Сердитая стихия

В 1824 году, в день 7 ноября, хотя тогда и не «красный день календаря», красные флаги взвились «над омраченным Петроградом». Это был знак опасности, к которому вскоре добавились флаги белые — знак беды. Уже накануне

Нева металась, как больной

В своей постеле беспокойной,



а утром…

Граф Варфоломей Васильевич Толстой, сенатор, «имел… привычку просыпаться всегда очень поздно. Так было и 7 ноября. Встав с постели гораздо за полдень, подходит он к окну (жил он на Большой Морской)… и странным голосом зовёт к себе камердинера, велит смотреть на улицу и сказать, что тот видит на ней. «Граф Милорадович изволит разъезжать на двенадцативёсельном катере», — отвечает слуга. — «Как на катере?» — «Так-с, ваше сиятельство: в городе страшное наводнение». Тут Толстой перекрестился и сказал: «Ну, слава богу, что так; а то я думал, что на меня дурь нашла»140.

Военный комендант Петербурга граф М. А. Милорадович был одним из тех деятельных «генералов-спасателей», которых позже увековечил Пушкин в «петербургской повести» «Медный всадник»:

…Стояли стогны озерами,

И в них широкими реками

Вливались улицы.

Дворец Казался островом печальным.

Царь молвил — из конца в конец,

По ближним улицам и дальним

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.



Вторым генералом, как удостоверяет и сам поэт в примечании к этой строфе, был A. X. Бенкендорф.

В тот день он исполнял обязанности дежурного генерал-адъютанта при императоре. Александр I наблюдал за разгулом стихии из окон Зимнего дворца, о стены которого волны бились с такой силой, что брызги долетали до второго этажа. Часовых вокруг дворца сняли с караулов, в последний момент, «спохватившись», когда они уже стояли в воде — никто не покинул пост без приказа. Флигель-адъютант полковник Герман, которого государь направил вывести суда Гвардейского экипажа на помощь пострадавшим, выехавший из дворца в курьерской тележке, вскоре вынужден был её бросить и пересесть на лошадь, а добрался до места назначения уже на лодке. Добрался — и выяснил, что вся флотилия уже «разоружена» к зиме и к тому же замурована в Адмиралтействе штабелями принесённых рекой дров.

Тем временем Дворцовая площадь стала бурным «дворцовым озером» с гигантским водоворотом посредине. С крыши недостроенного здания Главного штаба в него летели железные листы кровли, скрученные ветром, словно бумага.

«Среди порывов бури видимы были несущиеся по Неве суда, на коих люди молили с распростёртыми руками о спасении. Его величество, желав подать тем несчастным руку помощи, высочайше повелеть соизволил генералу Бенкендорфу послать 18-ти вёсельный катер Гвардейского экипажа, бывающий всегда на дежурстве близь дворца, для спасения утопавших. Генерал сей, внемля гласу усердия и неустрашимости, для поощрения морской команды, подвергавшейся явной опасности, сам перешёл чрез набережную, где вода доходила ему до плеч, сел не без труда в катер, которым командовал мичман Гвардейского экипажа Беляев, и в опаснейшем плавании, продолжавшемся до трёх часов ночи, имел счастие спасти многих людей от явной смерти»141.

Подробности этого непростого плавания по взбунтовавшейся Неве сохранились и в мемуарах Бенкендорфа142, и в воспоминаниях мичмана Петра Беляева (записанных его братом Александром143). Созданные столь непохожими людьми и в разное время (Бенкендорфом — не позднее сороковых годов, Беляевым — не раньше пятидесятых), они без всякого сговора передают подробности с удивительным сходством, разнясь только в некоторых деталях, слегка подретушированных памятью писавших. Такое нечастое совпадение представляет аргумент в пользу достоверности работы обоих мемуаристов, причём не только в описании сцен наводнения. Эти переплетающиеся монологи участников спасательной операции позволяют приблизиться к недостижимой, но желанной истине, дают возможность представить, «как оно было на самом деле».

…Рёв ветра заглушал не только крики людей, но и пушечные выстрелы, извещавшие об опасности. Из окон Зимнего было видно, как сорвались с канатов гигантские сенные барки, пришвартованные у Академии художеств, и ветер погнал их вверх по Неве, прямо на наплавной Исаакиевский (Большой) мост. Мост и так еле держался на месте, выгнувшись под напором прибывающей воды, а тут к нему неслась дюжина больших судов, разогнанных силой урагана. Ветер не давал возможности услышать, с каким лязгом и грохотом ударили барки по державшим мост баржам и натянутому до предела настилу, но из дворца было хорошо видно, что и мост, и барки превратились в обломки, а на одной из уже полузатопленных барок находятся люди. Барку эту, вместе с другими, несло к Зимнему дворцу, и император Александр послал своего лакея передать приказ дежурной команде гвардейских моряков: взять катер и спасти несчастных. Почти сразу следом был отправлен и зашедший в комнату императора генерал-адъютант Бенкендорф — «чтобы ободрить офицера и ускорить выход катера». Бенкендорф побежал к морякам, «перепрыгивая через четыре ступеньки» парадной лестницы, а когда спустился, увидел, что мичман, ещё очень юный, и его моряки не могут решиться пойти вброд до катера. «Император смотрит на вас!» — то ли пристыдил, то ли воодушевил моряков Бенкендорф. (Александр Беляев высказался лаконичнее: «…государь… послал генерал-адъютанта Бенкендорфа… приказать катеру снять этих несчастных. Генерал передал приказание брату моему, командиру катера»). После этого Бенкендорф, как настоящий боевой генерал, поступил по принципу «делай как я», бросившись к катеру, как он вспоминает, первым.

Александр Беляев пишет, что его брат, «сев на казачью лошадь, располагал подъехать к катеру, так как у дворца вода была уже выше пояса; но когда он увидел, что генерал тоже располагает направиться к катеру, то соскочил в воду и они оба по пояс в воде, страшно холодной, достигли катера и взошли на него».

Ещё один очевидец событий, писатель В. А. Соллогуб, наблюдал происходящее со стороны: «Мы бросились к окнам на Неву и увидели страшное зрелище. Перед ожесточённым натиском бури неслись в туманном коловороте разваливавшиеся барки с сеном… Барки разламывались в куски, и мы ясно видели, как посреди крушения какие-то тени стояли на коленях и поднимали руки к небу. И, видя это, мы тоже почувствовали ужас, и тоже стали на колена, и тоже начали молиться. Спасение казалось невозможным. Вдруг слева, по направлению от дворца к погибавшим, показались два рассекающих воду казённых катера. У кормы первого сидел окутанный в серую шинель генерал (генерал-адъютант граф Бенкендорф). Спасение посылал государь»144.

Буря подхватила катер и вместе с обломками понесла вверх по Неве, где он и настиг барку («напротив Мраморного дворца» — уточняет Бенкендорф). Люди были «без особого труда» сняты со своего убогого ковчега, но вернуться назад, к Зимнему, не было никакой возможности. Ветер ежеминутно грозил опрокинуть сильно раскачивавшееся судно, а мимо со скоростью летящей стрелы проносились барки, корабли, даже смытые с берегов избы, и генералу казалось, что любое столкновение может стать роковым.

«Навались!» — кричал Беляев, но восемнадцать силачей-гребцов не могли сдвинуть катер ни на шаг. Когда же от их усердия сломалось несколько вёсел, было решено отдаться стихии и двинуться вверх по Неве. «Брат доложил генералу, — рассказывает Александр Беляев, — что вниз они уже плыть не могут, а надо поворотить по ветру и, где будут погибающие, то подать им помощь. Генерал должен был согласиться с этим доводом, несмотря на то, что был в одном мундире, так же, как и брат, и что они промокли до мозга костей». «Мы окоченели от холода, — соглашается Бенкендорф, — …и я отдал приказ повернуть по ветру».

Катер понесло по загромождённой обломками «главной улице Петербурга», и вскоре он был на месте второго наплавного моста — Троицкого. Столкновения удалось избежать, потому что самого моста уже не было, причём несколько державших его барж запутались в деревьях Летнего сада.

Вскоре Бенкендорф принял решение свернуть в Малую Неву, где было поспокойнее и катер мог избрать «портом» двор какого-нибудь двухэтажного дома.

«Они решились дать отдохнуть от чрезмерных усилий матросам и дать обсушиться как себе, так и им, потому что одежда их была так мокра, что как будто только сейчас были они вытащены из глубины, — дополняет Беляев. — Брызги валов, беспрестанно вершинами своими поддававших в катер и обливавших людей с головы до ног, не давали возможности даже бурному ветру хоть сколько-нибудь просушить их».

Вскоре катер вплыл в ворота одного из дворов близ Самсоньевского моста. Увы, единственный вход в дом был недоступен, а жильцы верхних этажей сквозь окна демонстрировали какие-то невнятные жесты, принятые Бенкендорфом за отказ впустить моряков (позже выяснилось, что жильцы просто пытались объяснить, что не имеют возможности спуститься вниз и открыть входную дверь). Генерал, страдавший от холода, приказал («разрешил», уточняет Беляев) выбить одно из окон. «Толстую доску, называемую сходней, которая кладётся с катера на берег для входа, несколько раз раскачали матросы и так сильно ударили ею в окно, что обе рамы с треском вылетели в комнату». Недоразумение разъяснилось, и радушное семейство Огарёвых («сколько помнится» Беляеву) приняло борцов со стихией с большим участием. В тёплой комнате команда немного обсушилась у огня, и Бенкендорф, по его словам, «приказал матросам выпить водки».

Долго отдыхать не пришлось. Поинтересовавшись, где жильцы нижнего этажа, Бенкендорф узнал, что они с утра отправились на склады спасать свой товар — кожи, бывшие единственным их достоянием, а склады теперь затоплены. Катер помчался к этим складам («Сальному буяну», уточняет Беляев) и вывез домой ещё шесть человек, уже решивших, что они доживают последние мгновения своей жизни.

Только теперь спасённые и матросы смогли отогреться у кухонного очага. Хозяева раздали чай с ромом. Мичман и генерал переоделись в сухое бельё, любезно предоставленное хозяевами, и, облачившись в халаты, принялись наблюдать в просторное окно за неугомонной Невой.

Бенкендорф признавался, что только тогда, в тепле и безопасности, он осознал всю серьёзность обрушившейся на Петербург беды. Среди пенных валов виднелись головы лошадей и коров, неслись и исчезали мебель и обломки домов, даже кладбищенские кресты, вывороченные из могил. Не было на реке только спасательных судов — ни одного.

Позже Бенкендорф узнал, что обеспокоенный Александр послал единственную уцелевшую сенатскую шлюпку искать своего генерал-адъютанта, но она не возвратилась. Тогда, уже глубокой ночью, император перед тем как лечь спать, приказал разбудить его немедленно, как только вернётся Бенкендорф… Если вернётся…

Возвращение оказалось невозможным: хотя к третьему часу дня уровень воды стал спадать, ветер с моря был силён, а число обломков, в том числе опасных для катера размеров, велико. Стараясь честно исполнить свой долг, экипаж Беляева пробовал выгрести в сторону Зимнего дворца, но после часа бесплодных попыток ввиду наступавших сумерек вернулся к гостеприимным Огарёвым.

Ожидая, когда стихнет ураганный ветер, Бенкендорф размышлял о том, каково императору, правителю гигантской империи и победителю Наполеона, человеку с «прекрасной душой», осознавать, что всей его неограниченной власти недостаточно для того, чтобы спасти город и подданных от неукротимой природной стихии…

Ветер утих только к трём часам ночи. Возвращение катера во дворец представляло полный контраст с недавней безумной гонкой. Плеск вёсел единственного на всей реке судна только подчеркивал необычную тишину. На воде качались обломки, будто после гигантского кораблекрушения. Улицы были темны и пустынны, и оттого сам город казался всеми покинутой руиной.

Бенкендорф просил не будить недавно уснувшего государя ради его скромной персоны (скорее всего, ему и самому безумно хотелось спать). Однако уже в шесть утра он первым докладывал Александру о событиях минувшего дня. Тот ещё не получил официальных рапортов и спешил узнать от Александра Христофоровича максимум подробностей: и о его опасном приключении, и о виденных им разрушениях. Во время разговора император воскликнул: «Я всегда вас любил, но теперь я люблю вас всем сердцем!» Такую фразу невозможно забыть. Для Бенкендорфа она была ценнее, чем та бриллиантовая табакерка с царским портретом, которая была послана генерал-адъютанту, едва тот вышел из кабинета. К табакерке было приложено 50 тысяч рублей. Беляев дополняет, что, по слухам, Бенкендорфу был также прощён «какой-то значительный казённый долг».

Самое время добавить, что в разговоре с государем Бенкендорф не забыл с похвалою отозваться «о мужестве и распорядительности» мичмана Беляева. Тотчас же Александр распорядился наградить моряка орденом Святого Владимира 4-й степени. Как записал Александр Беляев, его брат, восемнадцатилетний юноша, «никак не хотел надеть крест, отговариваясь, без сомнения, от искреннего сердца, что ничего не сделал достойного такой награды, но генерал сказал: “Не ваше дело, молодой человек, рассуждать, когда государю угодно вас наградить”». Матросы катера получили тысячу рублей — гигантскую сумму!

То, какие метаморфозы претерпевают истории прошлого, проходя через «испорченный телефон» устных воспоминаний, невольно продемонстрировал издатель «Русского архива» П. И. Бартенев, пересказавший историю Беляева и Бенкендорфа (в примечаниях к воспоминаниям декабриста Лорера) с довольно сильными искажениями. По Бартеневу, произошло следующее (курсивом выделены «художественные» дополнения):

«Пётр Петрович (Беляев. — Д. О.) командовал дежурным катером у дворца. Государь увидел из окна несущуюся по волнам избу, на крыше которой человек, обезумевший от страха, умолял о помощи. Бенкендорф, находясь на дежурстве при государе, вызвался спасти несчастного, бросился к катеру. Отчаливши от берега, он вскоре увидел опасность, какой подвергался посреди бушующих волн и стремительных порывов ветра, засуетился, вздумал указывать гребцам, как действовать, укоряя их при этом в незнании дела. Беляев, управляющий рулём и сознавая всю ответственность, на нём лежащую, сказал ему: “В[аше] превосходительство, прошу вас людей не смущать, я здесь один командующий, они одного меня должны слушать”. Несколько часов они боролись с волнами, пока настигли избу, успели с великою опасностию причалить к ней (у Бенкендорфа — «без особого труда». — Д. О.) и спасли погибавшего. Пришлось им ночевать на Выборгской стороне, куда помчала их буря. На другой день Бенкендорф, докладывая государю о приключениях своего морского похождения, отозвался с таким сочувствием о хладнокровии и бесстрашии 18-летнего мичмана, что государь пожаловал сему последнему Владимирский крест. Бенкендорф признавал себя обязанным ему своим спасением, и когда в первый раз увидел его в крепости — “Как? вы тут же, спаситель мой?” — сказал он ему с соболезнованием»145.

Героический эпизод в таком пересказе кажется несуразным: император рискует жизнью двадцати человек, чтобы «с великою опасностию» спасти одного; кавалерийский генерал указывает матросам, как надо грести, а его самого учит командовать восемнадцатилетний мичман, за что получает от щепетильного в делах субординации Бенкендорфа не выволочку, а звание «спасителя»…

Но что же ждало двух наших героев по возвращении? Оказалось, что стихия как смогла отыгралась и на мичмане, и на генерале. Когда после службы братья Беляевы пришли домой, в квартире их царило страшное разорение: «Мебель, платье, бельё — всё было почти уничтожено», — поскольку в этом районе (у Калинкина моста) вода стояла выше человеческого роста. Фортепьяно товарища Беляевых, Бодиско, «плавало в комнате со всем тем, что на нём стояло». При этом флотские офицеры «посовестились записаться в список пострадавших от наводнения, которым поведено было выдать пособие»; они решили, что куда больше «было несчастных, которые более… нуждались в пособии от казны».

Бенкендорф, вернувшись к себе, также обнаружил «полный беспорядок»: сараи были разбиты, комнаты первого этажа опустошены, да и состояние второго изменилось не в лучшую сторону: жена приказала загнать наверх генеральских лошадей, чтобы они не утонули. Это было обычным в тот день способом спасти несчастных животных; на набережной Мойки поэт Александр Бестужев загонял на второй этаж испуганную корову, принадлежавшую поэту Кондратию Рылееву…

Постепенно стали приходить известия об итогах бедствия. Некоторые подробности казались комичными: первый в России пароход Бёрда, курсировавший между Петербургом и Кронштадтом, красовался посреди Царицына луга, улицы Васильевского острова были перегорожены принесёнными потоком избами и сараями, а в кадетский корпус «въехала» баржа с сеном…

Но куда больше было печальных известий. Погибло несколько сотен человек. Намного больше людей просто остались без крова накануне зимы: половина домов в городе пострадала от наводнения, а 462 было разрушено совсем. Утонуло несколько тысяч голов скота. Было унесено несметное количество необходимых для отопления дров, размыты склады с припасами: множество мешков с крупами и овсом безнадёжно испорчено; убыль соли и сахара насчитывала сотни тысяч пудов. Рапортовали также о бесследном исчезновении хлебного вина на полмиллиона рублей.

Город облетела трагическая история, случившаяся на казённом чугунолитейном заводе близ Екатерингофа, стоявшем на самом взморье. Казармы рабочих были слишком ветхими и невысокими, чтобы стать надёжным убежищем. Люди забирались на крыши, но строения одно за другим сносило в море. «Они наблюдали, как вместе с водой к ним приближается смерть», — горестно отметил Бенкендорф. На одном этом заводе утонули 148 человек.

Днём 8 ноября император продиктовал приказ:

«Для подания деятельных пособий для потерпевших от 7 ноября и по случаю истребления мостов и затруднения в сообщениях между частями города под начальство санкт-петербургского военного генерал-губернатора графа Милорадовича назначаются временными военными губернаторами: на Васильевский остров генерал-адъютант Бенкендорф, на Петербургскую сторону генерал-адъютант граф Комаровский, на Выборгскую сторону генерал-адъютант Депрерадович»146.

Вскоре царь (на глазах — слёзы сочувствия к пострадавшим горожанам) собрал назначенных губернаторов, объявил им краткие инструкции и немедленно направил к министру финансов — каждому выдавалось на руки по 100 тысяч рублей «на первый случай».

Должность была тяжёлой, но почётной. Недаром много позже Бенкендорф, просматривая свой послужной список, вписал карандашом отметку о пребывании на этом посту147.

Новое назначение, возможно, напомнило ему уже давнее комендантство в разорённой Москве. На него возлагались похожие обязанности: помогать пострадавшим, устраивать бездомных, кормить голодных, организовывать раздачу дров, муки, а также вывоз утонувшего скота.

Васильевский остров был одной из наиболее пострадавших частей города. По дороге «на место назначения» Бенкендорф увидел десятки домов, полностью разрушенных, и ещё больше — перенесённых водой и перегородивших улицы вперемежку с осевшими на суше кораблями и лодками. Кладбища были размыты, все кресты унесены (несколько нашли даже в Летнем саду), гробы оказались на поверхности, а некоторые даже были перенесены волнами «на невероятное расстояние». «На каждом шагу», во дворах и под обломками, находили утопленников. Хотя по официальным данным погибло около пятисот человек, Бенкендорф пишет, что только на Васильевском острове извлекли из-под развалин «сто дюжин» утопленников. Это подтверждает высказанное позже предположение, что официальные данные были сильно занижены148.

Следующим утром на Васильевский остров прибыл Александр I. Бенкендорф писал, что в те дни одно его появление утешало и ободряло петербуржцев. Император лично беседовал с обездоленными, немедленно отдавал повеления о помощи, со слезами на глазах входил в церковь, наполненную рыданиями: одновременно шло отпевание десятков погибших.

О том же писал Беляев: «Государь сам ездил по всем наводнённым местам, утешал пострадавших, обещая им помощь, и поистине уподобился ангелу-утешителю… Когда он увидел моего брата с командою матросов на работах, он с улыбкою спросил, сейчас же узнав его: “А почему ты без креста?” Брат, растерявшись от неожиданной встречи и вопроса, отвечал: “Не успел надеть, Ваше Величество!”».

В разговоре с Бенкендорфом царь подтвердил неограниченные полномочия генерала на вверенном ему Васильевском острове. «Я рассчитываю на ваше доброе сердце, — сказал император. — Сделайте всё, что в ваших силах».

Теперь, в век средств массовой дезинформации, трудно понять, что в ту эпоху одни только искренние слова императора способны были добавить энергии и удвоить старания людей. Бенкендорф решил опираться не столько на полицейские власти и Финляндский полк, в казармах которого расположил свой штаб, сколько на население района. Он созвал местных купцов и вместе с ними выработал план первоочередных мероприятий. Просторное здание Биржи было обращено в приют для бездомных, в котором несчастных могли снабдить едой и одеждой, более того — материалами для занятия ремеслом. Каждый домовладелец, если дом его уцелел, был обязан на некоторое время приютить и кормить нескольких бездомных. Несколько офицеров были назначены для руководства починкой и строительством зданий и мостов. Все врачи получили распоряжение лечить бедняков своего квартала бесплатно. Также безденежно аптекари должны были отпускать лекарства по рецептам — Бенкендорф обещал сам расплачиваться в конце месяца. В каждом квартале была организована выдача хлеба, а в трёх местах острова создавались пункты раздачи пищи со столами в общей сложности более чем на 800 человек. Поскольку почти сразу после наводнения резко похолодало (до минус 10 градусов), было дано распоряжение в течение суток обеспечить всех нуждающихся тёплой одеждой и бельём. Семьям с детьми было передано более трехсот коров.

Некоторые подробности деятельности Александра Христофоровича в качестве военного коменданта Васильевского острова сохранились в воспоминаниях Дмитрия Завалишина. Небеспристрастный мемуарист был чуть ли не единственным из декабристов, неприязненно относившимся к Бенкендорфу; но его на первый взгляд «обличительная история» скорее подтверждает справедливость, нежели «неразумность» Александра Христофоровича.

«…B части города, подвергшейся наводнению, были мыслящие, имевшие особенный дар выискивать таких людей себе в помощники, которые брались за дело явно с корыстными целями, рассчитывая на невежество и невнимательность главных распорядителей, наблюдавших за всеми поверхностно. Таким образом, из Васильевского острова генерал-адъютант Бенкендорф взял в правители дел себе отъявленного плута, который довёл раздачу пособий до таких вопиющих несправедливостей, что несколько человек почётных обывателей решились обличить и остановить зло, указав Бенкендорфу, что делается его именем. Бенкендорф по обычным у подобных людей… замашкам, вздумал было принять с угрозами пришедшую к нему депутацию. “Что это? Бунт?” — закричал он.

“Не думайте нас застращать, — отвечали пришедшие, — мы всё-таки, по крайней мере, вас считали за человека благомыслящего и надеялись, что вы будете нам благодарны, что мы открыли вам глаза, как негодяй употребляет во зло данное ему вами полномочие. Если же вы хотите прикрывать его, то подадите повод думать, что вы с ним заодно, а стало быть, сами в свою очередь употребляете во зло данное вам государем полномочие. Поэтому мы объявляем вам, что если вы не смените негодяя, то мы сей же час отсюда идём к государю прямо, а доказательства у нас в руках”.

Бенкендорф испугался и, видя, что делать было нечего, сменил мошенника»149.

Справедливо ли мнение Завалишина об «испуге» Бенкендорфа, установить теперь нет возможности. Но в том, что для правильных действий верховной власти необходима прямая и откровенная информация с мест, наш герой наверняка лишний раз убедился, а плута отстранил.

В конце ноября пришло письмо от сестры Доротеи из Лондона. Из него стало ясно, что петербургское наводнение попало на первые полосы европейских газет и вместе с ним — имя Бенкендорфа, как одного из героев дня. Княгиня Ливен писала своему «большому маленькому братику»: «Твоё имя у всех на устах, и я очень горжусь славой, обретённой тобой во время этого трагического происшествия… Мой муж также потрясён твоим храбрым поступком… Мы сильно тронуты и воодушевлены… и с нескрываемой гордостью читаем твоё имя во всех европейских газетах»150.

…А город меж тем строился, поднимался, будто оправлялся от болезни. Бенкендорф видел, как в три месяца были восстановлены дома, мосты и заборы, «а слёзы осушены».

Оглавление