке попа и крепко ее пожал.

— Привет, батенька. Благославляю вас и всю вашу паству.

Ко мне с земным поклоном, с музыкальным приветом приблизилась депутация деревенских жителей:

Поздравляем, поздравляем,

Счастья, радости желаем.

Поздравляет весь отряд

И все мальчики подряд.



По традиции, зародившейся еще в Московском царстве, мне поднесли хлеб-соль на деревянном блюдце. Я тряхнул беспутной головой и с аппетитом отведал фольклорное угощение. Чмокнул, сплюнул, дружески выругался — и отправился на мужицкий митинг, организованный в мою честь.

С шумом в сердце вошел в колхозный клуб и уселся у стола, покрытого зеленой тканью. Я сразу понял тайный смысл ее цвета: то был намек на батьку Махно, банды которого в былое время шалили вокруг да около. Память об анархисте еще жива в постсоветской глубинке!

Рядом со мной разместились патриархи плюс Варикозов. Глядь — весь зал полон народу. Пришли поглазеть на заезжего американского барина.

Ну, здравствуйте, мужики!

Сначала Варикозов представил меня, подробно рассказал о моих незасохших свидригайловских корнях, о моем житье-бытье за океаном, увлекательно описал мою научную и писательскую деятельность. Leben und Weben.[134] Из скромности не буду повторять его сладких слов. Скажу только, что пока он меня хвалил, я выкурил пять сигарет.

Наконец мой cicerone[135] замолк. В помещении воцарилась громовая тишина.

Я снял темные очки и обвел зал взглядом темно-синих глаз. Передо мной морщились сотни бледных, потертых лиц. Никто не знал, что ожидать от стройного мускулистого гостя из-за моря-океана.

Но я всегда аудиторию чую. Начал с того, что успокоил невольных хлебопашцев — землю отбирать не буду. Хотя в 1917 году их деды бесчинствовали будь здоров! Сожгли библиотеку, картинную галерею в туалет превратили, разгромили усадебный гараж. Было дворянское гнездо, а стал комбед. За это я и пожурил потомков кровавых революционеров. Тем более что в начале века мое семейство, которое очень любило Пушкина, заменило барщину легким оброком, следуя аграрной программе Евгения Онегина во второй главе романа. Крестьянская благодарность дорого стоила роду фон Хакенов, саркастически сказал я, но потом с улыбкой добавил: «Кто прошлое помянет, тому голову отрежем!»

Так я во всеуслышание рассуждал, давая волю острому языку. Преданные мужики хором отвечали: «Мы ваши, а земля наша». Одушевленный реакцией зала, показал пейзанам перст: «Усердно трудитесь на благо колхоза, а там видно будет». Мои слова дали надежду этим обездоленным людям, которые до моего приезда со страхом смотрели в капиталистическое будущее.

Говорил долго, но кратко. Мои слова падали в буколические уши, как капли дождя в омут пруда.

Наконец перешел к сути дела. «Кто виноват? Что делать? Как обустроить Россию?»

Хотя я литературный профессор, в ботанике знаю толк: у себя дома люблю в саду возиться. Кинул крестьянам мысль: пшеницу с нив выполоть и вместо нее посадить брюссельскую капусту. Да, этот овощ уродливой формы, но в нем много витаминов. Очень полезен для сварения желудка. Ассенизирует кишки. Его продажа новым русским даст большую прибыль. Обещал: «Все кулаками будете!»

Натруженные лица селян выражали глубокое внимание. Грамотные записывали мои слова в блокнот. А я продолжал ораторствовать, поясняя свои идеи прыткими примерами и памятными пословицами. Особенно уместно цитировал кусочки народной мудрости, когда перешел к вопросу об образовании: «Без науки сохнут руки», «Ум хорошо, а сто — кайф». Строго взглянув на директора школы, разинул рот: «К вам обращаюсь я, провинциальные педагоги. При Советах вы сеяли глупое, злое, преходящее. Теперь настали другие времена. Бронепоезд № 14–69 сошел с рельс. Цемент потрескался. Закаленная сталь заржавела. Поднятая целина упала. У настоящего человека выросли ноги. Каждый учитель может преподавать кто во что горазд».

Я уселся на моего интеллектуального конька-горбунка и воскликнул: «Сегодня без компьютера ни-ни!» Посоветовал деревенщине подключиться к Интернету. Мужики загудели. Я: «У меня компьютеры тоже сначала вызывали недоверие, но теперь я барабаню на них и дома, и в университете, и рассылаю e-mail’ы во все пять континентов». — «Мели, Емеля», — пробурчал кривой детина в первом ряду и высморкался в ладонь. Видимо, это был деревенский дурак, без которого ни один колхоз смеяться не может. Я не смутился репликой грубияна и пояснил свою мысль очередной поговоркой: «Трудно в бою — легко в строю». То была известная фраза Герхарда фон Хакена, сказанная им в разгар Аустерлицкого сражения.

Сияя сигаретой, ссумировал серию советов сельским слушателям: «Повинуйтесь начальникам, поставленным над вами, регулярно ходите в церковь, вкалывайте, как ослы, и тогда вашим трудодням придет конец».

В заключение помянул молодое поколение, про которого кинул клич: «Родители! Учите отпрыщей читать-писать ланкастерским методом! Да здравствует ликбез!»

Тут раздалась такая овация, что я временно оглох.

Директор поманил мальчика-с-пальчика, сидевшего на коленях у папы. Соломенные волосы, глаза-василиски… То был отличник деревни, который к моему визиту специально сочинил оду на демократические реформы, в стиле vox populi.[136]

Я очаровательно улыбнулся.

— Здравствуй, литературный человечек. Давай-валяй-читай для дорогого гостя.

Юный поэт побледнел от вдохновения и с чувством продекламировал восемь самобытных строк:

— Тятя, эвон что народу

Собралось у кабака.

Ждут каку-то все свободу.

Тять, а кто она така?


— Цыц, нишкни, пущай гуторят,

Наше дело сторона:

Как возьмут тебя да вспорют,

Так узнаешь, кто она!



Я хлопнул мини-Есенина по непокорным вихрам.

— Хорошо зубри и дальше! Если из тебя выйдет толк, дам тебе вольную. Привезу в Соединенные Штаты, устрою бесплатную стипендию. Будешь учиться в Мадисонском университете за счет американского налогоплательщика.

Действительно, стихи так мне понравились, что я тут же запомнил их наизусть. Плюс пока поэтик пищал на сцене, я занес трогательный текст в «Palm Pilot». Когда вернусь в Иллинойс, напечатаю его в журнале «Sintagmata Slavica» — будет научная публикация.

Затем в сопровождении патриархов проследовал на танцплощадь Пятидесятилетия Октября, где в честь меня устроили народное гулянье. Этот старинный ритуал был зрелищем, достойным кисти Венецианова.

Свидригайловцы разделились на гендер-группы и начали плясать. Под залихватский аккомпанемент фисгармошки девки хоровод водили, с музыкальными визгами вокруг меня вертелись. Их чистые, звонкие голоса заставили меня прослезиться:

У диктатора Сомосы

Нос не больше папиросы.

У диктатора Саддама

Нос побольше ятагана.



Девкам отвечали парни, стоявшие выпятив пах, как петухи:

Дай мне, дай мне, дай мне, дай —

А не хочешь, так продай!



Потом самодеятели и самодеятельницы исполнили народные танцы «казачок», «каннибальчик», «ковбойчик». Некоторые молодухи были очень пышные. Кровь с киселем! Я едва успевал глазами вращать, следя за их округлыми формами.

Меня завлекли плясать. Роланд Харингтон не упал лицом в грязь! Искусно гикая, весело выделывал пресложные па и пируэты. Пока пальцами щелкал, сапогами танцплощадь топтал, вспоминал сцены из русских романов, в которых герои охмуряют героинь на балах и балетах. По моим членам пробежало пламя литературных ассоциаций. Я почувствовал, как во мне начинает расти эйфория от дружеского дионисийского радения со смердами двадцать первого века.

— Ловко я ассимилируюсь в народной среде! — крикнул впопыхах Варикозову.

— Как Пушкин в Михайловском, — одобрительно отвечал приятель-писатель.

А музыка все усиливалась, а топот все возрастал, а экстаз все увеличивался. «?Estoy bailando la rumba rusa!»[137] — гикнул я, чувствуя приближение климакса пляски. Зрители фанатически зааплодировали, ликуя от восторга барина. Прозвучал последний аккорд. Я закатил глаза, вытянулся, как стручок, — и осел на стул, который Варикозов и директор школы притащили из клуба Роланда радостного ради.

Одна из свидригайловок, румяная девица в модном кокотнике, принялась вертеться передо мной.

— Ты чья? — задорно спросил я.

— Колхозная, — ответила она и захихикала.

Только я привстал, чтобы начать флирт с хорошенькой колхозницей, как Варикозов некстати вмешался в наш разговор.

— Пора в гости идти, хозяева уже заждались, — пробурчал он, и я пошел восвояси — на ужин в дом председателя.

Но не тут-то было, чтобы светило ходило! Мое передвижение по главной магистрали Свидригайлова, которая обзывается улицей Коммунизма, превратилось в торжественную процессию. Варикозов с директором подхватили меня, как самого уважаемого человека, под обе руки и понесли в чистую половину села, где жила сельская элита.

Впереди нас шествовал глашатай и з(л)обным голосом кричал: «Расступись, честной народ: барин наш на пир идет», позади на радостном расстоянии брела толпа селян, колебля вечерний воздух гармонической песней.

Мне очень понравилось жилище колхозного лидера. Скотский хутор! На первом плане меланхолический козел пасется, похожий на старого меньшевика, вокруг него скачет сивка-буренка и машет сочным выменем. Рядом колодезь с живой водой. Здесь и собака Злючка. На нарезном крыльце сидит Петушок — Золотой гребешок и вопит человеческим голосом. Дом врос в землю по самую крышу. Стены покрыты зеленым фосфоресцирующим мохом. Избушка без ножек Буша! Я был в русской сказке, как в детстве, когда, уложив меня в колыбельку, матушка на сон кошмарный рассказывала мне истории про Бабу-Ягоду, Змея Горького и Хрущева Бессмертного.

— Стань к лесу задницей, ко мне передником, — произнес я волшебные слова, столько раз слышанные мною из матушкиных уст.

Колоритное строение вздрогнуло, дверца со скрипом распахнулась, и на крыльце приветливо замаячил председатель.

За моей спиной хор колхозников завел песню.

Прощай, профессор Харингтон,

Помещик наш из Иллинойса,

Мудрец, красавец, фон-барон.

Пируй себе, не беспокойся!



Я послал певцам поцелуй, а затем вошел в светлые сени, а оттуда — в голубую горницу, тускло освещенную лампочкой Ильича.

За дубовым столом сиднем сидела избранная колхозная публика: бритоголовый начальник милиции с безбрежным брюхом, скромный колхозный агроном из рассказа Чехова, промасленный менеджер машинно-тракторной станции.

— Ах вы мерзавчики! — воскликнул я при виде дюжины бутылок, выстроенной вдоль середины стола.

Враг водки Варикозов сник.

— Гуляй, раввин, от рубля и выше! — ободрил я его шуткой — прибауткой.

Все ждали моего прихода: ни одна из бутылок не была початой. Для любителей выпивки, каковыми были эти ведущие жители Свидригайлова, такое воздержание было знаком глубокого уважения к приезжей знаменитости.

Памятуя о политических верованиях хозяина, который взволнованно переминался у меня за спиной, атлетически поклонился портретам Ельцина — Путина в красном уголке, а затем подошел к столу.

Сел на лавку. Подбоченился. Огляделся.

— Что, ребята, рады заокеанскому гостю?

Сначала выпили за меня, затем по очереди за мир, урожай и родное село Свидригайлово. Потекла неторопливая, обстоятельная мужская беседа. Говорили о политике, спорте, женщинах, или, как говорят здешние земляки, бабах. Лясы точили, анекдоты травили. С радостью обнаружил, что легко нахожу общий язык с этими прокуренными и испитыми людьми.

Тепло и уютно в доме председателя. Дородная хозяйка в макси-юбке тихо гремит посудой на кухне и плавно, как пава, вносит в горницу подносы с закусками и объедками, каждый раз напевно повторяя: «Кушайте, дорогие товарищи, чем Бог послал». Она кокетливо пищит, когда гордый муж шлепает ее по пространным мясищам, и с конжугальным удовольствием трет их пухлой ручкой. Из красного уголка фотография старого президента доброжелательно нас обозревает, завидуя пьяному застолью, а за стенкой весело трещит сверчок-дурачок. С печки, что ни минута, свешиваются постриженные a la pot de chambre[138] головки председательских отпрыщей. Видно, любопытно им было меня разглядывать. Но я умею вести себя с детками. Как сделал зверское лицо, они сразу завизжали!

Очень плотно нажрался. Так пузо яствами набил, что даже не отрыгнуться. Мой пупок стал выпуклым. Высокооктановый самогон и сытная еда привели меня в благодушие.

Я осоловел.

В избушке царила мужская атмосфера свежего перегара и табачного дыма, сквозь которую смутно светились лица сотрапезников. Для них я был пришельцем из неведомого внешнего мира. Они задавали мне иногда умные, иногда наивные вопросы. Я охотно отвечал: джентльмен должен уметь разговаривать с представителями самых разных слоев общества. Рассказывал о странном своем детстве в далекой Америке, о матушке, воспитавшей меня на русской литературе, чувственно вспомянул бывшую жену.

Говорил с таким огоньком, что в горнице стало светло и тепло. Реакция компании была адекватной. Председатель, агроном и менеджер слушали меня выпучив глаза, директор одиннадцатилетки то и дело крестился, и только многопузый начальник милиции, который по ходу беседы все больше становился похож на бледного, но беспокойного Лорена Кабилу, хмурился от полета моей мысли и чесал себя по пистолету.

Метко метая бисер перед свидригайловцами, повернул разговор в культурологическую сторону.

— Что есть русская печь, сей миловидный белый артефакт, чьи пышные формы расширяются сверху донизу? — спросил я, делая объяснительные движения руками. — Не иностранка-голландка, не холуйка-буржуйка, а цитадель похоти, домашняя фемина, фигура матери. В ее середине зияет жаркая дырка по названию «духовка». Там пылает огонь страсти! Недаром в эту знойную вагину регулярно вводят железный фаллос — ухват, а через положенный срок оттуда выскакивают пухлые хлеба и пироги — символические младенцы, которых мама и папа пожирают за семейным столом в знак подсознательной ненависти к своим реальным детям.

Хозяйка своевременно подплыла к столу с очередным подносом. Я сделал жест в сторону ее слоеных прелестей.

— Господин председатель, когда вы смотрите на вашу мадам, разве вы не думаете о печке-овечке?

— Баба-то моя не очень этим делом интересуется.

— И на старуху бывает порнуха.

Хозяин и гости начали спорить о политике. Милиционер все Зюганова хвалил, а агроном выступал за реформы, выкрикивая импортные слова «инсект», «майндсет», «перверт». Страсти накалялись. Над и под столом раздавалась отличная брань.

«Протоколы сельских мудрецов», — подумал я, но из деликатности не стал делиться с присутствующими классным каламбуром. Вместо этого решил сходить в туалет. But where is it?[139]

Я повернулся к председателю, но он был занят тем, что получал в морду от милиционера. Остальные собутыльники тоже тузили деревенского босса, а также друг друга и даже самих себя. Было ясно, что сортирного совета от них не дождешься.

Однако нутро не желало ждать, и я пошел на кухню, чтобы расспросить хозяйку куда и как. Это следовало сделать тактично: из моих исследований аграрного вопроса в русской истории я знал, что в теме телесных отправлений крестьяне предпочитают недомолвки.

— Простите, сударыня, но мне нужно выйти, чтобы собрать цветочки.

Председательша оторвалась от плиты и посмотрела на меня с доброй улыбкой.

— Ой, ну что вы, темно ведь сейчас.

Я попробовал другой эвфемизм.

— У меня небольшая необходимость. Где бы я мог с ней справиться?

— Родненький, у тебя что, головка болит? Не волнуйся, сейчас принесу рассолу.

— Позвольте перефразировать. Моей моче мочи нет, — нашелся я, но и этот намек прошел мимо хозяйкиного уха.

Тогда я стал брутально откровенным.

— Где ваш дубль?

Круглое лицо председательши просветлело, и она весело сказала:

— Да рядом, в пяти шагах от дома. Как выйдите, поверните налево.

Тут она зачем-то сунула мне в руку газету «Вечерняя Клизма». Всю первую страницу занимала статья под заглавием: «В КОЛХОЗЕ ИМ. ЧАПАЕВА НАЧАЛОСЬ СТРОИТЕЛЬСТВО ПРИХОДСКОГО ВЫТРЕЗВИТЕЛЯ».

— Сударыня, я собираюсь провести в сортире секунды, а не минуты, так что читательский материал мне не нужен.

— Да берите, берите, не стесняйтесь.

Я вышел на крыльцо. Было темно, как в лоне… Я щелкнул зажигалкой. Колеблющееся пламя таинственно осветило огород и колодезь. Вдруг я вздрогнул: из темноты высунулась меньшевистская физиономия, а под ней — нога с раздвоенным копытом.

— Неужели Церетели? — рассмеялся я и спустился во двор. Следуя полученной инструкции, обошел избушку и оказался у какого-то строения, из которого исходил зловещий запах. Я поднес к строению зажигалку — вокруг пламени забрезжил радужный нимб — и увидел, что стою перед кривой кабинкой. Дернул на себя скособоченную дверь и отшатнулся: внутри кабинки жужжали насекомые и витали клубы метана. Нет, то была клоака не для меня!

Я шагнул к огороду, выбрал грядку почище и со всей дискретностью подарил осенней почве золотой дождик.

Когда я вошел в избушку, она прыгала от злости сидевших в ней людей: мнения собутыльников разделились по вопросам внутренней политики. Даже Варикозов забыл о своем достоинстве душеприказчика русского народа и лупил агронома по голове блокнотом, приговаривая:

— Тоже мне демократ нашелся, дарвинист дерьмовый, генетик вонючий!

Я попытался объяснить избушечной компании, что свидригайловцы должны жить в мире-дружбе единым человечьим общежитием, но они так орали, что даже мой барственный баритон не мог покрыть их диалога глухих. Стало ясно, что пора сменить тему драки. Я решил изложить мою теорию трех алкогольных поясов.

Схватил стопу, поднес ее к губам и осушил за здорово живешь. Затем стукнул стопой по столу.

Все ошалели.

— На юге Европы живут винопейцы — французы и итальянцы, — промолвил я. — В середине пивоглоты — немцы и чехи. На севере водкохлебы — скандинавы и финны. Теперь объясню, в чем заключается парадокс России. Географически говоря, русский народ должен любить пиво, исторически говоря, он любит водку, а в двадцатом веке им правил грузин — представитель винной нации. Наложение этих питейных несоответствий извратило культуру страны.

Собутыльники проглотили языки и принялись обдумывать мои слова.

Вдруг начальник милиции как заорет:

— Гнида заморская! Когда я слышу слово «культура», мой палец тянется к крючку пистолета.

Вынул из деревянной кобуры маузер и прямо в башку мне ба-бахнул! Однако по пьяному делу дал промашку. Пуля-дура прожужжала мимо!

Я грациозно выматерился и, не вставая с лавки, одной ногой обезоружил мазилу-мильтона. А потом все обратил в литературный эпизод: очень a propos[140] процитировал Гумилева:

В срубах мохнатых и темных

Странные есть мужики.



Под конец вечера всех перепил. Председатель и менеджер спрашивали друг друга «Ты меня уважаешь?», директор школы распевал песни Пахмутовой, а агроном солеными огурцами неаккуратно жонглировал. Начальник милиции валялся где-то под лавкой в пароксизме партийности. Только трезвенник Варикозов был себе на уме: сурово сидя в углу, он собирал материал для рассказа в жанре «деревянная проза».

Я облокотился об пол и задумался. Да, Черчилль был прав. Россия — это загвоздка, закутанная в загадку.

Пир подходил к концу. Перед тем как отойти от стола ко сну, я обратился к хозяину:

— Господин председатель, благодарю вас за чудесный прием. Все было очень вкусно. Я давно так не нажирался! Исполать вам, крестьянский босс! Я приглашу вас в Мадисонский университет прочитать лекцию, если в бюджете будут деньги.

Пьяный председатель закачался, готовый пасть мне в ноги, но тут из кухни выплыла председательша, с легкостью взметнула его на плечо и отнесла во внутренние покои избушки. Как многие русские женщины, она была мускулистее своего хахаля и держала на высокой груди и семейство, и хозяйство.

Расправившись с мужем, председательша опытным голосом облаяла директора, менеджера, агронома и милиционера и выбросила их во двор. У себя в углу Варикозов уже дремал, как был, по вертикали.

Хозяйка уложила меня спать на комфортабельных гостевых полатях.

— Спокойной ночи, моя добрая фея, — прошептал я, смежая очи.

Дрыхнул сладко, хотя мне и приснился политкошмар: голый Зюганов в форме женщины машет мне серпом и молотом. «Сон разума рождает монстров», — подумал я и перевернулся на другой бок.

* * *

Когда я проснулся, за слюнявым окошком занималась заря. Пора вставать! Я взял решето, вышел во двор и омыл лицо, плечи и грудь живой водой из колодезя. Тело покрылось пупочками, но я не дрогнул: выручила спортивная закалка. Потянулся до хруста в собственном скелете и принялся причесывать пекторалии.

Рядом со мной раздалось мычание.

Я повернулся на пасторальный звук. То была сивка-буренка, которая вышла из хлева, чтобы насладиться свежим воздухом.

— Здорово, корова!

Дружелюбная скотина ответила на мое приветствие повторным мычанием и взмахом вымени, полным парного молока.

Пока мы разговаривали, стало светать. Над горизонтом поднялся гигантский воспаленный диск. Voila le soleil de Svidrigailovo![141] Заря востока сотворила из тучек жемчужных этюд в багровых тонах. На другой половине неба еще блистали бледные осенние звезды. В огороде без заботы и труда пищали птички. Вдруг они замолкли.

Я закатил глаза: в зените, забавляясь, кувыркался коварный коршун.

Вернувшись в избу, сел за стол и принялся нюхать вкусные запахи, исходившие из кухни. Тем временем Варикозов пошел заводить машинку, которая по утрам страдала запором и посему требовала щекотливого шоферского подхода.

— Матка, дай яйка! — крикнул я председательше, повторяя зов поколений моих предков-помещиков. Та лучисто улыбнулась и поплыла исполнять просьбу голодного гостя.

Утренний пир был не хуже вечернего. Я вкушал произведения сельской кухни, налегая на хреновые грибы и кекс с изумительной изюминкой. Председательша умильно смотрела мне в рот, подперев лицо пухлой рукой, и периодически курсировала на кухню за следующим блюдом.

Ее супруг, который неуверенно шатался по горнице, нюхая валявшиеся на полу пустые бутылки, вдруг остановился передо мной и пробормотал:

— Ты мою бабу не лапай, а не то я тебя порешу.

Было ясно, что председатель страдает от похмелья, как часто бывает на Руси после хорошей party,[142] и я весело послал его туда, где раки трахаются.

Но вот завтрак окончен. Из двора донеслось звонкое пердение. Я выглянул из окошка и увидел желтую «Запорожицу», которая бойко вертелась вокруг колодезя, распугивая петуха и его куриный гарем.

Лихач Варикозов посылал мне намек: пора начинать осмотр Свидригайлова.

* * *

Церковь Св. Степана скромно господствовала над округой. Построенная триста лет тому назад местными умельцами без сучка и задоринки одними золотыми руками, она походила на пагоду, как многие русские народные храмы. В эпохи феодализма и капитализма это здание было центром религиозного космоса свидригайловцев. Ранние Хакены, несмотря на лютый лютеранизм, уважали веру селян и поощряли их крестные ходы и закоулки. Поздние Хакены, познав в процессе русификации таинства Восточной Церкви, щедро жертвовали ее свидригайловскому филиалу канделябры, триптихи, ризы и другие предметы культа. Помещичий патронаж преобразил деревенский храм в памятник архитектуры восемнадцатого века. Плюс, праотцы зорко следили за тем, чтобы крестьяне не вносили в свою веру языческие элементы, к чему русский народ иногда склонен. Так, когда Вольдемар фон Хакен узнал, что в Свидригайлове развелись домовые, он пригласил туда знакомого розенкрейцера, и тот изгнал нечистый душок из крестьянских избушек. Процедура изгнания сопровождалась сценами, которым было бы место в фильме «The Exorcist».[143] Впрочем, Вольдемар был сексистом своей эпохи и разрешал местным русалкам плескаться в реке Свидригайловке, ибо находил их прелестными.

Сто с лишним лет спустя Отто Рейнгардович фон Хакен, последний мой предок, базировавшийся в России, и щедрый патрон мира искусств, захотел придать церкви более современный вид. Сначала Отто решил нанять с этой целью Врубеля, но потом передумал, так как демоническая тематика художника не совсем подходила для места богослужения. Тогда он связался с Владимиром Татлиным, которого рекомендовали ему знакомые авангардисты из кафе «Бродячая собака», где гофмаршал часто проводил обеденный перерыв.

Талантливый молодой художник предложил оставить старую церковь, как есть, а рядом с ней для эстетического контраста построить новую, суперсовременной формы.

— Я воздвигну для вас храм выше Эйфелевой башни! — поклялся будущий конструктивист будущему белоэмигранту.

— Лишь бы не выше Вавилонской, — улыбнулся гофмаршал.

Но когда Татлин представил свой проект, Отто откровенно обомлел. Косая пирамидальная структура из стекла и стали, пронизанная вертящимся, светящимся цилиндром, шокировала вкусы даже передового царедворца. Татлин не получил заказа, что впоследствии стало для него обычным делом, и с горя уехал к Пикассо в Париж.

Церковь Св. Степана продолжала барочно и одиночно возвышаться посреди деревни.

Но вот грянули две революции 1917 года. Оказавшись без царя в голове, крестьяне потеряли уважение к собственной религии и к чужой собственности. Они разграбили имение, затем атеизировались, затем коллективизировались. Бесхозные большевики устроили в церкви склад, но на товарах, которые там гнили, лежал государственный знак низкого качества. Эти корявые изделия были настолько неходовыми, что даже свидригайловское сельпо не могло продать их за бесценок.

Прошли невзгоды. Советы обрели совесть, но потеряли власть. В России настало новое смутное время. Селяне поняли ошибочность апостазии дней ленинских ужасного начала и бухнулись в религию. Весной 1992 года они созвали сходку, чтобы спасти свои души.

Первым делом всем скопищем единогласно избрали почетный президиум в составе кабинета министров Егора Гайдара. Вторым делом постановили выписать из райцентра священника.

Вскоре поп был тут как пуп. Свидригайловцы снова запахли на ладан, над деревней снова разнесся малиновый звон…

* * *

Газон перед храмом зеленел осеннему сезону вопреки: сельские руководители не пожалели на него краски в честь моего визита. Я выпрыгнул из «Запорожицы» прямо на паперть, где среди толпы кликуш и клише стояла лохматая фигура в рясе. То был поп — волосатый лоб, уже знакомый мне по вчерашнему хлебосолу на околице. Своим обликом духовное лицо разительно напоминало Джефа Лина, певца группы «Electric Light Orchestra», которую я любил слушать, когда был студентом. Впрочем, чистый взгляд и ногти обличали в нем порядочного человека.

И действительно, отец Спартак, как звали священника, оказался большим любезником. При виде задорного заморского меня он вежливо побледнел и пригласил осмотреть храм. С гордостью показал он мне его оборудование, и в первую очередь новую, но уже изношенную купель, в которой за последнюю пятилетку прошло крещение все население Свидригайлова, кроме начальника милиции (члена КПРФ) и агронома (члена СПС).

На кладбище за церковью я прослезился среди нечуждых мне гробов…

Отец Спартак был красноречив и краснодум. Повторная встреча с бедовым барином настроила его на откровенческий лад. Пока мы ходили туда-сюда, он приветливо делился со мной хитрой историей своего обращения и рукоположения, временами от волнения переходя на церковно-славянский язык.

Привожу его агиографический рассказ в моем задорном изложении.

 

[119]Подсознания (лат.).

[120]Прошло время (итал.).

[121]В гангстерском стиле (фр.).

[122]В стиле ГУМа (фр.).

[123]В поисках неизвестной земли (фр.).

[124]Мировой дух (нем.).

[125]Россия — родина бейсбола! (англ.)

[126]Мой дом — мой дом (исп.).

[127]100 000 акров, ждите меня! (англ.)

[128]Место рождения (нем.).
Heimat переводится как «родина». — Прим. golma1.

[129]Чувак, посмотри на это колесо. Ты когда-нибудь видел нечто подобное? Как ты думаешь, доехало бы это колесо до Канзаса? (англ.)

[130]Ты что, шутишь? (англ.)

[131]Стоит мне только кое-куда позвонить, и вы станете тем, что едите! (англ.)

[132]Сердце влечет за собою ноги (порт.).

[133]За покупками и чтобы гулять (фр.).

[134]Жизнь и труды (нем.).

[135]Гид (итал.).

[136]Глав народа (лат.).

[137]Я танцую русскую румбу! (исп.)

[138]Под горшок (фр.).

[139]Но где же он? (англ.)

[140]Кстати (фр.).

[141]Вот оно, солнце Свидригайлова! (фр.)

[142]Вечеринки (англ.).

[143]«Заклинатель» (англ.).
Exorcist переводится как «экзорцист», «изгоняющий дьявола». — Прим. golma1.

Оглавление

Обращение к пользователям