Игра для двоих

Едва ли не по-детски, замечательно искренне радовался Анатолий Васильевич Эфрос, когда ему позволили поставить в любимовском театре «Вишневый сад». В дневнике он записывал: «Какая все-таки хорошая мысль – поставить Чехова на Таганке. В театре, где Чехов, кажется, немыслим. Где всегда голые кирпичные стены, а артисты по-брехтовски показывают своих героев… Демидова-Раневская и Высоцкий-Лопахин – это теоретически уже хорошо».

С появлением «Вишневого сада» в театральной судьбе Демидовой многое изменилось. Так или иначе, Любимов стал к ней присматриваться и доверять главные роли. Особенно ее тронуло, когда Юрий Петрович, понимая, что с утра от нее как от актрисы (читай – как от «совы») толку мало, разрешал ей приходить – к общему неудовольствию – не к десяти, как всем прочим, а к обеду. «Представляете, как он и все меня ненавидели, когда я приходила в театр к часу!» – кротко усмехалась Алла Сергеевна, добрая душа.

Критически оценивая все свои прежние работы на Таганке, она говорила: «Мне сейчас не нравятся все мои роли, исключая, пожалуй, только Раневскую из «Вишневого сада».

«7 мая. На репетицию не пришел Шаповалов – Лопахин… Эфрос репетицию отменил. Мы, расстроенные, разошлись по домам. Я послала телеграмму Высоцкому.

26 мая. К работе подключается Высоцкий. Он приехал с бородой. Смеется, что отрастил ее специально для Лопахина, чтобы простили опоздание.

6 июня. Утренняя репетиция… Поражаюсь Высоцкому: быстро учит текст и схватывает мизансцену. Шаповалов обижен.

12 июня. Высоцкий быстро набирает, хорошо играет начало – тревожно и быстро.

20 июня. Очень хорошая вечерняя репетиция с Эфросом… Часов до двенадцати говорили с Эфросом и Высоцким о театре, о Чехове.

22 июня. Прогон «Вишневого сада». Вместо Высоцкого – Шаповалов. Очень трудно. Замедленные ритмы. Я на этом фоне суечусь. Без Высоцкого очень проигрываю».

(Из дневника Аллы Демидовой 1975 года)

Алла Сергеевна вспоминала, что Высоцкий, готовя Лопахина, «начал тогда работу в очень хорошем состоянии. Был собран, отзывчив, нежен, душевно спокоен. Очень деликатно включился в работу, и эта деликатность осталась и в роли… От любви, которая тогда заполняла его жизнь, от признания, от успеха – он был удивительно гармоничен… И это душевное состояние перекинулось… на меня…».

Она не лукавила, говоря, что у нее «нет ощущения времени по цифровому отсчету. Помню только свои душевные узлы или редкое гармоническое состояние при общении с людьми». Она помнит: когда репетировался «Гамлет», то мифа о Высоцком еще не было. А Лопахин – это 75-й год, когда Высоцкий уже состоялся. Когда он был уже почти заложником мифа о самом себе и знал, что нужно быть в профессии серьезным художником… что там нужно рвать глотку!.. Изначально Лопахин у него было крупнее, чем изначально Гамлет. Но потом обе эти роли выравнялись и проявили Высоцкого как гениального, крупного и многогранного актера!..»

В постановке чеховской пьесы Владимир Высоцкий абсолютно, стопроцентно соответствовал своему герою, которому Петя Трофимов говорил: «У тебя тонкая, нежная душа и тонкие нежные пальцы». Он играл совершенную влюбленность в Раневскую, но поскольку Раневская была в том спектакле прообразом «Вишневого сада» и соответственно прообразом уходящей культуры, то, как полагала Алла Сергеевна, это была уже другая влюбленность. Не только и не столько в женщину, сколько в иную ипостась земного существа. В этой любви был другой слой чувств! Желание иной жизни! Ненасытное карабканье по гладкой стене куда-то… в никуда…

«8 июля. Премьера… По-моему, хорошо. Много цветов. После монолога Высоцкого («Я купил») аплодисменты, после моего крика в III акте – тоже. Банкет. Любимова не было. Конфликт».

(Из дневника Аллы Демидовой 1975 года)

…Задумчиво глядя из-за кулис на Демидову-Раневскую, Высоцкий обернулся к стоявшему рядом Смехову, который, не будучи занятым в спектакле Эфроса, просто из любопыства забрел посмотреть на работу коллег.

– Смотри, Вень, вот ведь ей не дано от природы ни броской внешности «звезды», ни безумия страстей Джульетты Мазины или нашей Зины… А она всех обошла!.. Я вот что понял: Алла – колоссальный конструктор! И тут не просто сухой расчет. Она все свое имеет – и темперамент, и талант. Но точно знает свои недостатки и обернула их в достоинства… А время сработало на нее!.. Нет, Алла молодчина! И неспокойна, и любопытна, и недовольна собой, и откликается на все предложения…

Вениамин Борисович, вероятно вспомнив игру в кубики, которой они занимались, собирая воедино образ Маяковского еще в спектакле «Послушайте!», воспользовался тем же приемом и предложил Высоцкому свою пунктирную конструкцию «актера и человека» Аллы Сергеевны Демидовой:

1. Душевная ясность, прямолинейность облика и суждений.

2. Осторожность в выборе друзей, настороженная дистанция между собой и собеседником.

3. Университетское образование и актерский успех в театре МГУ.

4. Не курит, отличное зрение, чужда ветрености и закулисной пошлости.

5. В кино и театре – носит очки, курит папиросы, способна на водевильное легкомыслие в ролях мамаш и девиц легкого поведения.

6. Горделива и чужда саморекламе.

7. Готова поплакать над письмом глупейшего содержания, над неуважительной оценкой ролей.

8. В домашнем кругу – философ, мечтатель, любительница медицинских книг, слушатель классической музыки, самобытная художница.

Она, не привыкшая ходить в должницах, тоже попыталась разложить Высоцкого «по полочкам»: «У него было несколько трамплинов. Первый – когда где-то на концерте почувствовал зал в пять тысяч человек – ощутил власть над ним. Второй – когда с Таганки ушел Коля Губенко и все его роли перешли к Высоцкому. А Губенко был очень хорошим актером, физически подготовленным. Поэтому Высоцкому пришлось осваивать многое… И, конечно, женитьба на Марине Влади, которая в России была чуть ли не национальной героиней, знаменитой колдуньей из одноименного фильма. И вдруг кто-то, какой-то маленький, женится на такой диве – манок славы! Это все надо было держать…»

Лопахина Высоцкий играл, по мнению Демидовой, с трагическим ощущением. Может быть, в предвосхищении своего конца? Это был трагический Лопахин; человек, закончивший свои дни, как многие крупные купцы ХIХ – начала ХХ века: Мамонтов, Третьяков, Морозов, тонкие ценители искусства, которые так ужасно кончили свой жизненный путь…

После смерти Высоцкого «Вишневый сад» был снят с репертуара. Без него актеры просто не могли играть этот спектакль. Однако осенью 85-го, когда «Таганку» уже возглавлял Анатолий Эфрос, театр пригласили на весьма престижный Белградский международный фестиваль (БИТЕФ) с обязательным условием – привезти «Вишневый сад». Пришлось лихорадочно восстанавливать постановку. Роль Лопахина доверили молодому актеру Борису Дьяченко.

Высоцкого в этой роли ему видеть не довелось, что как раз было плюсом и дарило надежду. Но – «спектакль не изменился, изменились мы, – признала Демидова. – Играю Раневскую по-другому – это требует большой внутренней подготовки…» И добавила: «Я оценила партнерство Высоцкого в полной мере, когда стала играть без него…»

Пришли молодые актеры, ей неинтересно стало отвечать на всяческие их вопросы, довольно примитивные и никчемные. «У меня нет педагогического терпения, чтобы от печки танцевать, – оправдывалась Алла Сергеевна. – Я не режиссер, у меня нет организаторских способностей… Эфрос не зря говорил: «Режиссер – это человек, который изо дня в день повторяет одно и то же». Это действительно так. Ведь пока актер себя не подготовит и внутренне, и внешне, пока он разогреется… Понять на словесном уровне то, что объясняет режиссер, очень легко. Очень трудно это через себя перевести в какое-то другое искусство. Именно поэтому задача режиссера – повторять одно и то же, иногда месяцами. Чтобы актер не сбился.

А я им сразу давала результат и думала, что они понимают. Они понимали, но опять же на словесном уровне. У них не было опыта, чтобы понять это по-актерски, профессионально. Поэтому вот так полюбовно разошлись».

Насчет «полюбовно» – это мягко сказано. Алла Сергеевна просто отказалась играть с Дьяченко. «Она, предполагая свой авторитет, нашими руками хотела отрубить Борису башку, – объяснял неудавшуюся попытку реанимации «Вишневого сада» Валерий Золотухин. – Конечно, он никакой не Лопахин…»

* * *

В середине 70-х Демидова и Высоцкий, воодушевленные успехом чеховского спектакля, решили продолжить свои совместные творческие поиски, попробовать самостоятельно создать некое камерное представление именно на Таганке, которая начиналась с массовых представлений, как «театр площадей». Жанр постановки «Десяти дней…» в афишах вообще был обозначен в разудалом стиле уличных зазывал – «Народное представление в двух частях, с пантомимой, цирком, буффонадой и стрельбой!» На подобном фоне тихий, домашний спектакль мог бы стать противовесом с оттенком легкой сенсации.

В поисках литературного материала вольнодумцы поначалу предполагали инсценировать дневники Льва Николаевича и Софьи Андрееввны Толстых. Это был бы рассказ о том, как эти два человека, живя много лет бок о бок, одни и те же события воспринимают по-разному. «Материал был очень интересный, но, – сожалела Демидова, – с ним нужно было много работать…»

Виталий Вульф, прекрасный знаток театра, эстет и переводчик, узнав о проблемах, занимавших любимых актеров, рассказал им, что недавно ему в руки попала последняя пьеса Теннесси Уильямса «Игра для двоих», он ее перевел и считает, что она замечательная…

«И мы пришли с Высоцким к Вульфу читать пьесу, – вспоминала Алла Сергеевна. – Она понравилась, позже ее утвердили. В Министерстве культуры сделали пометку о том, что эта пьеса специально для Демидовой и Высоцкого. Именно потому мы и не торопились с ее постановкой – куда спешить? Ведь она и так наша. Да и некогда было…»

У пьесы Уильямса было два варианта и два названия – «Крик» и «Игра для двоих». Автор считал, что это его лучший текст после «Трамвая «Желание», своего рода творческий итог, крик души, «пьеса о людях, которые боятся выйти наружу».

Гениально простое сценическое оформление спектакля сразу предложил художник Давид Боровский: на сцене в беспорядке должны были быть свалены в кучу фрагменты декораций прежних таганковских спектаклей. Груда сломанных деревьев из «Вишневого сада», гроб Йорика из «Гамлета», что-то из Брехта, былых поэтических композиций, дверь и кресло из «Преступления и наказания»…

Кто мог поставить пьесу? Высоцкий почему-то решил, что это должен быть ее автор. Виталий Яковлевич пробовал его урезонить: Володя, Уильямс – гениальный американский драматург, живой классик, лауреат Пулитцерской премии, недосягаемая величина, заинтересовать его постановкой пьесы в Москве можно, только пригласив на премьеру. И то вряд ли он откликнется…

Ладно, согласился Высоцкий, и тут же предложил другую идею: привлечь к работе Анджея Вайду. «Неужели ему это будет не интересно?!» – искренне недоумевал он. В конце концов, сошлись на том, что «Игра для двоих» должна стать режиссерским дебютом самого Владимира Высоцкого.

К немалому удивлению Аллы Сергеевны, Высоцкий быстро – кажется, за одну репетицию – развел на мизансцены первый акт. Придумал, вспоминала она, очень эффектное начало: «два человека летят друг к другу с противоположных концов по диагонали сцены, сталкиваются и замирают на несколько секунд в полубратском, полулюбовном объятии… Сразу же равнодушно расходятся: я – за гримировальный столик, Высоцкий – на авансцену, где потом говорит большой монолог в зал об актерском комплексе страха перед выходом на сцену (причем этого комплекса у него никогда не было); произносил он это так убежденно, что трудно было поверить, что начнет сейчас играть…»

Но потом, после репетиции, вместо того чтобы, по актерской привычке, пообщаться, что-то обсудить, поговорить – он куда-то помчался. Она попыталась его остановить:

– Володечка, куда тебя несет? «Чуть помедленнее…» – едва успела сказать.

А Высоцкий только засмеялся, подошел, обнял и убежал.

Но когда был отшлифован первый акт (а их в пьесе три), то решили «прогнать» его на сцене, показать публике. На доске объявлений у служебного входа вывесили приглашение. Кроме художника Давида Боровского и его ленинградского приятеля, не пришел никто.

К затее тандема «Демидова – Высоцкий» на Таганке многие с самого начала относились прохладно, даже скептически. Юрию Петровичу откровенно не нравилась сама пьеса, и он не раз, шумно вздыхая, повторял, что актеры занялись баловством исключительно из тщеславия: «Ох уж эти мне две звезды, им отдельный спектакль подавай, как на Бродвее…» Актеры тоже неодобрительно косились на зряшную, с их точки зрения, суету коллег, поддакивая «шефу». Ну и зависть, само собой, присутствовала, как обязательный атрибут, с которой начинается театр… Как с вешалки.

Один лишь Вульф, наблюдавший их за работой, видел: «Это была очень хорошая пара…»

Но даже тотальное равнодушие к их работе ни Демидову, ни Высоцкого не остановило. Они занялись вторым актом. Он был сложным. «И мы, – признавала Демидова, – о него споткнулись…»

По сюжету их герои – брат и сестра, по профессии оба актеры. Героиня к тому же наркоманка. В ходе репетиций Владимир ей натуралистично описывал, что она должна была чувствовать при «ломке», предостерегая и требуя ни в коем случае не прикасаться самой к этому зелью.

«О его пристрастии я знала и до этого: была единственным человеком в театре, посвященным в эту тайну. Вторым, кто знал, был его друг – поставщик наркотиков», – говорила Алла Сергеевна, вспоминая свои физические ощущения от того потока энергии, который бил из Высоцкого в «Гамлете»: «У меня поползли мурашки по телу. Я зашла за его спину – ничего нет. Опять перед ним – чувствую поток. И тогда стали с ним об этом говорить и вместе разбирать психическую энергию… И это я ему прощала, потому что я понимала, что это уже – конец… И его невозможно было остановить, как невозможно было остановить руками взлетающий самолет. Он сам понимал, что разобьется, но его влекло нечто более сильное, чем он сам…»

«Приподняв занавес за краешек», Демидова узнала, что «начал он с приема амфетамина, чтобы постоянно быть в тонусе. Тогда же амфетамин в любой аптеке можно было купить. Сначала по четверти таблетки принимал, потом больше и больше… Он ей как-то сказал: «Алла, я нашел лекарство, которое полностью перекрывает действие алкоголя». За несколько дней до его гибели она встретила его перед спектаклем вдрызг пьяного. «Володя, – заговорила Алла, – как же ты будешь играть?» А он ей в ответ пробурчал: «Как всегда». И вышел на сцену совершенно трезвым.

«Думаю, эта его болезнь, как и предыдущая, пьянство, – считала Демидова, – была ему нужна для другого. Эта зависимость формировала чувство вины. А оно позволяло играть с особенной трагической силой…»

* * *

…Как-то перед началом очередной репетиции «Игры», еще не полностью включившись в образ, болтая о разных пустяках, Алла вдруг неожиданно, в лоб спросила Высоцкого:

– Володя, ты хочешь Запад завоевать, как Россию?

Он очень быстро ответил: «Но здесь я уже все исчерпал!»

Гордившаяся своей интуицией, Алла Сергеевна, конечно же, подспудно осознавала, что, репетируя Уильямса, Высоцкий как бы примеряется, пробует силы, что «он потом перенесет мой рисунок на Марину. Я это понимала, и тем не менее я репетировала…».

С Мариной Влади у нее никогда не складывались отношения, хотя общались они много и часто. В театрах, в каких-то общих компаниях, на разных посиделках и приемах. Внешне все выглядело вполне благопристойно и по-дружески. Но холодок в общении, некоторая натянутость и, вполне возможно, скрытая ревность постоянно присутствовали.

Лишь однажды Алла искренне, до глубины души восхитилась самоотверженностью, преданностью и мужеством Марины, которая во время гастролей «Таганки» во Франции молнией примчалась из Парижа в Марсель спасать своего загулявшего «Волёдю». Она вспоминала: «Искали его всю ночь по городу, на рассвете нашли. Прилетела из Парижа Марина Влади, она одна имела власть над ним. Он спал под снотворным до вечернего «Гамлета», а мы репетировали новый вариант спектакля на случай, если Высоцкий не сможет выйти на сцену… Так гениально, как в тот вечер, Володя не играл эту роль никогда – ни до, ни после… Он был бледен как полотно… В интервалах между своими сценами прибегал в мою гримерную, ближайшую к кулисам, и его рвало в раковину сгустками крови. Марина, плача, руками выгребала это. Володя тогда мог умереть каждую секунду. Это знали мы. Это знала его жена. Это знал он сам – и выходил на сцену… Иначе Высоцкий не был бы Высоцким».

Но Алла Сергеевна всегда хранила в памяти неосторожно оброненную (может быть, в шутку) фразу Марины Влади в момент совершенно незначительной размолвки с мужем: «Да, Володя – не стена. Годы уходят – надо было выходить замуж за кого-нибудь другого…»

Оглавление

Обращение к пользователям