9

Как и вся столица, дом номер 36 на Орфевр почти опустел. Поднимаясь по лестнице здания уголовной полиции, старший комиссар Ален Ле Гофф, начальник бригады по борьбе с организованной преступностью, встретил нескольких инспекторов. По мере того как он поднимался, он яснее слышал удары молотком и скрип пилы. Дело в том, что в старом здании шел ремонт! Давно начатые работы приносили массу неудобств, много шума и запах краски.

На верхнем этаже Ле Гофф открыл дверь своего кабинета, бросил на стол газету и привычным жестом закурил первую за день голубую «голуаз». Потом, посмотрев через форточку на крыши Парижа, освещенные летним солнцем, прошел через кабинет своего помощника, который был в отпуске, и вошел к Сериски — офицеру, временно исполняющему обязанности помощника. При его появлении Сериски и два сотрудника из отдела документации вскочили и произнесли: «Доброе утро, патрон». Ле Гофф сделал им знак садиться.

— Ничего новенького? — небрежно спросил он. — О Пьеро Заике и его шайке по-прежнему ничего?

Сериски отложил рапорт, который изучал.

— Нет. За те восемь дней, что мы за ними следили, они не делали ничего. Правда, имели многочисленные контакты. У меня предчувствие, что они хотят шарахнуть в конце месяца зарплату завода в Вильжюифе. Тридцать первого будет двойная сумма, из-за отпускных за август.

— А в остальном?

Офицер поморщился.

— Текущие дела. Всякая чепуха. Поганая работенка.

Он намекал на налеты, с которыми возился, заменяя ушедших в отпуск.

— Однако… — добавил он, — это может быть интересно. Речь идет о Жюрассьене.

В глазах Ле Гоффа мелькнула и быстро погасла молния.

Офицер, нагнувшись, читал рапорт, переводя написанное на разговорный язык. Затем резко поднял голову.

— Когда я узнал о пребывании здесь Жюстена Пурселя, именуемого Жюрассьеном, известного налетчика, я посадил ему на хвост группу. Нам необходимо знать, насколько опасен этот человек. Так вот, мы пасли его день и ночь по новой системе.

— Вы считаете, что он что-то готовит? — быстро спросил Ле Гофф, глядя на печатавшего на машинке офицера.

— Здесь — нет, — ответил Сериски, — но где-то в другом месте — возможно. Мы перехватили телефонный разговор между отелем, где остановился Жюрассьен, и баром на улице Жермен Пилон.

— С кем?

— С Туссеном Корсиканцем.

— Который связан с Лондоном?

— Именно. Речь шла как раз о Лондоне, насколько мы поняли. Туссен предлагал Жюрассьену какую-то невероятную операцию. Бесподобную. Мечту любого налетчика. Миллионы.

Беззаботность начальника бригады по борьбе с организованной преступностью окончательно исчезла. Он забеспокоился, вспомнив головокружительное ограбление в Англии.

— В Англии? В таком случае, надо сообщить Ярду.

В поросших рыжеватыми волосами руках Сериски зашуршали бумаги.

— На этот счет у нас нет никаких сведений. Корсиканец не уточнял.

— Продолжать подслушивание!

— Мы его и не прекращали, — уверил офицер. — Может быть, скоро что-нибудь узнаем. Они договорились встретиться в три часа, в номере Жюрассьена. Отель «Пергола», улица Бьевр.

— Надо постараться занять соседний номер! — бросил Ле Гофф.

Сериски изобразил успокаивающую улыбку. Увидев ее, Ле Гофф заметил:

— Насколько я понимаю, все уже сделано?

— Мне удалось занять соседний номер, — объяснил Сериски. — К счастью, он был свободен. Парни из гостиничного отдела сообщили мне номер комнаты Жюрассьена, а я сделал остальное.

— Вы обдумали, как установить подслушивающую аппаратуру?

По радостному огоньку в обычно строгих глазах Сериски Ле Гофф понял, что задал вопрос риторический.

— Ровно в десять к Жюрассьену явятся сантехники проверять батарею отопления. Дирекция в курсе.

— Хорошо, — одобрил Ле Гофф, бросил окурок в форточку и повернулся к собеседнику.

— В отеле будем подслушивать вы и я. Может, стряхнем отпускную лень.

Затем, вновь взглянув на залитые солнечным светом крыши Парижа, добавил:

— Когда я думаю, что коллеги из уголовки, нравов и наркотиков купаются в море, а мы…

За его спиной раздались сдержанные смешки. Парни в бригаде не были глупцами и хорошо знали своего шефа. Ради задержания опасного преступника, ради интересного дела, Ален ле Гофф готов был пожертвовать ежегодной поездкой в свою любимую Бретань. Профессия у него в крови, о делах он думал днем и ночью. Он был одним из самых упрямых охотников за преступниками.

— В любом случае, даже если бы не оказалось рядом свободного номера, мы могли бы их услышать, — сообщил Сериски, вернувшийся к своим бумагам. — Нам тут принесли самый новый микропередатчик. И самый дорогой.

Ле Гофф снова повернулся к подчиненному.

— Значит, подбрасывают нам новинки?

— Ха, ну да! — признал помощник. — Микрофон размером не больше спичечного коробка можно спрятать куда угодно, даже в мебель. А передает он на расстояние, в среднем, пятьсот метров.

— А стоит?

— Шестьсот тысяч старыми, — сообщил Сериски. — Снабженцы позаботились, чтобы я дал расписку. Щедры, но не расточительны.

— Ваши «сантехники» заинтересованы в том, чтобы не потерять его, — заметил Ле Гофф, взяв со стола трость с выкидным лезвием. — Ваша, Сериски?

— Да, патрон. Хочу сравняться с Майской Мухой.

— Желаю вам этого, — ответил Ле Гофф, положив трость на место.

Потом, прежде чем уйти, заметил:

— Будем надеяться, что Жюрассьен не доставит нам столько же забот, сколько Майская Муха.

— Будем надеяться, — вздохнул Сериски, мечтательно разглядывая трость.

Он даже не заметил, что его начальник ушел. В мечтах он уже видел себя на берегу реки, по щиколотку в траве, высокой и влажной, с трубкой в зубах, а в ручье охлаждается бутылка мюскаде.

Номер был вполне комфортабельным, стены оклеены зелеными обоями, мебель из светлого дерева, оборудованная по последнему слову ванная комната. На низком столике рядом со стаканами с пивом и телефоном стоял приемник. Усевшись в кресле, Ле Гофф и его помощники ждали с тем безграничным мрачным терпением, которое характерно для охотников за преступниками. Телефон зазвонил, когда Ле Гофф доставал «голуаз». Он остановился и посмотрел на Сериски. Тот был краток.

— О’кей, — сказал помощник и положил трубку.

Отвечая на немой вопрос начальника, он объяснил:

— Из машины. Туссен оставил свой автомобиль недалеко от гостиницы. Будет здесь через несколько минут.

Его палец указывал на стену, из-за которой не доносилось никаких звуков. Ле Гофф кивнул в знак согласия и зажег спичку. Они вновь замолчали. В их молчании чувствовалась напряженность. Им нечего было сказать друг другу. Люди их профессии говорят мало, они действуют. Через некоторое время в приемнике послышались шумы: звонок в дверь, шаги, звук открывающейся двери. Затем голоса.

— …ет, Туссен. Мы не виделись целую вечность.

— С Клерво, кажется, — заметил другой, с поющим акцентом, тогда как в голосе первого слышались нотки деревенского говора. — Четыре года.

— Точно, — сказал первый, как поняли полицейские, Жюрассьен.

Они не могли спутать акценты. Если слушая корсиканца представлялись аперитив, игра в шары, солнце, то голос Жюрассьена вызывал ассоциации с суровым климатом, мощью гор, тяжестью шагов на снегу и неутомимостью.

— Я решил, что лучше прийти сюда и все тебе объяснить, — сказал корсиканец. — Невероятное дело. Обалденное!

Ле Гофф осторожно подстроил приемник, потому что к звуку примешивался посторонний шум. Голоса зазвучали четче. Как будто бандиты сидели рядом с полицейскими за кружкой пива.

— Я тебя слушаю, — произнес Жюрассьен.

Он, должно быть, сел в кресло, потому что послышался скрип сиденья.

— Так вот, — взял слово корсиканец. — Речь идет о работе в Чехословакии. В Праге.

— Ты шутишь?

Судя по восклицанию Жюрассьена, новость ошеломила не только полицейских.

— Ничуть, — ответил корсиканец. — Ты можешь поиметь пятьсот миллионов старыми. А может, в два раза больше.

— Шутишь?!

Удивление Жюрассьена росло — такие невероятные цифры…

— Да, да, может, и в два раза больше, — подтвердил корсиканец, — они дали мне понять…

— Кто?

— Ростбифы[1]. Это они затевают дело.

— Я их знаю?

— Нет, не думаю. В любом случае, я не могу тебе ничего больше сказать, пока не услышу «да».

— Я не могу сказать «да» неизвестно кому, — ответил другой. — Не хочу пачкаться, не зная, на кого и с кем я работаю. Тем более в этой дыре — Праге.

— Мне разрешили назвать тебе одно имя. Ты его знаешь — Тубек.

— Чех? Тот, у которого я был вышибалой в клубе в Лондоне, когда был в бегах? Сказать по правде, я его видел только издали! Он меня не знает.

— В любом случае он будет там, — сказал корсиканец. — Он все и задумал. Он слинял после того, как замочил одного легавого. Янки.

— Тут у нас ходили слухи, что его хотели пришить в Париже, — недоверчиво произнес Жюрассьен. — Ты в курсе?

В приемнике, к которому полицейские наклонились так, что чуть не соприкасались головами, послышался циничный смех.

— Я-то? В курсе, — объяснил Туссен. — Я знаю тех, кто там работал.

— И промазали! Стрелки хреновы! Новое поколение, готов поспорить…

— Не все же могут стрелять, как ты: быстро и метко! — хохотнул корсиканец.

— Можно узнать, почему его хотели прикончить?

— Он наколол английских гангстеров.

— И опять у них в доверии? — удивился Жюрассьен. — Чокнутые.

В приемнике ясно послышался щелчок зажигалки. Поющий голос объяснил:

— Да. Его простили в обмен на это дело. Такое оно крупное.

— А почему зовут меня? У них там, в Лондоне, есть отличные налетчики!

В его удивлении проскальзывали нотки свойственного горцам недоверия, выработавшегося за многие поколения у крестьян, привыкших защищать свои земли.

— Налетчики есть, альпинистов нет, — уточнил корсиканец. — Кроме того, ты служил в горно-стрелковых частях и, кажется, водил вертолет. Им это тоже подходит.

— Точно, — подтвердил Жюрассьен.

Он заинтересовался делом. И не только он. Полицейские дрожали от нетерпения.

— Если ты согласен, — продолжал корсиканец, — дашь мне фотокарточки на документы. Я сделаю паспорт для Праги. Но решай сразу. Это срочно.

Установившуюся тишину нарушало только сопение обоих бандитов. Наклонившиеся над приемником полицейские, затаившись, ждали. Наконец горец произнес:

— Я согласен. Объясни.

Приемник содрогнулся от вздоха облегчения. Судя по силе этого звука, корсиканец, в случае успеха миссии, получал приличную сумму.

— Все просто, — произнес он. — Я принесу тебе бумаги, и 22 июля ты отправишься в Прагу. Там, на месте, они войдут с тобой в контакт. Усек?

— Усек. Но пока я буду ждать, надо бы…

В приемнике опять послышался циничный смешок.

— Все предусмотрено. Вот миллион старыми, чтобы скрасить тебе ожидание.

Полицейские ясно услышали шлепок упавшей на стол пачки купюр.

— Теперь я обрываюсь, — сказал тот же голос. — В паспорте ты будешь называться Жюстен Парфэ. Ты не против? Они сочли это остроумным. И я тоже, — добавил он, смеясь от чистого сердца.

— У них полно юмора, — невозмутимо ответил Жюрассьен. — Возьми мои фотографии. А оружие? Они достанут?

— Они сделают все как надо. Ни о чем не беспокойся. Ну, чао!..

Коротким движением Ле Гофф выключил приемник и показал на телефон:

— Скорее, Сериски. В первую очередь свяжись с группой в машине. Пусть они возьмут корсиканца, когда он будет выходить. Но без шума. А мы…

Он не договорил, чтобы не мешать своему помощнику выполнять приказ.

— Красный — центру. Красный — центру.

Щелчок. После короткого ожидания:

— Предупредите Синего. Он может брать объект. Конец. Подтвердите прием.

Едва он положил трубку на рычаг, как Ле Гофф снова включил приемник, чтобы послушать, что происходит в соседней комнате. Хлопнула дверь, потом скрипнул матрас. Должно быть, Жюрассьен лег на кровать. Лоб Ле Гоффа прорезала морщина. Сериски ждал его приказов.

— Надо сообщить Ярду и Интерполу, — заявил наконец начальник бригады. — Тубек нас не касается. Этим грабежом в Праге займется Интерпол. Они сообщат туда, и Тубека возьмут. А Лондон займется организаторами.

— А мы — корсиканцем и Жюрассьеном?

— А мы — корсиканцем и Жюрассьеном, — с сожалением повторил Ле Гофф, снимая трубку телефона. — Я знаю, о чем вы подумали, Сериски. Было бы здорово, если бы мы смогли довести дело до конца и взять их всех с поличным, но, увы… Прага — не Париж.

Он набрал номер и произнес:

— Уголовную полицию. Соедините меня с директором.

Закрыв рукой микрофон трубки, заметил:

— К счастью, он еще не уехал в отпуск. Хочу поставить его в известность, прежде чем связаться с Ярдом. Он решит.

Затем, не отводя глаз от приемника, из которого доносился храп, и прижимая к уху трубку, он закурил «голуаз» и закашлялся.

 

[1]Презрительная кличка англичан.

Оглавление