А. Г. В

Альфред Генрихович Вальдшнеп, сухопарый мужчина с высоким лбом, родился на берегу Балтийского моря в маленькой стране, несколько раз появлявшейся и исчезавшей в течение двадцатого века. Как многие жители тех краев, привыкшие со времен Ливонского ордена к частой смене властей и национальности, Вальдшнеп был полиглотом. Он говорил на языке Шекспира с акцентом a la Донатас Банионис, а на языке Пушкина с акцентом a la Чарлз Бронсон. И еще одна подробность: правый глаз у него был карий, а левый — черный. Но, несмотря на окулярный колорит, Вальдшнеп был неженат и бездетен. Добавим, что он носил — даже в сорокоградусную иллинойскую жару — двубортные костюмы покроя «бравый бюргер» и тяжелые черные ботинки, похожие на чугунные утюги.

В Никсонвиле Вальдшнепа знали все. Преподаватель русской грамматики был, можно сказать, достопримечательностью города в силу следующей своей привычки. Каждый вечер он выходил из своего дома на Триффид-стрит с облезлым пуделем и совершал моцион по кампусу. Причем, вместо того чтобы вести собаку на поводке, хозяин держал ее под мышкой. Однокурсники Матта со свойственной подросткам испорченностью исходили в спекуляциях о природе отношений преподавателя с псом. Даже кое-кто из студенток позволял себе по этому поводу хиханьки да хаханьки…

* * *

На уроках у Вальдшнепа Матт, который, как мы знаем, был до спазм серьезен, сидел стабильно, смотрел умильно и зубрил посильно. Но хотя учился он с угнетающим упорством и нередко удостаивался гортанной похвалы наставника за усердие, иностранные слова упорно отказывались лезть ему в голову. К середине семестра парень начал подозревать, что Вальдшнеп преподает ему вместо русского какой-нибудь язык похлеще, например латышский или лифляндский. Лежа на кровати после очередной многочасовой зубрежки, Матт смятенно смотрел на плакат с Анной и пытался понять, есть ли у него основания для тревоги.

После месяца сомнений и содроганий он отправился ко мне за советом.

Встреча студента с его кумиром произошла, когда на кампусе было темным-темно и тихо-тихо, ибо мои приемные часы начинались в полночь.

Комната № 3135, в которой я обретался, разительно отличалась от кабинетов других профессоров. Когда Матт вошел ко мне, он обомлел. Бронзовая статуя какого-то генерала в треугольной шляпе, портрет кудрявого мужчины с одухотворенным лицом, персидский ковер, бледный лунный диск, плавающий в черном квадрате окна… Эти детали вызвали в памяти парня ассоциации с некими строками из некоего романа, которого он, впрочем, не читал. Мистические воспоминания о непрочитанном вкупе с близостью к харизматическому Харингтону привели Матта в крайнее напряжение. Лицо его побледнело, волосы встали дыбом, в глазах потемнело, горло пересохло, тело покрыла испарина, ум зашел за разум, душа ушла в пятки.

Я указал шокированному студенту на стул и ободряюще нахмурился, приглашая его на откровенность. Вертя в руках бейсбольную кепку, Матт начал рассказывать о своих тревогах.

Когда он умолк, я утешил его интимным воспоминанием.

— Если у меня возникает какая-нибудь проблема, я повторяю русское двустишие, которому в детстве научила меня мать.

Хотя в грехах погрязло тело,

Мускулатура знает дело.



— Мы таких слов еще не проходили, — признался парень.

Я понимающе усмехнулся.

— В переводе эти строки звучат примерно так:

I am wrong,

But I am strong.[230]



Матт обомлел. Он никогда не интересовался поэзией, и имена муз Эрато, Калиопы и Полигимнии — богинь разных ее жанров — были ему неведомы. В комнате № 3135 студент впервые в жизни услышал стихи. Они привели в движение такие струны его сердца, о существовании которых Матт даже не подозревал.

Я посоветовал парню повторять процитированные мною строки, в первом или втором варианте, при каждой неудаче и незадаче.

В этот момент струившийся в окно лунный свет драматически иллюминировал мои черты.

— Клянусь, что всегда буду так делать! — воскликнул юноша, с восторгом глядя на меня.

В заключение я заверил Матта, что господин Вальдшнеп знает, что говорит.

— Слушайте его, затаив дыхание, ибо вы можете услышать удивительные вещи, — сказал я, прежде чем закрыть за студентом дверь.

Ночная встреча имела для парня самые благоприятные последствия. Вдохновленный поддержкой человека, к которому он питал безграничное уважение, Матт удвоил учебные усилия. После уроков он регулярно оставался в подвальной комнате G 48 и получал от Вальдшнепа консультации. Преподаватель усаживался рядом с Маттом, отечески клал ему руку на колено и объяснял про существительные среднего рода или частицу «бы». По совету Вальдшнепа парень теперь обращался к приятелям исключительно по-русски, чем вызывал у них сильное раздражение. Кое-кто из них даже обзывал его дураком или психом, но Матт только радовался — ведь предстать в глазах мира безумцем было его целью.

Насчет удивительных вещей, которые Матт мог узнать от Вальдшнепа, я тоже оказался прав. Гортанный грамматист, воодушевленный энтузиазмом студентов, все чаще игнорировал план занятий и выдавал им информацию на самые разные темы — главным образом связанные с его собственной личностью. Все мы любим поговорить о себе! Обыкновенно эти экскурсы начинались, когда преподаватель произносил или писал на доске какое-нибудь русское слово, вызывавшее в его мозгу цепь автобиографических ассоциаций. Тут в его разноцветных глазах зажигался огонь, жесткие черты смягчались, и он растекался мыслию то туда, то сюда. Конечно, делал он это не по-русски, а по-английски, иначе студенты ничего бы не поняли.

Однажды Вальдшнеп объяснял спряжение глагола «учиться». Только он написал на доске предложение «Я учусь убивать», как в голове у него что-то щелкнуло, и он начал рассказывать следующую историю.

 

[230]Я неправ,Но я силен (англ.).

Оглавление

Обращение к пользователям