Юродивый из Иллинойса

Матт Уайтбаг ничем не выделялся среди студентов Мадисонского университета. Он был белобрыс, краснощек, крепкоплеч и сильноног, носил бейсбольную кепку задом наперед и обожал группу «S.C.A.T.», чью забойную музыку крутил на полную катушку до, во время и после лекций. Матт родился и вырос в городе Гретхене на юге Иллинойса. Этот населенный пунктик был основан в середине девятнадцатого века переселенцами из Тюрингии, что объясняло его германо-герловское название. В 1999 году Гретхен насчитывал пять тысяч жителей — цифра для графства Бисмарк, столицей которого он являлся, огромная, хотя для Чикаго, (не)далеко от которого он находился, ничтожная.

С его твердым торсом и низким центром тяжести Матту на заду было писано, что он пойдет в большой спорт. И действительно, здоровенный подросток играл в футбольной команде «Борющиеся Бобры» гретхеновской средней школы. Футбол этот был, конечно, американским. Как парень говорил с провинциальной прямотой, «европейский футбол — спорт для кисок» (если так можно перевести мультивалентный сленговый термин «pussies»). Но, несмотря на атлетизм, Матт, единственный сын единственных родителей, никогда не сомневался, что, когда вырастет, станет фермером и что в будущем его ждут пашня, трактор и щедрые федеральные субсидии. Однако сначала, решил он, следует получить квалификацию в каком-нибудь хорошем сельскохозяйственном вузе.

Как-то парень вышел с папой в поле. Дело было весной; Матту оставалось проучиться в школе год. Отец, немногословный мужчина в застиранных джинсах, сдержанно кивнул, когда подросток сообщил ему о своих планах, и сдержанно сплюнул в генетически модифицированную кукурузу, наливавшуюся соком вокруг да около. Слюна была одновременно отцовским благословением и удобрением.

А над головами Уайтбагов пел-переливался весенней песней генетически модифицированный жаворонок.

Открывавшиеся перед юношей (не)широкие перспективы вдохновили его на вящие футбольные успехи. Жители Гретхена долго помнили финал школьного первенства графства, на котором «Борющиеся Бобры» встретились со «Сражающимися Хорьками» из соседнего города Медхена. За тридцать секунд до финального свистка Матт получил от куартербэка пасс и устремился, виляя между растерявшимися игроками команды-соперника, к задней линии. Он обошел одного защитника, сшиб второго, но тут дорогу ему преградила звезда «Хорьков», двадцатипудовый Майк Злобич. Этому гиганту, которого привезли в Гретхен на специальном грузовике с домкратом, прочили карьеру костолома в Национальной футбольной лиге.

Громадный «Хорек» раскорячился и угрожающе улыбнулся: ему было не в первой наносить тяжелые травмы зарвавшимся нападающим.

Матт не испугался. Он сделал финт направо, на секунду смутив силача, и устремился в промежность между тумбообразными ногами. Пока нервные импульсы путешествовали от глаз Злобича к мозгу, а от мозга — к мышцам, Матт уже пробежал по полосе отчуждения и приближался к местам не столь отдаленным.

Наконец Злобич пришел в движение. Он попытался схватить форварда за шиворот, но тот вырвался, оставив в руке гиганта пук волос и кожи. Борзый «Бобр» набрал скорость, пробежал оставшиеся пятьдесят метров за три с чем-то секунды и бухнулся с мячом за заднюю линию. Стадион взорвался аплодисментами. Матт вскочил на ноги, со всего размаха стукнул мячем по дерну и победно завилял бедрами, как заправский футболист-профессионал.

Три сотни зрителей ликующе ревели, а отец Матта, сидевший в первом ряду трибун, хлопнул себя по колену и промолвил: «Good».[216] В лексиконе папана-лаконика то было высшей похвалой. Меж тем восторг публики возрастал. Несколько старшеклассников подавилось хот-догами, у нескольких старшеклассниц начались родовые схватки. За кромкой поля пышногрудая недотрога Трейси Варлимонт, вместе с другими cheerleaders[217] поощрявшая «Бобров» к победе плясками и скандированием, послала Матту воздушный поцелуй и соблазнительно повела помпонами. То был намек, что после матча, душа и попойки с товарищами звезду футбола ждет то, о чем мечтал каждый гетеросексуал гретхеновской гимназии.

Через месяц Матт окончил школу с дипломом честного четверочника. На выпускной бал, который имел место в банкетном зале мотеля «Hampton Inn», он пришел с Трейси. Влюбленные протанцевали и процеловались всю ночь. Они расстались на рассвете, обещав хранить верность друг другу даже среди оргий и искушений студенческой жизни.

В августе Матт поступил в Мадисонский университет. Выбор его был не случаен: тамошняя кафедра животноводства славилась на весь Средний Запад, а о кафедре почвы ходили слухи аж в Оклахоме. Университет находился в ста милях от Гретхена, так что родители, которых Матт искренне любил, были у него практически под боком. Трейси же решила изучать домашнюю экономику. Она записалась в Prairiepuff College, находившийся тут же в родном городе, так что любимая девушка была у Матта практически под пузом.

Учился парень усердно, каждый день ходил на лекции и злоупотреблял, пожалуй, лишь одним — музыкой группы «S.C.A.T.», смесь рока с рэпом гремела у него в наушниках столь сильно, что к концу первого семестра он немного оглох. С прибытием на кампус футбольная его карьера, правда, кончилась. Тренер университетской команды «Атакующие Бурундуки» отказался взять его в основной или запасной состав, предпочитая накаченных стероидами жлобов честному крепышу из фермерского городка. Как гласит русская пословица, которой Матт не знал, «бурундук бобру не брат». Впрочем, парень нашел себе новое развлечение — конкурсное потребление пива — и достиг на пьяном поприще заметных успехов. В студенческом братстве K?X, членом которого он состоял, Матт был известен под прозвищем «Grunt»,[218] по причине своеобразных звуков, издаваемых им при опораживании очередной банки «Миллера» или осквернении очередной однокурсницы.

В университете культурные горизонты юноши заметно расширились. Он не только освоил теорию трактора и практику комбайна, но побывал в Чикаго, где взобрался на небо(скр)еб «Sears» и посетил морской зоопарк. С парня постепенно сползал гретхеновский провинциальный глянец: он перестал гладить джинсы утюгом и постригся под звезду кино Киану Ривса.

Добавим, что Матт относился с большой теплотой ко всему живому, особенно телкам, которых любил здоровой фермерской любовью, как положено здоровому двадцатилетнему мужику. При виде их влажных глаз и нежных мордочек у него щемило под ложечкой и даже под гузном. Ему нравилось крепко целовать их в пухлые губки, теребить за мягкие ушки и шептать им телячьи нежности, вдыхая в себя родной животный запах. Первокурсник возился с прелестными созданиями сверхурочно и даже в выходные, часами засиживаясь в кампусном хлеву. Впрочем, это не значит, что он забыл свою Трейси, с которой продолжал поддерживать связь на расстоянии, а иногда и вблизи.

Следует сказать, что не каждый предмет на сельскохозяйственном отделении был сельскохозяйственным. Преподавали там и другие дисциплины, хотя уклон у всех был агро-. На курсе по политологии зерновых Матт узнал, что фермеры из соседней Канады, которую он всегда уважал как родину телекрасотки Памелы Андерсен, составляют подлую конкуренцию честным американским земледельцам, а на курсе биорелигии, что Чарлз Дарвин придумал теорию эволюции по спецзаданию Карла Маркса. «Если кто-нибудь и произошел от обезьяны, то лишь этот псевдоученый и его семейка», — объяснил завкафедрой биорелигии профессор Шенаниган на одной из лекций, чем весьма встревожил слушателей.

Студенческая жизнь пришлась Матту по душе. После усердных усилий в университетской аудитории или университетском хлеву он возвращался в свою комнату на втором этаже братства, покрепче нахлобучивал бейсбольную кепку на крепкую башку, подмигивал плакату с Памелой, висевшему над письменным столом, и включал компьютер. Вуз имел мощный сервер и обеспечивал студентам скоростное подключение к Интернету, благодаря чему они могли серфовать по вебу, как им заблагорассудится, — что многие из них и делали. Матт, например, питал слабость к сайтам артистической фотографии, на которых можно было посмотреть портреты в жанре «ню» любительниц и профессионалок. Иногда он проводил всю ночь у мерцающего экрана, созерцая соблазнительные снимки и скачивая самые стильные для своей коллекции. Дело его молодое! А утром он брал быстрый душ и как ни в чем ни бывало шагал на занятия.

Как-то рыская по сети в поисках портретов Памелы, студент наткнулся на сайт www.blondeswithballs.com. Там он увидел фотки Анны Курниковой — кстати, вполне приличные, — и прочитал, что звезда Уимблдона любит ходить в музеи, помогать беспризорным детям и читать романы про любовь.

Матт расчувствовался.

Прошло несколько недель, в течение которых он посетил сотни сайтов с сотнями снимков сотен субреток, но ничто не могло изгладить образа светловолосой спортсменки из памяти студента. В его жизни произошел перелом. Он сорвал со стены плакат с Памелой и на его место наклеил новый, с Анной. Плакат был поэтичен. Богиня корта оглядывалась на камеру, одновременно вынимая из трусиков теннисный мячик, с тем чтобы произвести прелестную подачу.

Лежа на кровати — в наушниках гремел «S.C.A.T.», — Матт часами любовался своей виртуальной пассией, сосредоточив на ней фанатический взгляд, и ему начинало казаться, что оглядывается она именно на него. One of these days,[219] фантазировал юноша, он познакомится с русской теннисисткой, быть может спасая ей жизнь от арбитра-убийцы или чеченского террориста, болеющего за сестер Уильямс. Анна полюбит его, оставит большой спорт, и они поселятся в маленьком домике в Гретхене. Там он будет выращивать генетически модифицированную кукурузу, а она заниматься домашним хозяйством и рожать детей (как понимаете, в семейной сфере Матт был традиционалистом).

Парень даже сочинил красавице письмо, которое отправил на адрес ее фэн-клуба:

Дорогая Анна! Меня зовут Матт Уайтбаг, хотя друзья прозвали меня «Ворчун». Я учусь на втором курсе Мадисонского университета. Моя специальность сельское хозяйство (вот так сюрприз!). Я тебя увидел на вэбе, и ты мне очень понравилась. До нашей встречи я ничего не знал о теннисе, зато теперь это мой любимый вид спорта. Между прочим, я тоже когда-то был спортсменом, но теперь я студент. У меня такое чувство, что мы с тобой хорошо знакомы. Мне кажется, это неспроста. Я бы хотел встретиться с тобой лично, когда ты не слишком занята соревнованиями. Ты когда-нибудь была в Иллинойсе? Правда ли, что ты помолвлена? Если да, то не волнуйся: для настоящей любви нет препон.

С уважением,

Матт «Ворчун» Уайтбаг.

P. S. Ты любишь кукурузу?

Хотя в течение семестра Матт написал Анне штук двадцать таких писем, ответа на них не последовало. Впрочем, это юношу не смутило. Он решил, что его послания перехватывает Анин бойфренд, певец Энрике Иглесиаз, ревнивый, как все мужчины-латины. О романе поп-теннисистки с поп-звездой он знал из сплетен на вэбе. Но слащавый Энрике, считал Матт, ему не конкурент: куда испанскому гугнивцу угнаться за иллинойским фермером!

Вскоре студенту захотелось ближе познакомиться со страной, где рождаются прекрасные девушки типа Анны, мячиками которой он бредил от утра до утра. Юноша решил записаться на курс русской цивилизации. Его, как гласило расписание, преподавал — вы угадали — профессор Роланд Герберт Спенсер Харингтон фон Хакен V.

То есть — я.

Уже на первой лекции Матт обомлел. Стоявший за кафедрой человек разительно отличался от покрытых пестицидами преподавателей сельскохозяйственного отделения. Прекрасные густые волосы, ниспадающие каштановой ниагарой на широкие плечи, шелковая рубашка «Forzieri», серебряные «Gucci» на тонком, но мускулистом запястье… Среди студенток Мадисонского университета бытовало мнение, что после смерти Джима Морисона я был единственным мужчиной западного мира, который мог ходить в кожаных брюках, не вызывая смеха. И действительно, панталоны «Roberto Cavalli» облегали мои ноги столь скульптурно, что Матт поперхнулся.

Потек семестр.

Днем юноша ходил на семинары по семенам и коллоквиумы по колоскам, а когда куранты в башне над университетским почтамтом отбивали без четверти четыре, пересекал кампус и через литые ворота, украшенные изображениями латинских, греческих, славянских и иных литер, входил в Здание Иностранных Языков. Здание представляло собой башню из розового рассветного кирпича и формой напоминало кукурузный початок. Матт поднимался на третий этаж, в светлую просторную аудиторию, наполненную светлыми просторными лицами, протискивался сквозь груди студенток и усаживался на свое обычное место в первом ряду. Вокруг него раздавалось девичье щебетание, волновались и трепетали блузки, да и сам Матт, надо признаться, чувствовал возбуждение, хотя и чисто мужского порядка.

Но вот через открытое окно слышен бой курантов: бинг-бонг, бинг-бонг, бинг-бонг, бинг-бонг. По залу еще носится эхо последнего удара, как туда вхожу я, спокойным силовым шагом направляюсь к кафедре и улыбаюсь студенческой публике. Я встаю под плафон, беру микрофон. Неторопливо обвожу синими серьезными глазами ряды слушателей и начинаю рассказывать про Россию и русских.

Пока я преподавал, в аудитории то и дело раздавались страстные стоны студенток. Даже кое-кто из мужской половины класса временами терял над собой контроль и крякал от восторга. Из-за звуковых помех Матт подчас не мог расслышать моего голоса, тем более что, как читатели уже знают, вследствие усиленного слушания музыки группы «S.C.A.T.» был туговат на ухо.

Следует отметить, что на занятиях я использовал в качестве учебных пособий не только литературные произведения, но также сувениры, симфонии, скульптуры, картины и даже блюда русской национальной кухни. Бывало, сыграю на электрогитаре транскрибированный мною этюд Скрябина, а вслед за этим исполню сольный танец из какого-нибудь балета Дягилева. Неудивительно, что на каждой лекции зал кишел слушателями!

Однажды я принес в класс покрытую салфеткой тарелку и, интригующе подмигнув, поставил ее на стол. Студенты подались вперед. Парни и девушки замерли от любопытства. Я погасил все лампы, направил на стол луч прожектора и несколько минут молча постоял над таинственной тарелкой, нагнетая на аудиторию напряжение. Парни и девушки вконец оцепенели от наплыва эмоций. Затем ловким жестом (в свете прожектора сверкнули «Gucci») убрал салфетку и воскликнул: «Ta-ra!»[220] Студенты увидели продолговатый коричневый предмет, похожий на личинку насекомого, но размером побольше. В зале вкусно запахло. «This is what is known as a pirozhok»,[221] — объяснил я своим гарвардским голосом и добавил, что испек это слоеное изделие, начиненное классической капустой, специально для сегодняшней лекции. Она будет посвящена роли пищи в романах Толстого. Включив в помещении свет, с мягкой улыбкой сказал: «Когда госпожа Харингтон бросила меня на произвол судьбы, я был вынужден заняться домашним хозяйством». Женская половина аудитории возмущенно вздохнула. Я объяснил, что очень даже неплохо готовлю и в свободное от занятий наукой, гирями и любовью время с удовольствием вожусь у плиты, несмотря на существующее в русской культуре табу на присутствие мужчины в кухне. «Впрочем, что это я все о себе, — пожурил я сам себя, — пора вернуться к нашей теме». Я взял в руки указку, ткнул ею в пирожок и попросил класс прокомментировать его форму. Волонтеров ответить на вопрос не нашлось: не так-то просто высказать свое мнение перед семью сотнями однокашников и, самое главное, перед взыскательным педагогом, обладавшим репутацией умнейшего человека Никсонвиля. «Не напоминает ли он вам фаллос?» — подсказал я. Ребята с облегчением закивали. «Архитектоника данного объекта свидетельствует о центральности мужской доминанты в до- и попетровской России», — заключил я и тут же на глазах у всех съел свое творение.

Студенты сглотнули слюну, а с ними и Матт.

День за днем, неделя за неделей я рассказывал и рассказывал, причем, что особенно потрясно, не по бумажке, а из головы. Мои свободные научные импровизации расширяли кругозор слушателей, открывали им глаза на особенности как России, так и других стран. Среди ребят распространилось мнение, что профессор Харингтон — гений. Матт не мог с этим не согласиться. Захваченный интересным предметом, он все глубже погружался в реалии русской литературы и истории. В течение пятидесяти минут лекции парень прилежно заносил мои слова в тетрадь, иногда по причине глухоты переспрашивая соседей, а затем приходил к себе в братство и зубрил учебный материал. Надо сказать, я выдавал его в таких огромных количествах, что Матт еле успевал все запомнить.

На первом экзамене юноша написал сочинение, свидетельствующее о том, что мои лекции не прошли для него даром.

ЗЕМЛЯ ЧУДЕС

Россия — это страна, где происходило много событий. Она существовала дольше, чем даже США. После основания России дела там шли не очень хорошо, поэтому местные люди пригласили группу шведов, с тем чтобы они разобрались что к чему. Местные люди хотели видеть у себя хорошее правительство, закон и порядок, как в Миннесоте. Шведы исполнили их желание, но тут пришли татары. Они были кочевниками, но говорили по-татарски. Они все развалили на 300 лет вперед. Теперь при демократическом правительстве Россия становится более западной, но в то же время развивает свои национальные особенности.

За эту работу я поставил парню «В—», то есть четыре с минусом (минус был за излишнюю лапидарность).

Благодаря лихорадочной работе интеллекта Матт усвоил, что в России — стране, чудесным образом находящейся одновременно к востоку и западу от коварной Канады, — в сказочные доисторические времена жили Базилиск Прекрасный, Владимир-Красноармеец Солнца и Иванушка-идиот. В последующие, уже исторические периоды на национальной культурно-политической арене действовали фигуры более реальные типа царя Бориса Гуда и крестьянского лидера Стефана Рейзина. В начале восемнадцатого века Петр Великий прорубил топором — национальным орудием труда и убийства — окно в Европу, и Россия прославилась на Западе своими писателями. Эти классики литературы описывали сложности человеческих отношений внутри и вне семьи, изумляя читателей вольными женскими и безвольными мужскими образами. Матту особенно запомнился следующий сюжет, который он изложил на втором экзамене. Очаровательная Лара Ларина, обливаясь слезами и щами, изменяет Евгению Онегину и его братьям Карамазовым из-за трагической любви к Омару Шарифу в роли доктора Живаго, расстрелянного Иосифом Грозным в первые годы перестройки. Она бросается под поезд «Москва — Петушки», но тут из облаков к железнодорожной трассе пикирует прекрасная Маргарита, выхватывает Лару из-под колес паровоза и успешно сватает ее к дяде Ване, он же Иван Никифорович, он же Иван Ильич.

На сей раз Матт получил В+ (плюс был за излишнюю детальность). Под отметкой я начертал комментарий: «Mad, but not bad».[222] Этими небрежно набросанными словами парень дорожил до дрожи в душе.

Как-то я рассказал студентам историю про святого по имени Василий.

 

[216]Хорошо (англ).

[217]Танцовщицы, выступающие перед трибунами во время спортивных состязаний (англ.).

[218]Ворчун (англ.).

[219]В один из этих дней (англ.).

[220]Готово! (англ.)

[221]Перед вами так называемый пирожок (англ.).

[222]Безумно, но неплохо (англ.).

Оглавление

Обращение к пользователям