Глава 13

Эмме пришлось бороться с желанием вскочить на ноги и вбежать в комнату; она подползла к двери и толкнула ее, приоткрыв достаточно, чтобы она смогла пройти в нее. Эндрю Копис стоял – на своей кровати – звал свою маму. Он кричал не от боли, но, в какой-то степени, это было хуже. Он был сильно напуган и его голос был хриплым и сорванным от ужаса.

Как бы долго она не жила – а она задумалась, как долго это будет – она будет помнить это крик; ощущение от него; он прошел прямо через нее, оставляя в ней какую-то частичку.

Она больше не сопротивлялась желанию встать с пола; она не могла.

Она поднялась на ноги и побежала к кровати, к ребенку, который стоял на ней, с расширенными от ужаса глазами от растущего понимания того, что он был предан – и оставлен. У него были, как она поняла, темные волосы матери, часть их прилипла к его лицу от пота и слез и собралась в хохолки возле глаз и на лбу. Эмма потянулась к нему.

Он был холодным. Он был таким чертовски холодным на ощупь, что Эмма отступила, будто обожглась. Он, казалось, не заметил, что она коснулась его. Казалось, что он вообще не заметил, что она рядом.

Она услышала шаги сзади и крикнула.

– Чейз, закрой эту чертову дверь! Не запускай дым!

Дверь действительно закрылась. Она услышала, как он бормочет извинения.

– Эмма? – она услышала и голос Марии. Было достаточно трудно слышать, но Эндрю не затих, и Эмма подумала, что он не прекратит до полного истощения. За исключением смерти. Ведь именно так он умер.

Она почувствовала его как удар и повернулась, чтобы сбросить его. Но повернувшись, увидела лицо его матери, а это было плохо.

Она посмотрела на Чейза. Выражение лица Чейза было замкнутым и мрачным. Она хотела попросить его помочь, но не смогла произнести слова. Вернее, не все слова.

– Чейз…

Он скривился и это исказило его лицо.

– Что?

– Он так чертовски холоден. Я не могу… – Она подняла сжатую руку.

Онемевшую руку. – Это не так…

– Эмма, – сказал он, выругавшись. Он подошел к ней и взял ее руки в свои. Быстро сжал их. – Он силен. Ты знала это.

– Я не знала, что это значит. – Она сглотнула. Чейз был зол. И она поняла, что он прав. Эндрю был здесь – и он был в еще худшей, чем она думала ситуации. Она попыталась коснуться его только раз и она почти в слезах. Насколько жалким это было?

– Прости, Чейз, – сказала она ему. Она сжала руки снова, чувствуя свои пальцы.

А затем она расправила плечи, вдохнула так глубоко, как смогла, слегка пожалев об этом, и снова приблизилась к Эндрю. В этот раз она медленно протянула руки, помахала ими перед его раскрытыми невидящими глазами. Ничего. Если он вообще знал о ней, то не подавал вида.

– Мария, – прошептала Эмма, видя, что дым наполнял комнату, и, понимая, что – для нее и Эндрю – время быстро заканчивалось, – готовьтесь.

Она не знала, что Мария ответила, не была уверена, что вообще была услышана. Эмма протянула обе руки и схватила ими Эндрю за руки.

Холод был так силен, что походил на боль; она забыла об огне, жаре, дыме. Она почувствовала вкус крови и поняла, что прикусила губу.

Колени закостенели, она стояла как столб перед ним.

Но, даже держа руки в ее руках, он продолжал кричать. Эмма поняла, что прикусила губу, чтобы не присоединиться к нему. Она упала на колени перед кроватью, закашлявшись; она уронила ткань во время своего первого рывка, чтобы добраться до него, но она не могла бы держать его все равно, потому что обе ее руки были заняты его руками.

– Дрю!

Эмма.

Мария внезапно увидела своего сына. А Эмма увидела своего отца.

– Дрю! – Мария бросилась вперед, преодолевая расстояние между ними. Кашляя и тем самым подтверждая наличие огня, который ворвался в комнату, как и тьма, которая говорила о ночи. Если ее сын был пойман в ловушку так, как теперь была Мария, то от одного взгляда на ее лицо становилось понятно, что она была поймана в ловушку здесь с ночи, когда он умер. Она подбежала к Дрю, но ее руки прошли сквозь него. Эмма дрожала: она ничем не могла помочь.

Мария снова потянулась к Эндрю. В третий раз. Четвертый. Пятого не было, но теперь были слезы, бегущие по ее щекам.

– Эмма… он не видит меня.

Это была правда.

– Я не знаю почему, – выдавила из себя Эмма. Слова прерывались и дрожали, но ей удалось произнести их четко. – Такого никогда раньше не было. – Она повернулась и посмотрела на отца.

Эмма.

– Он не видит ее. Он не видит свою мать. Я… Я думаю, что он не видит даже меня и он такой холодный.

– Росток. – Брэндан Холл стоял и смотрел на Марию и ее сына, а через мгновенье он закрыл глаза. – Я был избавлен от этого, – мягко сказал он дочери.

– Ты никогда не был в огне.

– Нет. Я не это имел в виду. Я не видел твоей смерти. Я умер первым.

Это – наш наихудший кошмар, Эм. Ни у одного родителя нет более сильного страха. И это до сих пор мой самый сильный страх. Будь моя воля – и тебя бы тут не было. Но он снова открыл глаза и посмотрел на лицо Марии Копис. Он не стал больше говорить.

– Помоги мне, папа. Я не знаю, что делать. Я не могу оставить его здесь…

Отец посмотрел на Чейза.

– Я честно не дам клятву, что знаю, о чем думает Чейз или чего он боится в этот момент. Мы все умрем здесь, если я не смогу вывести его. Мать не оставит его во второй раз.

Это была правда. Это еще не произошло, но это была правда. Она могла сказать Мари, что у нее есть два живых ребенка, которые нуждаются в ней еще более, чем раньше, но она знала, что Мария, как и Эндрю будет глуха.

Ее отец потянулся обеими руками и обхватил ее лицо. Его руки не были холодными. Эмма помнила, что он сделал – что она забрала у него – и попыталась освободиться.

– Нет, папа…

Он не мог прикоснуться к ней, пока она не прикоснется к нему первой.

Она помнила это. Но он это сделал, и это возможно говорило о таких вещах в ней, которые она не хотела признавать. Она сказала нет, но все равно позволила ему сделать это.

Чейз направился вперед, вытянув руку. Но остановился, опустив руку и сжав ее в кулак с боку.

– Эмма…

– Замолчи, Чейз. Просто замолчи.

– Он пытается дать тебе силу?

Она не ответила, потому что то, что она хотела сказать, рассердило бы ее отца. По крайней мере, это произошло бы, если бы он был жив.

– Росток, – сказал он мягко, – позволь мне помочь.

– Я не хочу…

– Росток.

– Я не хочу, чтобы ты ушел.

Он улыбнулся, снисходительной улыбкой, которая всегда предназначалась только ей. И иногда Лепестку.

– Я не уйду. Мне некуда идти.

– Но я…

Он наклонился и мягко поцеловал ее лоб. Оттуда, где он коснулся ее кожи, пошло тепло, распространяя с собой что-то, что создавало ощущение жизни, что было странно, ведь он был мертв. Она попыталась держаться за холод, но она не могла. Возможно она была настолько эгоистична. Возможно, в конце, все они дети были. Но эта теплота напомнила ей о настоящей любви, о том как чувствовать себя любимой, и она прижалась к нему.

Холод ушел из ее рук, хотя она все еще касалась Эндрю Кописа.

Эндрю все еще вопил, не видя от ужаса.

Чейз наблюдал за нею в тишине. Наблюдая, она поняла, за ее отцом, как он стоял, склонившись над ней. Когда ее отец отвернулся, он медленно исчез; для Чейза, поняла она, он исчез в тот момент, когда его губы оторвались от ее лба.

Она встретила пристальный взгляд Чейза и сказала.

– Это был мой отец. – Ее голос прозвучал хрипло. Она сглотнула, затем обернулась к Эндрю.

– Твой отец.

– Он пришел помочь мне. Он… действительно мне помог. Даже если я не сделала… Даже если я не сделала… – Она не могла заставить себя произнести слова. – Это помогает мне помнить, что он там. И что он всегда был там, наблюдая за мной. – Она вздрогнула, а он продолжал смотреть. – Я думаю, что знаю, почему ты ненавидишь некромантов, – прошептала она. – Потому что я боюсь. Того, что он дает мне. Чейз… Я беру это. И я боюсь, что заберу все. Я израсходую это в любом случае.

Не будет ничего.

Чейз был совершенно тих. Через мгновенье он пошевелил руками в карманах и выругался. Ни Мария, ни Эндрю не заметили; Эмма сама толком не разобрала слова. Зато она смогла ощутить дым и жар, идущий от пола. Время в мире Эндрю шло, и время здесь было недобрым.

Наконец Чейз произнес ровным холодным голосом.

– Тебе нужно больше силы.

Она покачала головой.

– Ты сделаешь это. И это остановит крик на кровати.

Это была проверка. Эмма подумала об этом и захотела ударить его.

Но она не могла освободить руки. Даже если бы им не было больше так холодно, она все равно не чувствовала их. Тогда, возможно, особенно.

Вместо этого, она направила внимание на Эндрю Кописа, который задыхался. Он, возможно, задыхался от надрывного крика. А может он задыхался от надрывного крика в задымленном доме. Это не имело значения.

– Эндрю, – сказала она, повышая голос над его бормотанием на мгновенье.

Он смотрел прямо. Он смотрел сквозь нее. Сквозь свою мать, руки которой дрожали. Она еще не сжала их в кулаки, она все еще протягивала их, словно показывая, что они пусты.

Эмма повернулась к Чейзу, все еще удерживая руки мальчика, и сказала.

– Чейз, меня не волнует, думаешь ли ты о том, чтобы убить меня. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что мне нужно сделать.

– Если ты продолжишь эту игру, то нет. Это убьет тебя, – добавил он.

Он осмотрел комнату. – Это просто вопрос времени.

– В любом случае, я вижу, что ты стоишь здесь.

– Это был я или Эллисон.

– Эллисон не… – она прикусила губу.

– Или Майкл. Эмма, я не такой, как вы. Ты должна взять немного его силы.

– Я это и делаю сейчас, как говорил Эрик – его мать не увидела бы его вообще, если бы я этого не сделала.

– Если я правильно понимаю признаки – но помни, я не эксперт – ты не делаешь этого. Ты даешь ему все, что имеешь. Эмма, у него есть сила по причинам. – Он скривился. – Он застрял здесь. И это сила, которая его освободит, а только ты можешь использовать ее.

– Он не даст ее.

– Нет. Но ты точно можешь взять ее.

– И что, черт возьми, я предположительно должна сделать с ним.

– Черт, Эмма. Ты пришла сюда, даже не подумав?

– Я пришла сюда, потому что я думала – о нем. Эта не то, когда есть много специалистов, которые могут научить меня.

Мария Копис закашлялась. Громко.

Эмма и Чейз вздрогнули и оба посмотрели на нее с выражением вины.

– Мне нужно иметь возможность прикоснуться к нему, – тихо сказала она.

– Леди, – сказал Чейз, – он мертв. И нет способа…

– Я не могу вернуть его к жизни, – сказала Эмма Марии. – И не позволю вам умереть. Я даже не уверена, что мертвые могут прикасаться друг к другу.

– Мне нужен шанс коснуться его, – произнесла Мария тем же четким ровным голосом.

Эмма втянула немного воздуха и посчитала до десяти. Она добралась до восьми, что было гораздо больше, чем она когда-либо доходила даже дома. Но это не были слова или настроение, чтобы убивать время на счет; это было ощущение.

Руки, которыми она держала Эндрю, начали покалывать, а когда Эмма опустила на них взгляд, они начали светиться. Свечение было золотым и выглядело так, будто она одела на руки тонкие кружевные перчатки, она могла рассмотреть пальцы под извилистыми нитями света, видела под формирующейся решеткой вены на внутренней стороне руки и легкую белизну костяшек пальцев там, где ее руки были сжаты, правда не сильно.

Она взглянула на Марию Копис, но если Мария и заметила что-то, то не подала виду. Чейз, наоборот, наблюдал за ее руками сузившимися глазами.

– Что ты видишь, Чейз?

Он покачал головой.

– Эндрю, – прошептала она. Но Эндрю, как и его мать, был в другом мире, другом времени.

– Это не Эндрю, – сказал ей Чейз.

Она нахмурилась. Затем снова посмотрела на свои руки. Нити света были нитями золота; это были золотые цепи, которые она сломала и намотала на ладонь. Она могла теперь следовать за ними, отслеживая филигрань от кожи в воздух вокруг нее.

Джорджес материализовался первым, медленно проникая в мир. Он потянулся, чтобы дотронуться до нее, и она позволила ему.

Мария Копис вздрогнула. Вот и все. Вся жалость и доброта, которая у нее была в запасе для мертвых, была поглощена ее сыном. Джорджес был не ее проблемой, потому что он был чужим. Следом за Джорджесом появилась Кэтрин, и сделала это так же медленно, почти колеблясь в воздухе. Но она тоже мягко коснулась Эммы.

– Маргарет и Сьюзен не могут появиться, пока вы не назовете их, – сказал ей Джорджес. – И немного не может Эмили. Она почти здесь, но немного застряла.

Чейз уставился на двух детей.

– Вы пришли сюда к Эмме самостоятельно?

Джорджес торжественно кивнул.

– Маргарет решила, что Эмма не позовет нас, – и добавил. – Я сказал ей, что мы можем прийти. И, – серьезно сказал он с гордостью шестилетнего мальчика, – мы сделали это. Огонь не может навредить нам, – продолжил он, обращаясь к Чейзу. – Мы мертвы. Но он может навредить Эмме. Нам нравится Эмма.

– Но она некромант.

Джорджес сильно затряс головой.

– Нет. Это не так.

Чейз поднял обе руки в знак капитуляции.

– Это чертово безумие, – сказал он Эмме уголком рта.

– Мы все еще слышим тебя, – сказала ему Кэтрин, со всем необъятным и уязвляющим неодобрением, на которое способна шестилетняя девочка. Будучи единственным ребенком, Эмма была знакома с этой тактикой.

– Я думал… вы не можете говорить друг с другом.

– Мы не могли раньше, – Кэтрин снизошла до ответа. – Мы не могли до Эммы. Но теперь мы можем разговаривать друг с другом. Джорджес может разговаривать с отцом Эммы, – добавила она. – Он мне нравиться.

Джорджес тронул Эмму.

– Тебе нужно позвать остальных, – сказал он ей. – Маргарет очень умная. Она может помочь тебе. Она долгое время была в Городе Мертвых.

– Она хочет прийти? – Спросила его Эмма, она попыталась скрыть надежду в голосе.

Джорджес кивнул.

– Она сказала, что это даже опасно.

– Почему?

– Некроманты.

Чейз выругался. Длинно.

– Чейз, ты хочешь уйти?

– Дьявол. – Он полез в карман и выругался более громко. – Долбаный телефон! Если мы переживем это, я убью Эрика.

Эмма поморщилась.

– У меня есть, – сказала она ему. Она выразительно посмотрела на свои руки. – Он в левом кармане. Достань его.

Он сделал как она сказала, хоть ему и было немного неловко, и когда он щелчком открыл его, он с такой силой нажал на кнопки, что просто чудо, что они не вылезли с другой стороны.

– Если Эрик не ответит. . Эрик? – Он отошел в сторону от Эммы и прикрыл рот. – Эмма, прекращай это – у нас нет времени. Да, это я.

Кто же еще?

– Кажется, у нас проблемы. Нет, черт побери, серьезные проблемы.

Один из призраков говорит, что здесь некроманты. Без шуток. Нет, они говорят не об Эмме. Нет, черт подери, откуда я могу знать? Они не говорят со мной. Ты хочешь, чтобы я уехал? – Он посмотрел на Эмму.

Эмма позвала Маргарет, Сьюзен и Эмили. Они пришли быстро и намного легче, чем Джорджес или Кэтрин. но они пришли, потому что Эмма их позвала.

– Может быть. Откуда, я, черт возьми, могу знать? Посмотри – тебе нужно, чтобы остальные, убрались от дома. Да, я останусь. Я думаю, что это пустая трата времени, но я останусь. – Он поднял глаза на Эмму. – Эмма, когда твой призрак сказал некроманты во множественном числе – это был просто оборот речи?

– Я не знаю. Дай им минуту, мы можем спросить.

– Секунда – это все время, что у нас есть. Мы не смогли убить Лонгленда.

– Маргарет? – Голос Эммы был мягким и дрожащим. Она не могла прикоснуться к пожилой женщине, потому что она все еще держала Эндрю, даже если эти прикосновения ничего не давали. Маргарет, которой было не шесть, не пыталась дотронуться до нее.

Маргарет была самой старой из четверых, пойманных в ловушку возле стены в комнате для танцев у Эми. Ее коричневые волосы было густо пронизаны сединой, а ее глаза были такие же бесцветные с особым свечением, как и глаза всех мертвых; она носила одежду в стиле бизнесвумэн, модную лет тридцать назад. Или больше.

Она посмотрела на Чейза.

– Это была, – сказала она глубоким и четким голосом, – не просто фигура речи. Но ты можешь сказать своему охотнику, что один из этих некромантов – Меррик Лонгленд.

Чейз оглянулся. Он видел Маргарет даже не смотря на то, что Эмма не могла прикоснуться к ней.

– Откуда ты знаешь?

Одна седая бровь поднялась. Эмма видела учителей с менее эффектным пристальным взглядом.

То же видимо думал и Чейз.

– Сколько у нас времени?

– Минуты, – ответила Маргарет. – Возможно десять.

– Сколько?

– Я могу уверенно сказать только о Лонгленде. И Эмме.

– Тогда ты не уверена, что их больше?

– Их больше. По крайней мере, еще один, возможно два. Я не могу сказать, кто они, но я знаю, что они с Лонглендом.

– Прекрасно. Эрик, ты еще здесь? Нет, это не оборот речи. Да, мы влипли. Ты все еще не хочешь дублера? – Молчание длилось слишком долго, и Чейз закрыл крышку телефона. – Эмма – давай. Если тебе нужно что-то сделать, делай это сейчас.

– Чейз…

– Потому что, если нас не убьет огонь, то это сделают некроманты.

Эрик лучший из нас, – добавил он. – Но даже Эрик не может противостоять более, чем одному Лонгленду. Не один.

– Тогда иди. Помоги ему. Ты, все равно, не сможешь здесь ничего сделать.

Чейз заколебался.

– Он убьет меня.

– Вероятно. И мне хотелось бы, чтобы он был жив, чтобы сделать это.

– Она повернула только лицо – ее тело сдерживали руки – и добавила.

– Там дети Марии. Эллисон и Майкл. Скип и Эми. Ты был прав, – добавила она, понижая голос. – Иди.

Чейз засунул телефон обратно ей в карман и побежал к двери. Дым ворвался в комнату, вытеснив воздух в холл, когда она открылась. Он хлопнул дверью, закрыв ее за собой, для всего хорошего, что она сделает.

– У меня два мнения об этом мальчике, – сказала Маргарет Эмме. Она заглянула в лицо Эндрю, крик которого стих. Он не прекратился, но стал тише спустя минуту. – Но я думаю, ты победишь его, в конце концов.

Эмма сжала зубы. Она встречала раньше женщин, подобных Маргарет, но она вынудила себя говорить вежливо и четко, когда она доверяла себе говорить вообще.

– Маргарет, если нам не удастся достучаться до Эндрю, мы – Мария и я – не уйдем отсюда. Живыми.

Маргарет кивнула и черты ее лица смягчились; это прибавила ее лицу лет, но эти годы не портили ее; у нее были скулы, которые придавали обманчивое выражение юной красоты ее лицу.

– Ты можешь связать его, Эмма?

– Могу я что?

– Свяжи его. Свяжи его так, как мы связаны с тобой.

– Как я должна это сделать?

– Как ты связала нас?

– Вы уже были привязаны к стене, я только… Я сломала цепи и они частично приклеились ко мне.

Маргарет закрыла глаза и покачала головой, а Сьюзенн мягко коснулась плеча пожилой женщины.

– Ну? – Спросила Маргарет, открыв глаза и глядя на Сьюзанн.

Сьюзанн посмотрела на Эндрю, который стоял на кровати и дрожал. – Я так не думаю, – сказала она, сделав паузу. – Он слишком молодой, Маргарет, и слишком новый.

– Не смотря на это, он очень-очень сильный.

– Да.

– Эмма, ты вообще, можешь коснуться этой силы?

– Я могу прикасаться к нему. Я… нет. – Она отказалась от оправданий.

– Нет. Я не могу.

– Ну, тогда. – Маргарет повернулась к Марии Копис. – Простите мне мое отсутствие манер, но ситуация довольно страшна, – сказала она, говоря настолько медленно, что казалось слова противоречили своему содержанию. – Я – Маргарет Хенней. А вы мама Эндрю?

Марии удалось отвести взгляд от сына. Ее лицо было в темно-серых полосах.

– Да. Я…

Маргарет подняла руку.

– Я знаю, дорогая. Мой сын утонул в глубоком озере однажды в разгар лета. Я понимаю вину. И утрату. И еще я понимаю, что вас бы не было здесь, если бы не Эмма.

– Но и нас тоже. Я собираюсь попробовать кое-что, что может не сработать. И оставить некоторые шрамы.

Мария Копис рассмеялась.

– Вы думаете, я забочусь о шрамах?

Эмма, услышав, покачала головой.

– Она говорит не о таких шрамах, – сказала она Марии. – Я думаю, она имеет в виду, что это как-то изменит вас.

– Поможет ли это забрать моего сына отсюда? – Спросила Мария, все еще глядя на Маргарет.

– Возможно. Это единственный способ, при котором есть хоть какой-то шанс, если вы не готовы ждать еще десять лет.

Глаза Марии расширились. Ответ не убедил ее.

– Эмма, что она предлагает?

– Я не уверена, – Эмма колебалась, обдумывая. Это было трудно, потому что Эндрю обрел второе – или третье, или десятое – дыхание.

– Что именно вы можете сделать, Маргарет?

– Нет, Эмма. Не я.

– Тогда я.

Пожилая женщина кивнула.

– Что ты видишь, когда смотришь на нас?

– Мертвых. – Эмма покачала головой. – Нет. Правда в том, что вы не выглядите как мертвые, если бы не ваши глаза. – И факт, что они могли появиться из ничего.

– Что ты видишь, когда смотришь на Марию?

– Я вижу Марию, – Эмма начала описывать ее, и наконец, слова Маргарет дошли до нее сквозь бесконечные вопли четырехлетнего малыша, понесшего тяжелую утрату. Она сглотнула, откашлялась. – Маргарет. .

– Смотри на нее, Эмма. Смотри внимательно.

Она почти дико затрясла головой.

– Она живая, Маргарет. – Она посмотрела на дверь, будто ища подсказку от Чейза, но его уже не было в комнате. – Я не могу… – пауза. – Стать некромантом – могут они….

– Ты и они не одно и то же. Ты можешь стать ими, – добавила Маргарет, своим бодрым четким голосом. – Или ты можешь стать кем-

то совершенно другим. Но, да, Эмма. Если бы они были готовы заплатить цену, то они могли бы коснуться живого.

– Какую цену? – Спросила Мария Маргарет. Она была бледна, как бывают бледны старые статуи.

Маргарет посмотрела на Марию и выражение ее лица снова смягчилось.

– Вы не можете заплатить за нее, хотя вы можете пострадать в процессе. Вы готовы страдать; я не сомневаюсь относительно этого, и, в конце концов, никто кроме Эммы этого не сделает. Но Эмма боится потерять то, кем она является.

– Смогу ли я? – Резко спросила Эмма.

Маргарет не ответила. Но Джорджес подошел сбоку к Эмме и обвил вокруг нее руки. Кэтрин сделала то же самое, поглядев сперва, не был ли жест Джорджеса встречен неодобрением.

– Маргарет, это убьет ее?

Маргарет ничего не говорила в течение долгого мгновенья. Когда она заговорила, то сказала.

– Доверяй себе. – Это было настолько далеко от спокойствия, что она могла не утруждаться. – Кэтрин, дорогая?

Кэтрин отодвинулась от Эммы.

– Да?

– Пожалуйста. Маленький мальчик?

Кэтрин кивнула.

– Он очень громкий, – сказала она. Но она подошла к Эндрю Копису и обвила его руками, будто старшая сестра. Он сперва посмотрел на нее, а затем закричал «МАМА» со всей силы.

И тут мир замедлился. Дым, казалось, замерз на месте.

Маргарет снова взглянула на Эмму так, словно представила доказательства в конце длинной теоремы. В некотором смысле, это так и было. Поскольку Эмма теперь подумала, что поняла, на что надеялась Маргарет, и чего она могла достигнуть. Она глубоко вздохнула, кивнула, а затем позволила Эндрю Копису идти.

Мария бросилась вперед и остановилась. Она глубоко задышала, но твердо стояла на месте.

Эмма посмотрела на Марию Копис. Она видела женщину, которой уже было не тридцать, в закопченной рубашке и мешковатых джинсах. Ее волосы были темными, круги под глазами были темными. Ее лицо было таким изможденным, что заставляло чувствовать себя соглядатаем, подглядывающим за ней. Эмма встряхнулась, задышала более мелко, чем Мария и снова посмотрела.

Круги под глазами были темными, да. Щеки были грязными. Это не помогало. Она была живой, ее сын был мертвым. Они были разделены этой границей. Как были разделены Эмма и ее отец, как Эмма и Натан. Смерть была тишиной, потерей, виной. И гневом.

Но жизнь приводила к этому, так или иначе. От рождения шла медленная и долгая дорога к могиле. Кто это сказал? Она не помнила.

Но это была правда. Они были рождены, чтобы умереть. И было большой удачей, если смерть призывала их в старости. Они притягивались к ней, будто спутники на нестабильных орбитах.

И когда они достигают цели, они просто умирают. Как незнакомый студент в кафетерии. Одно мгновение во времени отделяет живого от призрака. Эмма искала этот момент сейчас.

Она пыталась состарить Марию в своих мыслях тем способом, которого избегала, думая о матери. Это не помогало, и она слегка пожалела, что с ней не было Майкла. У Майкла, с его элементарным социальным пониманием и способностью видеть почти вне всего этого, было бы больше шансов сделать что-нибудь полезное, чем у нее.

Майкл задавал бы важные вопросы. Что такое смерть? Кто такие мертвые? Почему они здесь? У людей есть душа? Ты можешь доказать это?

Ну? Есть у них душа?

Она посмотрела на Маргарет, на Сьюзанн, и на двух детей.

Это имело значение? Они выглядели так, как, наверное, выглядели в жизни. Не в смерти; сама смерть, казалось, не тронула их. Но при жизни они жили? Жизнь отразилась в них. В их одежде, именах, прическах, манере разговора с ней. Они помнили какими они были; они были такими, в принципе, какими оставались до сих пор.

Если Мария Копис умрет сейчас – сегодня – она будет выглядеть именно так, как сейчас, для Эммы. Потому что именно так она будет выглядеть для себя. Это было в ней. В основном, люди не могут предсказывать смерть. Может быть когда-то.

– Мария, – сказала Эмма. – Дай мне свою руку. Только одну.

Мария протянула руку. Она поколебалась только мгновенье, затем уверенно взяла руку Эммы в свою.

Эмма смотрела на нее. Не на лицо, волосы или одежду; не на выражение лица.

– Джорджес, – сказала она, не отводя взгляда от Марии. – Подойди сюда и возьми меня за другую руку.

Джорджес переместился вдоль досок, и затем она почувствовала его руку в своей. Прикосновение не было холодным, но она знала почему.

Подарок ее отца. Она использовала его сейчас без паузы на сожаления и вину.

Когда она дотрагивалась до мертвых, живые могли их видеть. Эрик объяснял это тем, что она использовала их силу – у некоторых совсем малую часть – чтобы сделать их видимыми. Дать им голос. Но сейчас, именно сейчас, она пыталась видеть, как берет эту силу. Чего она реально касалась, когда дотрагивалась до подобия руки.

Она закрыла глаза, потому что реальное зрение ей мешало видеть вообще.

Она услышала, как Мария сказала.

– Привет. Джорджес.

Она услышала как Джорджес ответил. Где, в его словах, была сила Эммы? Где, в этом тихом голосе ребенка, были какие-то доказательства ее работы? Там. В ладонях ее рук. Маленькая ниточка, последовательность, цепь. Что-то связывало его с ней, но что-то связывало ее с ним. Это действовало в обоих направлениях.

Стало прохладно; будто лед коснулся через тонкие перчатки. Стало холоднее, когда она потянула силу на себя, ведь она могла тянуть силу, когда концентрировалась. Она попробовала и Джорджес спросил.

– Да, Эмма?

Не она создала это. Это было создано до нее. Но она использовала это сейчас, до некоторой степени. Она отпустила руку Джорджеса в темноте и прошептала.

– Папа.

Она не могла видеть его, но она чувствовала его внезапное приближение. С ним прибыли воспоминания, некоторые полезные, некоторые плохие. Были ее, но и его тоже, взгляды с противоположных сторон и различных точек зрения.

– Росток.

– Папа, возьмешь мою руку?

Он взял. Она услышала, как он сказал.

– Здравствуй, Мария. Я – Брендан Холл, отец Эммы.

Она коснулась своего отца. Она уже пробовала и чувствовала холод – но не такой пронзительный, как от Джорджеса; это было как морозный день и твердый лед. Она попыталась потянуть силу из него, как из Джорджеса. и это было тяжело. Но это было – едва – возможно.

Но его сила вошла в нее, когда он этого захотел.

Мы связаны, Эм, – сказал он ей, и она услышала эту связь в его голосе так сильно, что это причинило ей почти боль. – Я люблю тебя.

Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она начала говорить ему, что это от дыма, но остановилась и просто улыбнулась.

Улыбка вышла слабой, и она добавила:

– Я в порядке, пап, – прежде, чем смогла остановить себя. – Я скучаю.

Он коснулся ее лица только на секунду, а его улыбка стала шире.

Она посмотрела, наконец, на Марию. Марию, чью цепь она не держала, Марию, чьей любви у нее не было. Единственным, что у них было общим – это желание спасти четырехлетнего мальчика от десятилетий ужаса и боли – и Эмма знала, что ее желание и рядом не стояло по силе рядом с желанием Марии.

Но желание попробовать было столь же сильным, поэтому стоило попробовать. Она вздохнула и попробовала прочувствовать Марию Копис. Но все, что она чувствовала – это всего лишь рука Марии.

Она обратилась снова к отцу и почувствовала холод. В этот раз, она была осторожнее. Она подходила к моменту его смерти медленно, как будто, на самом деле, он вообще не был мертв. Она видела его. Она могла поговорить с ним. Она, если хотела, могла обнять его. Он все еще любил ее. Он все еще волновался за нее.

О том, чего он не мог делать, она не думала – не сейчас.

Она чувствовала холод. Но, вместо того, чтобы избежать его, она двинулась навстречу, а затем – как будто это была стена – внутрь него.

На мгновенье холод обострился и разросся, а затем она почувствовала медленное, но устойчивое тепло. Она открыла глаза и посмотрела на отца, который ничего не говорил и не делал.

– Я думаю, – сказала Маргарет, стоя на расстоянии, – у нее может получиться, Сьюзанн.

– Он мертв, – очень верно ответила Сьюзанн. – А мать мальчика нет.

– Нет. Ты высказываешь свою точку зрения. Но все равно.

Эмма отпустила руку отца и тепло отступило. Она захотела вернуть все назад, потому что в нем, на мгновенье, она почувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя в безопасности так, как когда-то как раз четырехлетней; какая боль могла коснуться ее там? Какое беспокойство и какая потеря?

– Мария, – позвала она и протянула свободную руку.

Мария взяла ее.

– Думайте, – сказала Эмма Марии, – о хорошем. О хорошем, связанном с Эндрю. Не о его смерти, не о том, как потеряли его, но обо всем, что заставляет вас жалеть о его потере так сильно. Вы сможете?

– Я… Я не знаю. Я попытаюсь.

Эмма никогда не сомневалась относительно этого. Она рассматривала лицо Марии, а через мгновенье Мария поморщилась и закрыла глаза; она повернулась лицом к тому месту в воздухе, где стоял Эндрю, потому что она не могла больше видеть – или слышать его. И это, наверное, было к лучшему, потому что, иначе она не смогла бы выполнить то, о чем просила Эмма.

Эмма рассматривала лицо Марии. Ее веки моргали и дрожали, а губы казались жестче и тоньше. Дым комнате становился плотнее, и Эмма села; помня уроки из начальной школы о поведении в пожаре, ей хотелось лечь плашмя на пол. Вместо этого она присела, ожидая и пытаясь не чувствовать быстротечность времени.

Постепенно лицо Марии расслабилось, ее губы смягчились, освободились от боли, морщинки вокруг глаз разгладились, поскольку она положила голову на плечо Эммы. Эмма расположила обе руки вокруг Марии так, как ранее держала ее сына, и тоже закрыла глаза.

Она проникла в Марию Копис тем же способом, как делала это с отцом; она не шевелила руками, не открывала глаза и не пыталась схватить что-то на самом деле.

Делая это, она вспомнила первую ночь, когда она увидела – и коснулась – своего отца. Она сидела на стуле возле Майкла. Но в то же время она стояла посреди приемного покоя перед Бренданом Холлом, ее руки тянутся к нему, ее пальцы растопырены для того, чтобы схватить его прежде, чем он исчезнет.

Та ее часть – она была теперь в ней, начиная с той ночи. Может это всегда было в ней. Возможно все, что она видела, на самом деле не видел никто больше. Возможно, она видела то, что невозможно увидеть глазами – но ее мозг преобразил все в картинку, которую она могла принять и понять.

С закрытыми глазами, она поискала своего отца.

И она увидела его, стоящего в темноте, очерченного светом, с яркой улыбкой на лице, той самой, которая означала, что она сделала что-

то, чем он гордился. Она поискала Джорджеса и увидела его, стоящим возле Кэтрин; они держались за руки и в месте соприкосновения свечение было ярким и неподвижным.

Она кивнула им, но ничего не сказала; вместо этого она пошла дальше, поискала Марию Копис.

Сперва она увидела Эндрю, его заплаканное лицо, его спутанные на лбу волосы, его глаза – огромные и полные ужаса. Он не был плотным; он колебался в воздухе как… как призрак. Но он стоял на пути, и она почувствовала, что если пройти через него, то она доберется до Марии.

Вместо этого, впервые в этой темноте закрытых глаз, которая не имела ничего общего с ее живым, дышащим телом, она протянула руку. Или – по крайней мере – ей показалось, что она это сделала, потому что она не могла видеть свою руку. Или свою ладонь. Или какую-либо часть Эммы Холл.

Но впервые Эндрю ощущал ее. Чейз назвал его сильным, и, возможно, так и было – но не здесь. Здесь он был слабым, дрожащим как мираж в воздухе перед ней; здесь он был так чертовски потерян, что его вообще было трудно рассмотреть. Она снова протянула руку.

На это раз она достигла его.

– Подойди, Эндрю, – сказала она ему, так мягко, как могла. – Пойдем и найдем твою маму.

Оглавление