«Гамлет-урок»

Годы минули, но ей все помнилось прощание с Владимиром Высоцким. Даже не сами похороны, а то, что было перед этим.

27 июля актеры собрались в театре, чтобы обсудить какие-то чисто технические детали. Обсудили. Но не расходились – нельзя было заставить себя вдруг вот так встать и уйти. Лишь у Демидовой вырвались слова, ни к кому конкретно не обращенные: «Мы сегодня должны были играть «Гамлета…» Она замолчала, не в силах справиться с собой. Но кое-как собралась и начала нервно, сбивчиво говорить о том, что отныне для Таганки закончился определенный этап ее истории, и он так трагически совпал со смертью Володи…

Потом был мемориальный спектакль «Владимир Высоцкий». Со временем «эффект абсолютного присутствия Высоцкого, к сожалению, ушел, – считала Алла Демидова. – И спектакль стал просто спектаклем. А раньше я чувствовала его присутствие и какую-то охранную помощь… Но взамен появилось другое – чище воспринимается его текст… И каждый раз я поражаюсь его поэтическому дару… Вся поэзия, все творчество Высоцкого основаны на чистоте чувств, возвышенности мысли и абсолютной правде, то есть как раз на том, что, собственно, и отличает истинную поэзию, истинное искусство от суррогата и подделки… Он писал на языке улицы, каким мы все говорим. Преображенный, ставший благодаря его таланту фактом искусства, язык этот – а ведь это не одна только лексика, это мысли и чувства, прежде всего! – возвращался на улицу, к людям. И потому творчество Высоцкого столь дорого, столь понятно и близко.

Из уст Иосифа Бродского Демидова однажды слышала: «Высоцкий – большой поэт. Его имя останется в истории. Жаль только, что он пел свои стихи». Потом, подумав, Бродский добавил: «Да нет, вообще-то, не жаль…»

Нередко она включает магнитофон или ставит диски Высоцкого. Говорит: «Раньше, при жизни, Володя находился рядом, у меня не было ни одной его записи. Как сейчас мне его не хватает: его партнерства, его энергии, его положительного заряда, его жизненного оптимизма, оптимизма – несмотря ни на что!»

Иногда ее навещают приятные сердцу эпизоды, связанные с Высоцким, известные лишь ей одной…

Случались счастливые моменты, когда он мог сделать все, что хотел. Будто ждал этого дня, когда решались все дела, которые до того стопорились. Эти дни он угадывал особым звериным чутьем. Как-то после репетиции он отвозил ее домой, но по дороге заехали в ОВИР за загранпаспортом. Она осталась ждать его в машине… И вдруг увидела: идет сияющий Высоцкий: «У меня счастливый день, все удается, проси что хочешь – все могу…»

До слез тронул Аллу рассказ Вадима Туманова о том, как однажды, стоя на берегу Байкала, Высоцкий вдруг вспомнил о ней, обронив неясное: «Вот бы здесь пожить Алле!..» В то лето она как раз плохо чувствовала себя, маялась…

С трогательным, чисто женским, пристрастным вниманием Алла Сергеевна наблюдала и запоминала, когда, как и во что одевался Высоцкий.

…Осень 1964 года. Высоцкий поступает в Театр на Таганке: «Пришел никому не известный молодой актер, в сером буклированном пиджаке «под твид», потертом на локтях, с еще не оформившимся, слегка одутловатым лицом…» Через несколько лет: «…Постепенно вырисовывалась внешняя пластика невысокого широкоплечего человека в узких, всегда очень аккуратных брюках, в ярко-красной шелковой рубашке с короткими рукавами, которая так ладно обтягивала его намечающиеся бицепсы…» 1969 год, начало работы над «Гамлетом»: «Я не помню, кому пришла в голову мысль сделать костюмом Гамлета джинсы и свитер… За время двухлетних репетиций «Гамлета» Володя окончательно закрепил за собой право носить именно джинсы и свитер…» Середина 1970-х, банкет в театре: «…после спектакля, когда мы уже сидели в буфете за столами, вдруг явился Высоцкий в роскошном пиджаке – синем блейзере с золотыми пуговицами. Все застонали от неожиданности и восторга. Он его надел, чтобы поразить нас. И поразил…» Июль 1980 года: «Его и похоронили в новых черных джинсах и новом черном свитере, которые Марина Влади привезла из Парижа…»

* * *

«Я стараюсь перед спектаклем быть пустой, – говорила актриса. – И вот с этой пустоты, с этой тишины начать играть…»

Не испытывая пламенной любви к коллективному творчеству, Демидова, тем не менее, продолжала состоять в театральной труппе Таганки. Естественно, подчиняясь коллективным, общепринятым (точнее, нет, – принятым коллективом) правилам. Потом попробовала работать самостоятельно, но быстро поняла: это – адская мука: «Я работала и перед многотысячной аудиторией, и для нескольких сотен зрителей. Удерживать внимание публики полтора часа – слишком большая нагрузка, этим ты сам себя физически уничтожаешь, расходуя все энергетические ресурсы».

Еще в 70-х годах она вместе с Дмитрием Покровским и тремя мальчиками из его ансамбля репетировала «Поэму без героя» Анны Ахматовой. Собирались днем, после основных репетиций на сцене Таганки. Премьера должна была состояться в Ленинградской филармонии. Алиса Фрейндлих готовилась читать Цветаеву в первом отделении, Демидова «Поэму» – во втором. Но потом из Питера позвонили, стали что-то мямлить… И она поняла, что Ахматову пока не хотят. Что читать ее преждевременно.

Но когда позже оригинально мыслящий, талантливый музыкант Евгений Колобов предложил Демидовой поработать вместе со стихами Ахматовой, она с радостью согласилась. Так появился спектакль «Поэма без героя» с его оркестром. Колобов подобрал музыку и стоял за дирижерским пультом. Затем он же придумал неожиданный спектакль «Пиковая дама» с пушкинским текстом, а не с текстом Модеста Чайковского. Демидова читала, оркестр Колобова исполнял музыку, специально подобранную им (не Чайковского), ту, которую могли бы слушать Лиза, Германн, старая графиня…

Позже Алла Демидова со своими единомышленниками создала поэтические вечера «От Пушкина до Бродского», «Поэты ХХ века», другие композиции. Правда, когда начинала, мучилась вопросом: «Как читать стихи со сцены?» Ведь в былые времена поэты перед широкой публикой не выступали. Все происходило только в узком кругу, камерно. Кстати, Достоевский, который, по свидетельствам современников, хорошо читал свои произведения на публичных чтениях «в пользу бедных», подчеркивал, что задерживать внимание зала более чем на двадцать минут нельзя. Но ведь Высоцкий удерживал!..

«Теперь, – говорила Демидова, – времена изменились, и люди часами сидят и слушают поэтов в огромных аудиториях. Слово произнесенное несет другую функцию, чем написанное, – происходит разрыв между текстом и требованиями зала…»

Но при этом она следует своему правилу: «Когда читаешь стихи, всегда выбираешь заинтересованное лицо в зале и пытаешься удержать возникающую энергетическую связь. Так, в антракте, через щелку, мы с Высоцким искали нужные нам лица на «Гамлете»…»

Что происходило в то время на Таганке, проходило как бы мимо нее. «Я – человек фатальный, – холодно усмехалась Алла Сергеевна. – Я никогда палец о палец не ударю, чтобы что-то сделать. Меня несет судьба давно. И я уже привыкла прислушиваться к поворотам судьбы. Иногда это получается с большим скрипом».

Когда в театре-семье начались бесконечные свары, конфликты и постоянное выяснение отношений, она стояла в стороне: «Меня всегда спасало то, что я все время жила на обочине, но когда вдруг все выяснилось: все болезни, весь этот гной, я все равно от этого не бежала, все равно я в этом была. Но выходить на сцену в той ситуации я как-то не могла себе позволить. То есть сначала попробовала выйти, но понимала, что я качусь катастрофически вниз. И от каждого спектакля я ночи не спала, я заболевала физически. И я стала себя хранить. Актеры – хитрые люди: я – то брала больничный, то делала вид, что я куда-то уезжаю и так далее. В общем, филонила. С другой стороны, актерам, которые выходят на сцену в этой ситуации, было обидно: что это за белая косточка? И они пришли к тогдашнему директору Глаголину и сказали: «Или она выходит, или пусть пишет заявление об уходе, нам она не нужна». Глаголин меня вызвал и спросил: «Хотите узнать, кто это сказал, от кого это желание идет?» Я говорю: «Нет, потому что я знаю». Я написала заявление. И так ушла, так освободилась от коллектива, который не люблю, и вообще не знаю, как я тут все-таки тридцать лет работала…»

Ветераны Таганки были возмущены случившимся. Золотухин негодовал больше других: «Быдло, оно и есть быдло… Они не могут ей простить ее голубую кровь, белую кость и высокомерие, каким она удостаивает их вместе с Глаголиным. Демидова – знак Таганки, актриса №?1, женщина, в конце концов… Она – знамя Таганки, имя Таганки. А они за ней каждую ошибку в тексте считают, злорадствуют, шипят…»

Классическую формулировку «Театр – зеркало жизни» Алла Сергеевна удачно видоизменила: «Увеличительное стекло». С ее точки зрения, даже передел великого государства под названием Советский Союз произошел сперва в театре. Ведь правда, сначала начали делиться театры – «Современник», МХАТ, Таганка, а потом уже по той же модели разрушилась держава. Вот и попытайтесь опровергнуть парадокс, что театр – предтеча, чуткий барометр перемен…

* * *

Она – профессионал наивысшего класса, всегда достигала желаемого результата очень быстро. Но – со своим материалом. Выкупив у Театра на Таганке права на свой же спектакль «Федра», организовала первый в России частный театр – «Театр «А».

А потом… Потом Алла Демидова наконец получила возможность ответить на вопрос: «Почему я хочу сыграть Гамлета?» Осенью 2000 года греческий режиссер Теодор Терзопулос предложил ей поставить Шекпира.

Она взяла перевод Пастернака, вновь и вновь перечитала известные ей строки. Потом позвонила сыну поэта – Евгению Борисовичу, попросила разрешения поработать с текстом, объяснив, что это будет адаптированный вариант. Возражений не последовало. В поисках своего ритма Алла Сергеевна по нескольку раз переписывала в тетрадь все монологи. При этом обращалась к опыту ушедшего Высоцкого: «Высоцкий… играя Гамлета, использовал разные переводы и даже сам что-то добавлял».

Сделанное ею Терзопулос скорректировал под себя, и в итоге спектакль получился как бы не совсем по Шекспиру. Традиционный текст оказался перетасован, и повествование о мести Гамлета убийце отца стало рассказом о поединке принца с собственной совестью.

«Мне многие персонажи не нужны были, – признавалась актриса. – Мне совершенно неинтересен Клавдий. Мне неинтересно, что творится в его грязной душе. Мне неинтересен Полоний, Розенкранц, Гильденстерн и так далее. Их нет у меня. Но я играю, например, и сцену «Гамлет и Гертруда», и «Гамлет и Офелия», и сумасшествие Офелии, и монологи Гамлета. Я взяла то, что мне интересно. И получился спектакль довольно-таки забавный…»

23 февраля 2001 года в театре Терзопулоса «Аттис» состоялась премьера спектакля «Гамлет-урок».

Алла Демидова осуществила свою заветную мечту. Это был моноспектакль. Все роли были ее. И даже театральные костюмы были придуманы самой Демидовой. Она утверждала: «Для меня главный вопрос в «Гамлете»: как меняется сознание после встречи с иррациональным миром, с Призраком? Он же, Гамлет, был веселым студентом, своих ближайших приятелей, Розенкранца и Гильденстерна, очень радостно встречал, а как потом его сознание перевернулось, и он воспринимает их врагами… Он становится философом, который в себе соединяет абсолютное знание действительности с потусторонним, таинственным. Когда соприкасаешься с другим миром, сознание меняется, по-иному все чувствуешь…»

«Гамлет начинает разговор с актерами, – пересказывала Демидова ход спектакля. – Одновременно происходит урок со зрительным залом. Там у меня два подсадных молодых греческих актера, которых я вытаскиваю на сцену для каких-то экзерсисов. Предположим, прочитать монолог Приама… А потом один из актеров мне говорит: «Ну а вы попробуйте прочитайте сами этот монолог». Или предлагает сыграть Гертруду… В той стране, в которой мы играем, мы и берем этих актеров с их языком. Спектакль сделан для «нерусскоговорящих зрителей», однако публика понимает абсолютно все, что происходит на сцене. В нем главное не слова, а пластика, ритм, паузы, нежели сам текст…»

Теодорос Терзопулос – уникальный человек, он даже родился в той деревне, где родился Эврипид. «После того, как сыграла Электру, Федру и Медею, все остальное стало пресным, – подводит итог актриса. – Детский сад какой-то».

Сегодня она исповедует иную философию театра. Скажем, в Древней Греции были особые отношения с богами. Спектакль начинали на рассвете. Действие шло целый день. Зрители ели, пили, занимались любовью, кто уходил, кто спал, кто приходил. Скамьи мраморные, пол каменный, а внизу течет речка. Философы в тогах ходили, рассуждали о вечном, но если у кого была какая-то чисто физиологическая нужда, ничего – садился и справлял ее прямо в реку… Не было различия между высоким и низким, духовным и плотским. Совсем другая мораль была, другое разграничение на добро и зло. И если этого не знать, лучше к древнегреческой трагедии не подходить… Когда солнце было в зените, звучали основные женские монологи, потому что женщины – внучки солнца. Вместе с солнцем на закате умирали все герои. И актеры, конечно, не думали о зрителях, они играли для бога Дионисия.

Но люди потеряли эту связь с космосом и богами. Когда произошел разрыв, театра не стало. Остались какие-то мистерии, площадные театры, все рождалось заново. Недаром «Гамлет» считается великой пьесой, напоминает Демидова, ведь это попытка соединения человека с космосом: «Это не смена мировоззрения, не богоискательство, а ощущение, что рядом с нами «кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства». У нас пока нет этого шестого чувства, чтобы понять главное. Но гениальные или талантливые люди в минуты творчества понимают эту связь, соединяются с чем-то иррациональным. Мой близкий друг композитор Эдисон Денисов говорил: «Я не пишу музыку, я записываю»… У актеров это тоже есть, но в меньшей степени, потому что они в меньшей степени творцы. Они творят рисунков на песке, даже не на песке, а рисуют в воздухе, а ветер все уносит. И, в первую очередь, конечно, это дар…»

Некоторые коллеги над ней подшучивали. Насмешник Иван Бортник, например, иронизировал: «Она – дама неожиданная. «Шестое чувство», «Вторая реальность»… Нашла вот себя – живет с собачками, кошечками, своим Валуцким. Женщина, по-моему, достойная и очень одаренная. Она пытается пробиться через какую-то новую реальность – четвертую, пятую… У нее много реальностей – сама их себе нафантазировала. Опасная штука. Реальность-то одна, в которой мы живем…»

На колкости и непонимание актриса реагирует спокойно, с иронией, а на вопрос: «Что расстраивает?» – отвечает: «Человеческая глупость». – «Что радует?» – «Открытость и доброта».

Оглавление

Обращение к пользователям