Глава 2

Ротвейлер скулил в панике и беспорядке. Его большой, грязный язык облизывал лицо Эммы, как будто это было той силой, которая поставила бы ее на ноги. Эрик наблюдал за ним в тишине в течение долгой минуты прежде, чем повернуться влево. Там, веточки сиреневого цвета повернулись против ветра.

Он ждал на кладбище с заката. Он ждал на кладбищах раньше, очень часто при плохой погоде; по крайней мере, сегодня вечером не было никакого проливного дождя, никакой снежной бури и никакого весеннего таяния, чтобы превратить землю в грязь.

Но он бы предпочел невзгоды этому.

Он чувствовал взгляд темноты. Он знал, что жило внутри него.

– Это не может быть она, – сказал он.

Она видела меня.

– Это кладбище. Люди видят вещи на кладбище. – Он сказал это неуверенно.

Я мог дотронуться до нее.

У него не было ответа на это. Его пальцы нащупали шею Эммы, промокли, когда язык собаки лизнул их и замерли на ней, пока он не почувствовал пульс. Живая.

– Это не может быть она, – сказал он ровным голосом. – Я делаю это много лет. Я знаю, что я ищу.

Молчание. Он взглянул на левый карман, почти надеясь, что телефон зазвонит. Если ротвейлер не смог разбудить ее, ничего не сможет, это точка. Она была вне боли, за пределами страха. Если он собирался делать что-нибудь – что-нибудь вообще – было самое время; это был почти подарок.

Но это был колючий, уродливый подарок. Забавно, как редко он думал об этом.

– Нет, – сказал он, хотя не был произнесен вопрос. – Я не сделаю этого. Не сейчас. Это будет ошибкой. – Он перевел взгляд на положение луны в небе. Морщась, он начал рыться в ее карманах. – Мы можем переждать до рассвета.

Но собака скулила, а Эмма не просыпалась. Он пролистал ее звонки и снова взглянул на луну. Он знал, что должен оставить все как есть. Он не мог покинуть кладбище. Не в этот вечер. Ни позже ночью.

Но он понятия не имел, как сильно она ударилась о надгробную плиту, когда падала, и не знал очнется ли она без посторонней помощи.

Эмма открыла глаза, моргнула, покачала головой и открыла их снова.

Было ощущение, что они все еще закрыты, но она видела; просто не очень четко. С другой стороны, не было необходимости видеть хорошо, чтобы заметить, что ее мать сидит возле нее с влажным полотенцем в руках.

– Эм?

Ей пришлось моргнуть снова, потому что свет в комнате был слишком резким и ярким. Но, даже плохо видя при таком свете, она узнала комнату: это была ее комната. Она лежала под своим пуховым одеялом с выцветшими фланелевыми узорами, и Лепесток лежал у ее ног, положив голову на лапы. Эта собака могла спать где угодно.

– Мам?

– Открой глаза и позволь мне посмотреть на них. – Ее мать взяла, из всех вещей, фонарь. Но щелчок выключателя ничего не изменил. Мать нахмурилась, встряхнула фонарь и попробовала еще раз.

Эмма потянулась и коснулась руки матери.

– Все хорошо, мама.

Слова прозвучали естественно, даже если они были не точны, она использовала их очень часто.

– У тебя гусиное яйцо размером с мой кулак на затылке, – сказала мать, снова встряхивая фонарь.

Эмма начала медленно считать до десяти; она досчитала до восьми, прежде чем мать встала.

– Я просто собираюсь взять батарейки, – сказала она. Положила влажное полотенце на пуховое одеяло и направилась к двери.

Мэрси Холл, по мнению дочери, была не очень организованным человеком. Поиски батареек займут как минимум десять минут, если таковые были в доме. Батарейки, как и большинство аппаратуры в доме, входили в обязанности ее отца.

Если мать действительно была в панике, кухня – где все мелочи и дом, мистически преображались из убранного в первоклассную катастрофу. Это будет не грязным, потому что Мэрси не любила грязь, но это будет грязь, которую Мэрси, казалось, не замечала. Эмма посмотрела на свои часы. В шесть минут она села, и в шесть минут и десять секунд, она еще больше откинулась назад. Лепесток сдвинулся. И захрапел.

Она была все еще одета, хотя ее жакет висел на спинке компьютерного стула. Ее пальцы, нерешительно исследуя затылок, подсказали ей, что ее мать была, фактически, права. Сильный удар.

Сильной боли не было. Но глаза болели, и губы, казалось, были раздутыми.

Она закрыла рот и резко выпрямилась, и на этот раз Лепесток проснулся.

– Лепесток, – прошептала она, когда ротвейлер прошелся по пуховому одеялу. Его лапы соскользнули с ее ноги и живота, и она аккуратно спихнула его в одну сторону. Он наградил ее облизав ей лицо, и она частично спрятала лицо, уткнувшись ему в шею, чтобы избежать его дыхания.

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем ее мать вернулась, выглядя обеспокоенной.

– Нет батареек?

– Ни одной.

– Я зайду в хозяйственный магазин после школы.

– Я не уверена, что ты пойдешь в школу. Нет, не спорь со мной. – Она подошла и села на стул. – Эм…

– Я в порядке, мам.

– Что случилось?

Мать не спрашивала ее, что она делала на кладбище. Она никогда этого не делала. Ей не нравился факт, что Эмма ходила туда, но она знала почему. Эмма хотела оставить все как есть.

– Эллисон позвонила, я уронила привязь Лепестка, и он убежал. – Лепесток приободрился при звуке своего имени, и это заставило Эмму чувствовать себя немного виноватой. Что было глупо, потому что это большей частью правда.

– И ты побежала за ним? В темноте?

– У меня не было ножниц.

– Эмма, это не смешно. Если бы твой друг не был с тобой, ты провела бы там, возможно, всю ночь.

– Друг?

– Эрик.

– Он, что, принес меня домой?

– Нет, он умен. Он позвонил мне с твоего телефона и я привезла тебя домой. – Поколебавшись, она добавила. – Он помог мне донести тебя до машины, и потом занести тебя в твою комнату.

– Он здесь?

– Он сказал, что опаздывает, и его мать будет волноваться.

– Что, в 9:30 вечера?

– 10:30, и это – школьная ночь. – Но ее мать, казалось, расслабилась; она откинулась на стуле. – Ты кажешься в порядке.

– Я говорю тебе…

– Ты в порядке, я знаю. – Взгляд ее матери был странным, она смотрела мимо плеча дочери, за окно. – У тебя всегда все прекрасно.

– Мам…

Ее мать улыбнулась, той яркой, фальшивой улыбкой, которую Эмма так не любила.

– Я помогу тебе переодеться. Спи. Если ты будешь чувствовать себя «хорошо» утром, то сможешь пойти в школу.

– А если нет?

– Я скажу, что бы больна.

Не было вариантов, что бы Эмма не пошла в школу.

– Сделка, – сказала она.

В комнате был только один источник света – монитор; единственные слова были глухи и немы, появлялась буква за буквой, по мере того, как Эмма щелкала по клавиатуре.

Дорогой папа, Прошло время. Школа началась в прошлом месяце, и чудесным образом в течении лета не было ничего интересного. Г-н Маршалл, с другой стороны, все еще имеет чувство юмора, и это хорошо, потому, что у него теперь есть я.

Марти переехала, когда ее отец был переведен на другую должность.

Софи переехала, когда ее родители развелись (почему она не могла просто жить с отцом, я не знаю, она просила). Эллисон и я все еще здесь, ее удерживает то, что родители Эллисон все еще женаты.

Принимает все виды.

Майкл в этом году лучше. У него были тяжелые времена, потому что он всегда так тупит, когда кто-нибудь спрашивает его о чем-то, и он забывает, быть вежливым, пока кто-то не угрожает сломать ему нос. О, и Лепесток становится глухим, я клянусь.

Если бы ты был здесь. Я, должно быть, упала на кладбище; Мама волнуется, потому что думает что у меня сотрясение мозга. Я думаю.

Я видела самый ужасный сон до того, как проснулась, я и сейчас должна спать, но, честно говоря, если сделать выбор между тем что бы спать и видеть тот сон? Я никогда не лягу спать снова.

И у нас нет батареек.

Она прекратила печатать на мгновение. Лепесток храпел. Он растянулся через всю кровать в ту минуту, когда Эмма встала с нее, но он всегда так делал. Каждая ночь была сражением за пространство кровати, потому что теоретически Лепестку не позволяли спать в ее постели. Сначала он ложился в ногах на кровати. Затем он переворачивался и частично выпрямлялся. Через некоторое время Эмма закончила бы тем, что спала бы на боку на шести дюймах кровати, свисая с одной стороны матраса.

Она закатила глаза, вздрогнула и вернулась к клавиатуре.

Но я в порядке, и мама тоже в порядке. Она не говорит этого, но я думаю, она скучает по тебе.

Я напишу что-то более захватывающее позже – возможно о наркотиках, сексе и мелких уголовных преступлениях. Я не хочу, что бы ты заскучал.

– Эм Она нажала кнопку «отправить». Через несколько минут, она встала и пошла к кровати, чуть не споткнувшись о шнур настольной лампы, которая, вероятно, будет находиться на подножке ее кровати в течении следующих шести недель. В действительности ее мать не использовала ее, она делала большую часть своей работы на маленьком уголке кухонного стола.

Хотя она не лгала; она, в самом деле, не хотела спать.

Утром она чувствовала себя прекрасно. Она хорошо позавтракала.

Она прекрасно помыла и покормила свою собаку. Она отлично помыла стол и загрузила посуду в посудомоечную машину. Она даже отлично заметила, что посудомоечная машина все еще протекала и зеленый линолеум ниже нее, был в желтых и коричневых пятнах.

Мэрси Холл выглядела не так хорошо, но мать Эммы никогда не была жаворонком. Она смотрела на свою дочь с неопределенно подозрительным видом, но она не сказала ничего из ряда вон выходящего. Она наблюдала, как ее дочь поела, подвергла критике отсутствие у нее аппетита – но она всегда так делала – и спросила, так ли необходимо ей уходить с выставленным напоказ животом.

Поскольку было не холодно, и Эмма одела сверху пиджак, закатав рукава до локтя, Эмма проигнорировала это замечание, подведя его под категорию «устаревшее».

Но она сильно обняла мать, когда они обе встали из-за стола, прошептала короткие слова благодарности, чтобы снять негатив в настроении матери. Она положила ноутбук в школьный рюкзак, убедилась, что телефон был в кармане куртки, и посмотрела на часы.

В 8:10, в точно 8:10, зазвонил дверной звонок.

– Это Майкл, – сказала мама.

По Майклу можно сверять часы. В доме Холл говорили, если Майкл позвонил в двери и часы не показали 8:10, кто-то изменил их быстро и временно, потому что Майкл всегда смотрел на часы и начинал немного волноваться, если они показывали иное время, чем он ожидал.

Эмма открыла дверь, и Лепесток двинулся мимо нее, подталкивая руку Майкла. В руке Майкла, конечно же, была молочная косточка.

Неудивительно, что у них была самая жирная собака в мире. Он накормил Лепестка, и Лепесток сидел, пуская слюни и жуя, закрывая одну сторону дверной рамы.

– Будь тут, – сказала Эмма Майклу. – Лепесток, не слюнявь.

Майкл посмотрел на нее с особым выражением лица.

– Что? – спросила она его. – Что-то не так?

– Сегодня пятница?

– Нет, среда.

Он, казалось, расслабился, но все еще колебался. Сомневающийся Майкл – это не очень хорошо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Твои веки, – ответил он быстро.

Она коснулась век.

– Что не так?

– Ты накрасилась?

Она начала говорить ему, что не использует тени для век, но остановила слова, прежде чем они выскочили. Майкл был странный – большей частью – но он почти никогда не был неправ.

– Дай мне секунду.

Она заскочила в дом и подошла к зеркалу в холле.

В утреннем свете ее отражение посмотрело на нее, она автоматически потянулась, чтобы поправить волосы. Но остановилась и обратила внимание на свои глаза. На веки. Майкл был прав – они были синие, синие, почти как синяки. Ее губы были… черными. Большим пальцем она попыталась стереть, что бы ни было намазано на ее глазах.

Ничего не изменилось.

Она поморщилась. О’кей, это действительно выглядело как косметика.

На плохой макияж это не было похоже, да и исправлять что-либо времени не было. Майкл был смертельный террорист относительно опозданий. Она снова подхватила свой рюкзак и направилась к двери.

Они забрали Эллисон по пути к Эмери. Эллисон ждала, потому что Эллисон, как Эмма, знала Майкла почти всю свою школьную жизнь.

Эллисон могла опоздать почти везде, но она была у двери вовремя сегодня утром. Миссис Симнер стояла в дверном проеме и просияла при виде Майкла. Большинство родителей посчитало бы его не располагающим или вызывающим волнение. Миссис Симнер никогда так не думала, и Эмма любила ее за это.

Было что-то в миссис Симнер, что кричало, что она мать. Это была кричащая основа. Она была низкого роста, кряжистой, часто одевалась в полиэстер, и она всегда думала, что любой, кто пришел в ее дом должен был, знаете, умирать от голода. Она могла сочувственно слушать часами, и также могла советовать часами, но, так или иначе, она знала, когда слушать и когда говорить.

Она никогда не пыталась быть другом. Она никогда не пыталась быть своим парнем. Но, по-своему, такой она и была, и именно в дом Симнеров Эмма ходила в первые месяцы после смерти Натана.

Эллисон была похожа на свою мать. За исключением полиэстера и очков Эллисон. Когда находишься с Эллисон, то являешься, в некотором роде, частью дома Симнеров. Это была не единственная причина их дружбы, но это очень помогало. Она несла тот самый синий пакет, который Эмма сделала с немного отличающейся модели ноутбука (для которого требовалось официальное разрешение). Они шли в ногу позади Майкла, который часто забывал, что из-за высокого роста обгонял их.

– У тебя появилась возможность прочесть Е-мэйл от Эми?

Проклятие. Эмма скорчила гримасу.

– Виновата, – сказала она тихо. – Извини, что не позвонила тебе прошлой ночью. Я вроде уснула.

– Я предполагала это. У нее намечается вечеринка в следующую пятницу.

– С чего бы это?

– Думаю, её родители собираются уехать из города.

– В последний раз, когда она попыталась…

– В Нью-Йорк. Без нее.

– О, хорошо, тогда стоит. – Эми была известна своей любовью к шопингу. Была известна, в частности, любовью к шопингу в Нью-

Йорке, потому что почти все, что она готова признать своей собственностью – что-то менее очевидное, чем П.А. сообщений между каждым классом – родом из Нью-Йорка.

– Насколько большая вечеринка?

– Она пригласила меня, – ответила Эллисон.

Эмма бросила взгляд на профиль Эллисон. Она подумывала о том, чтобы сказать кучу приятных и бессмысленных вещей, но остановилась на:

– Это не единственный раз, когда она пригласила тебя.

– Нет. Она также приглашала меня на прошлую крупную вечеринку, – пожала плечами Эллисон. – Я не против, Эм.

Эмма пожала плечами, потому что иногда была несогласна. А она знала, что не следовало бы. Эллисон и Эми не имели ничего общего кроме первой буквы имени и пола; Эми была привлекательной девушкой: звездная спортсменка, студенческий муниципальный представитель и второй по значению средний бал в школе. Она была также потрясающе красива, и если она знала это, то это знание можно было отбросить. Когда люди спотыкаются видя тебя, это невозможно не заметить.

Эми также никогда не страдала от притворной скромности. В случае Эми, любая застенчивость должна быть ложной.

– Ты собираешься пойти?

– А ты?

Эмма, в отличие от Эллисон, смогла найти место в узком кругу друзей Эмми. Эмма могла бы с относительной легкостью добиться успехов в волейболе, софтболе, или же пробежать быстрый забег в пятьдесят ярдов. Она также имела приличные оценки, но речь совсем не о них.

Никогда не была об отметках. Если люди не попадали в автомобильные катастрофы, когда видели Эмму на улице, они все еще замечали её. У нее не было проблем в общении с парнями и не было проблем с отсутствием разговоров, когда это было удобно; у нее не было проблем с шопингом, и когда она покупала что-либо, она брала вещи, которые соответствовали и смотрелись хорошо.

Эллисон не настолько.

Эллисон была проста. Само по себе это не было полным бедствием; Деб была тоже простачка. Но Деб могла сделать все другие вещи; она знала, как работать с толпой. У нее был самый острый язык в школе.

Эллисон была другой. Эллисон ненавидела покупать что-либо, что не было книгой, поэтому, экскурсии в торговый центр после школы не доставляли ей удовольствие; она просто исчезала из хвоста стаи, когда проходила мимо книжного магазина по пути к чему-то более интересному, и зачастую больше не появлялась.

Но Эллисон была, как Натан, «тихим местом». Она не жаловалась и не сплетничала. Она могла быть рядом с вами полдня, не проронив и двух слов, но если бы вам нужно было поговорить, она бы выслушала.

Она могла бы также задавать вопросы, что доказывало то, что она действительно слушает – не то, чтобы Эмма когда-то проверяла её.

Они являлись подругами с первого класса. Эмма знала, что было время, когда они не были подругами, но она не могла бы искренне припомнить это.

Эмма не всегда понимало, что Эллисон увидела в ней, потому, что Эмма не была особенной, даже когда пыталась.

– Ты хочешь, чтобы я пошла?

– Нет, если ты не хочешь. – Это не было отрицанием.

– Я пойду. Пятница когда?

– Я не думаю, что это имеет значение.

Эмма засмеялась.

Она заметила внештатного учителя, который проходил мимо, когда Эмма доставала книги из своего шкафчика. Почему у них должны были быть книги, вместо электронных текстов, Эмма не понимала.

Она уронила одну, но сумела поймать посыльного, Филипу, за плечо.

– Внештатный преподаватель? Какой класс?

– Двенадцатый, математика.

– Тьфу. Ты сказала Майклу?

– Я не смогла найти его. Ты хочешь проверить нет ли его по пути на английский?

Эмма кивнула.

– Кто учитель? Ты узнала имя?

– Думаю, мисс Хэмптон. Или Хэмстид. Что-то вроде этого, – Филипа съежилась при взгляде на выражение лица Эммы. – Извини, я пыталась, но это не было более ясным.

– Ладно, и этого достаточно. – Это было не так, но что было делать.

Эмма подняла упавшую книгу и направилась по коридору налево, где шкафчики на стенах сменились обычными пробковыми досками и стеклянными шкафами. Она едва не уронила книгу снова, когда столкнулась с другим студентом.

Эрик.

– Привет, – сказал он, как только они поравнялись и снова продолжили идти.

– Не могу говорить, – ответила она, не оборачиваясь. У нее было время, она могла бы признаться, что особо не хотела вести с ним беседу, потому что он напоминает ей о кладбище, и она не хотела думать об этом на данный момент. Или когда-либо.

Он шел рядом с ней.

– Куда направляешься?

– Математический класс мистера Берка.

– Двенадцатый класс, не так ли?

Она кивнула.

– Майкл там. Мне нужно попасть туда раньше учителя, или, по крайней мере, как можно скорее.

– Почему?

– Потому что, – сказала она, чертыхаясь про себя.– Мистер Берк не будет преподавать сегодня в классе.

– Кто же?

– Внештатный преподаватель. Мисс Хэмптон или мисс Хэмпстед. – Она дошла до двери двенадцатого математического класса и заглянула через стекло. Майкл стоял рядом с письменным столом, за которым уже сидел студент. Это был, к сожалению, стол, за который всегда садился Майкл, и Эмма могла сказать, что студент – Ник или кто-то другой – знал это и не имел ни малейшего желания перебираться. Скрипнув зубами, Эмма толкнул дверь.

Майкл не был – еще – расстроен.

Эмма подошла с его стороны, вручила ему свой пакет и стукнула Ника книгой по голове.

– Что за черт. .

– Стащи свою задницу со стула или я переверну на тебя стол, – сказала Эмма кратко. Она попросила бы вежливо, если бы у нее было больше времени. Или если бы она чувствовала себя так, но честно? В этот момент она не была способна на вежливость.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но остановился. Эрик присоединился к Эмме. Он не сказал ни слова, но от быстрого взгляда на его лицо, которое не было особо угрожающим, Ник оттолкнул стул и поднялся. Он добавил несколько коротких слов, когда вставал.

– Майкл, – сказала Эмма, игнорируя Ника, когда ставила стул на место, – мистера Берка не будет сегодня. Он болен. Мисс Хэмптон или мисс Хэмпстид – я не расслышала ее имя ясно, но только один человек будет преподавать в классе сегодня. Я не знаю, есть ли у нее примечания мистера Берка, она может не охватить тот же материал.

– Чем заболел?

– Извини, я не спросила.

Майкл кивнул. Эмма очень боялась, что он собирался спросить ее, как выглядит мисс Хэмптон или мисс Хэмпстид.

– Ты не должна была бить Ника книгой по голове, – сказал он вместо этого.

Эмма сказала:

– Если бы это зависело от меня, я бы не стала. – Она не добавила, что она бы ударила его по его большой, самодовольной роже, потому что, когда Майкл начинал читать лекцию, его, как правило, было трудно остановить. – Я спешила, и книга выскользнула. Я уже роняла ее сегодня.

Майкл кивнул, потому что мог анализировать слова, и они имели смысл. Как правило, Эмма не бегала по школе, роняя книги на головы людей.

– Я увижу тебя за ланчем?

Он кивнул, и она сказала:

– Внештатный преподаватель, скорее всего, не знает о тебе.

– Никто не может знать все обо всех, Эмма.

– Нет, но она, вероятно, понимает намного меньше, чем мистер Берк.

Если она делает что-то не так, помни об этом. Она не знает ничего лучшего. У нее не было времени, чтобы узнать.

Он снова кивнул и сел, положив свой учебник на стол и осторожно устраивая свой ноутбук точно по центру стола. Она оставила его, потому что это могло занять десять минут.

Эрик следовал за ней. Он не сказал ни слова.

– Что это было?

– Майкл – высоко функционирующий аутист, – она ответила. Она помедлила немного, у нее не было времени на этот разговор, который грозил попасть в перечень ее промахов, но она чувствовала, что была должна ему. – Я знаю его с детского сада. Ему, в самом деле, хорошо здесь, – добавила она, словно защищая, – и он не нуждается в постоянном Эде – помощнике, начиная со средней школы. Но он очень следит за своим распорядком, и не очень хорошо реагирует на неожиданные изменения.

– И чувак, в которого ты бросила книгу?

– Он мудак – Ты ходишь, бросая книги в каждого мудака в школе, не собираясь оставлять классы.

Несмотря на себя, Эмма улыбнулась.

– Майкл всегда сидит за тем же самым столом в каждом классе, где учится. Все, кто находится в его классах, знают это. И учителя тоже, – добавила она. – Но внештатные преподаватели могут быть не в курсе.

Если бы Ник остался на том стуле, то Майкл, вероятно, взорвался бы от гнева, прежде чем учитель разобрался бы, сорванный урок… – она покачала головой. –Это было бы плохо. И Ник знал это.

– Ты бы действительно перевернула на него стол?

– Я бы попробовала. Но это тоже расстроило бы Майкла. Он не сторонник насилия. – Она добавила, – Спасибо.

– За что?

– За то, что подошел. Я не уверена, что Ник ушел, если бы там не было тебя.

Была очередь Эрика пожимать плечами.

– Я ничего не сделал.

– Нет. Ты и не должен был. – Она печально улыбнулась. – Я не всегда такая… агрессивная. Майкл сидит не во всех учебных классах. Он испытывает затруднения из-за меньшего количества учебных предметов, но он также ненавидит английский.

– Ненавидит?

– Там слишком много, основанного на мнении, и он должен сделать выбор из слишком многих вариантов. Ничего достаточно конкретного, а выбор всегда вызывает в нем напряжение. Ты бы видел его в художественных классах. С другой стороны, – добавила она, остановившись перед дверью. – Я должна посещать все занятия.

– Как и я, – сказал он ей и открыл дверь в английский класс.

– Эмма, ты в порядке?

Эмма моргнула. Половина английского урока уже прошло. Как правило, все, что помогло английскому пройти быстрее – было хорошим. Но она пропустила, что бы там, ни было, что-то хорошее, глядя на часы, которые показывали двадцать минут от начала урока.

– Эмма?

Она повернулась, чтобы посмотреть на Эллисон, которая наблюдал за ней слегка прищуренными карими глазами, которые очки делали просто огромными.

– Я в порядке.

Эллисон поглядела на компьютер на столе Эммы. Экран, на котором должны были быть примечания в напечатанной виде, был идеально чистым и белым.

– Я пошлю тебе по электронной почте, что ты пропустила.

– Не беспокойся об этом. Я могу прочитать на нем. – Она опустила пальцы на первый ряд клавиатуры и прислушалась к голосу мисс Эван. Он был, как всегда, сильным, но некоторые слоги и слова, казалось, сливались вместе в тумане шума, что совсем не отличалось от жужжания. Эмма подумала, почему слово гудение было изобретено.

Она попыталась сконцентрироваться на словах, разделить их, найти достаточно смысла в них, чтобы она могла напечатать что-то.

– Эм? – Эллисон перешла от выражения незначительного беспокойства к сильной обеспокоенности, теряя единственный слог – но это была Эллисон; она никогда не говорила зря в повышенном тоне.

Эмма смотрела на свою подругу и увидела, что Эллисон, фактически, не смотрела на нее. Она смотрела на экран ноутбука Эммы.

Привлеченная пристальным взглядом Элли, Эмма тоже посмотрела на него. Она отдернула руки от клавиатуры, как будто та обожгла ее.

Она набрала: Ох, мой бог, Дрю, помоги мне, помоги мне, Дрю, бога огня нет Потянувшись, она закрыла крышку ноутбука.

– Пришли мне свои примечания.

– Эмма? – Эллисон была достаточно обеспокоена так, что чуть не врезалась в край шкафчиков в переполненном коридоре между классами.

Эмма покачала головой.

– Я… Я в порядке.

Ничего не случилось на искусстве и математике; в ее компьютере не появились слова не имеющие отношение ни к уроку, ни к ней. Но она чувствовала холод.

– Эмма? – Великолепно. Стерео. Она взглянула на подошедшего Эрика. – Ты в порядке?

Закрыв глаза, она глубоко вздохнула, удостоверилась, что ее ноутбук был на месте и убедилась дважды, что он был закрыт.

– Да. Эллисон, – сказала Эмма. – Это – Эрик. Он выручил меня, когда я столкнулась с придурком Ником в математическом классе Майкла этим утром. Эрик, моя лучшая подруга, Эллисон.

Эллисон улыбнулась Эрику – он был новичком, и он помог Майклу.

Это, Эмма должна была признать, было частью причины, почему она нашла его менее страшным. Она ускорилась.

– Мы должны поспешить, – сказала она ему. – Мы встречаемся с Майклом на обеде.

Кафетерий, с его шумом и его постоянно теснящимися людьми, не был любимым помещением Майкла. Как и комната, в которой стол мог легко быть выделен как его. Первый день он приехал к Эмери, Эмма, нашла его слоняющимся около дверей. Он не ждал ее. Он прогуливался маленькими узкими кругами.

Кричать ему в ухо, когда он проходил мимо, не имело смысла – он не реагировал. Прикосновения, с другой стороны, всегда привлекали его внимание. Она твердо положила руку на его плечо, а когда он сказал:

– Ох, привет, Эмма, – она направила его в кафетерий. Филипа и Эллисон остановились сзади, а Эми пошла вперед, расчищая дорогу – просто говоря всем убраться с дороги. Они нашли стол с достаточным пространством, чтобы оградить Майкла с одного края, и менялись, удерживая очередь за обедом.

Эми имела большие преимущества как неофициальный представитель в тот первый день? Это ясно давало понять, что она тоже наблюдала за Майклом и любой, кто пытался выискивать его странности, должен был готовиться к социальным сложностям, которые продолжались бы до самой смерти, не такой далекой.

Было труднее контролировать другие классы, но и они делали жизнь Майкла чуть менее гладкой.

После первого дня Эллисон и Эмма объяснили, что, если бы Майкл нашел свободный стол и сидел там, они взяли бы обед и присоединились к нему. Он сделал это, хотя он всегда выбирал пустой стол, самый близкий к двери.

Майкл принес сложенный в пакет с обедом из дома. Учитывая еду в кафетерии, это было, вероятно, к лучшему. Если бы ему предлагали, он бы иногда ел другую еду, но он был – на удивление – чрезвычайно придирчив к еде. Он также участвовал бы в разговоре, если бы тема заинтересовала его. Учитывая, что они были в кафетерии, это происходило редко. Он завел еще несколько друзей где-то в девятом классе, и одной из вещей, которые очаровали его, были подземелья и драконы. Ему также нравились компьютеры, компьютерные игры, и веб-комиксы, и в десятом классе, Оливер и Коннелл часто занимали места рядом с Майклом или стоящие перед ним.

Это продолжалось и в одиннадцатом классе, а долгие и извилистые обсуждения – для тех, кто не был заинтересован в D & D – шли полным ходом к тому времени как Эмма достигла своего стола. Она нахмурилась, потому что рядом с Майклом сидел студент, которого она не узнала. Он не был их одногодкой, но она знала большинство двенадцатиклассников по виду. Может быть, он был новеньким?

Но он сидел около Майкла, он был совершенно незнаком, а Майкл, казалось, даже не был заинтересован. Один взгляд на стол ясно дал понять, что он не выдержит нахождения в кафетерии для того чтобы поесть.

– Эмма? – спросила Эллисон. Эмма стояла, держа поднос, а Эллисон пожала плечами и села.

Она села прямо на незнакомца и прошла сквозь него.

На мгновение странный студент и ее лучшая подруга наложились друг на друга. Эмма быстро моргнула, наблюдая, как линии лица незнакомца смешиваются с Эллисон, поднос скользнул вперед в ее руках. Эрик поймал его, прежде чем она полностью уронила его.

– Эмма?

Она покачала головой, поскольку незнакомец встал. Выражение лица Эллисон медленно освободилось от его черт, когда он шевельнулся.

Его глаза расширились, когда он встретил Эмму, а затем он улыбнулся и махнул. Она открыла рот; он покачал головой, и под ее взглядом он исчез из вида.

Оглавление