А срам живые имут…

Yandex.Browser [CPI, Android] RU UA BY UZ KZ

Ярослав ждал обещанной дружины императора и даже послал навстречу ей лазутчиков с наказом: «Пусть скрытно подойдут к полякам сзади и ударят, а я уже отсюда нападу».

Все складывалось почти как у Любеча — неприятелей разделяла река, и дело было лишь за немцами.

О том, что император и не собирается идти к нему на помощь, он и мысли не допускал. Раз принял подарок, раз назначил срок, значит, должен прийти, если не сам, то прислать с воеводой.

Но проходил день, другой, а о немцах ничего не было слышно. Мало того, одного из лазутчиков поляки поймали и, выведя к реке, на глазах у киевлян засунули в мешок и кинули в воду.

— Эй! — кричали весело. — Ловите своего!

— Скоро вам всем то ж будет.

Срамословили друг друга противники самыми непотребными словами, как только у них языки не отсыхали от этого словоблудия. Но нападать первым никто не решался, хотя на словах друг дружке обещали и «издохнуть», и «лопнуть», «разорваться», «утонуть в дерьме», ну, конечно, и родимого бога не забывали: «Каб Пярун вас треснув!»

Дернула однажды нелегкая самого Болеслава подъехать на своем Велесе к самой реке. И оказавшийся в это время на другом берегу Будый закричал:

— Эй, пшек пузатый, давай сюды, мы те брюхо-то палкой проткнем.

Ежели кто из мизинных мог бы стерпеть такое, а то и более срамное, но не князь Болеслав с его честолюбием и самомнением. А Будый не унимался:

— Что, брюхатый, в порты наложил? А? Так спустись, спустись к речке, отмой, а то провоняешься.

— Нет, — молвил Болеслав, обернувшись к своим милостникам. — Может, вам все равно, как меня позорят. Но я терпеть не намерен.

— Ну, давай, давай, трусло несчастное, — подзадоривал Будый.

— Вперед, Велес, — сказал Болеслав и направил коня в воду.

Будый смолк, а потом, увидев, как следом за князем ринулись в воду и другие воины, побежал в лагерь, вопя:

— Поля-я-я-ки-и-и!

Из такого его крика вполне можно было заключить, что у самого Будыя в портках нехороший дух появился.

Тревога, поднятая воеводой, застала киевлян врасплох, они как раз только разложились у костров, сняв с них котлы и собираясь кашу со шкварками есть. И вот тебе сполох! Вместо ложек надо за копья и мечи хвататься.

А поляки уже вот они — выскакивают из реки вершними с саблями наголо. Болеслав, выскочив на берег, старался не упускать из виду срамослова, оскорбившего его. Beлес мчался по разворошенному, словно муравейник, лагерю. Болеслав длинным своим мечом успевал доставать по обе стороны. Кем-то пущенная ему встречь сулица угодила в наплечье и застряла там меж пластин, но тела не достала. Несколько стрел отскочили со звоном от нагрудных пластин бахтерца.

У киевлян кони оказались в поле, и им пришлось вступить в бой пешими. Лишь у коновязи рядом с княжеским шатром было несколько коней под седлами.

И для Ярослава Владимировича нападение врага посреди дня оказалось неожиданным. Заслыша шум и крики, он вместе с Эймундом выбежал из шатра: на них летел с выпученными глазами Будый.

— Напали поляки! — орал он.

— Подымай своих, дурак, — приказал Ярослав и обернулся к варягу: — Эймунд, где твои головорезы?

— В лес унесло по малину.

— Гони за ними! Да живо же!

Эймунд вскочил на коня, помчался к лесу. Ярослав сел на своего, гридни-телохранители тоже прыгали в седло.

Сеча шла почти по всему лагерю, киевляне отходили, и Ярослав понял, что и с ним происходит то же, что случилось под Любечем со Святополком. Он не знал, кому отдавать приказания, потому как возле не было ни воеводы, ни тысяцкого. Будый исчез столь же внезапно, как и появился. Но если Ярослав потерял его из виду, то Болеслав почти ни на мгновение не упускал из поля зрения остроконечный шишак срамослова и упорно пробивался к нему.

Шипела опрокинутая из котлов каша, звенело, скрежетало оружие в руках дерущихся, где-то истошно кричал раненный в живот, храпели озверевшие, испуганные кони, матерились, хрипели, сцепившись в рукопашной, бойцы.

Увидев недалеко от себя Святополка, Болеслав крикнул ему:

— Вели печегенам отогнать их коней. Скорей! Не давать им садиться в седла!

Для Святополка это было лучшее, что можно было придумать в его положении. У него никак не поднимался меч на киевлян, ему казалось, что он всех их знает, что в прошлом году под Любечем они, именно они, защищали его от новгородцев, наседавших со всех сторон. Как же рубить своих?

И если кто-то наскакивал на него, он старался лишь отбиться от наскока, крича при этом:

— Ты что, дурень, не узнаешь?

Некоторые узнавали: «О, князь!» — и отскакивали, убегали прочь. И он не гнался за ними. А получив приказ от Болеслава скакать к печенегам, даже обрадовался.

Болеслав же, словно коршун, наметивший жертву, пробивался к Будыю: «Нет, милый, от меня уж не уйдешь. Я те покажу, поганец, шпека пузатого, ты у меня повертишься на вертеле».

Бедный Будый уже понял, за кем гонится эта пузатая туша, он, словно заяц, метался по полю, стараясь исчезнуть, раствориться среди дерущихся. Даже сбросил с себя свое желтое корзно, полагая, что именно оно выделяет его среди других. Однако преследователь не потерял из виду его блестящий шлем с шишаком. Но если б Будый даже догадался, что именно шлем выдает его, он бы вряд ли осмелился его скинуть, так как он вполне защищал его непутевую голову и уже трижды выдержал удары, свалившиеся на воеводу.

Ярослав в сопровождении своих гридней носился из края в край поля, пытаясь хоть как-то ободрить свое расстроенное войско. Увы. это ему плохо удавалось. В одном месте его едва не захватили в плен поляки, и гридни с большим трудом отбили великого князя.

— Надо уходить, князь, — посоветовал один из них.

— Ты что? С ума сошел?! — закричал Ярослав, чувствуя, что сам начинает сходить с ума.

«Сволочь император, чтоб ему подавиться той шубой. Лучше б не обещал, я б не надеялся», — думал князь, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь слез и рвущиеся наружу рыдания сотрясают грудь.

— Гад. Сволочь. Гад, — бормотал он и только сам же и понимал, к кому это относится.

Будый, поняв наконец, что нигде на поле укрыться не сможет от преследователя, решил спрятаться в кустах, оставив поле брани. Но тут-то, на открытом пространстве, его и настиг неумолимый Болеслав. Первым ударом Болеслав сбил с Будыя шлем, едва не оторвав ему вместе с ним голову. Хорошо, что подопревшая кожаная застежка оборвалась, и шлем со звоном покатился на землю. Будь застежка покрепче, вместе со шлемом могла бы и голова оторваться, настолько сильным был удар.

Увидев меж обнажившихся лохматых седин лысину, Болеслав не стал наносить последний, смертельный удар. Нет, не жалость остановила его и не великодушие к поверженному врагу, а гордость, не позволявшая в единоборстве воспользоваться своим преимуществом. И кроме того, ему захотелось увидеть лицо оскорбителя.

— Стой, срамец, — крикнул Болеслав, соскакивая с коня. — Я хочу видеть, как проткнешь ты мне брюхо. Ну!

— Прости, князь, — залепетал было Будый, но Болеслав оборвал его:

— Обнажай меч, засранец!

И чтоб уж быть во всем на равных, князь снял шлем и водрузил его на высокую луку седла. Выдернул сулицу из наплечья, отбросил.

— Деремся! Ну! — рявкнул так, что Будый вздрогнул.

Будый вынул меч. Взвизгнула сталь сошедшихся клинков. С первых же ударов воевода понял, что князь намного искуснее его и если не убил сразу, то лишь потому, что захотел поиздеваться над ним.

— Убивай, что ли, — просипел Будый осевшим голосом.

— Успеешь, срамец, успеешь на небо. Дерись же, гад, дерись, не распускай слюни.

Чтобы хоть как-то ободрить уже смирившегося с концом противника, Болеслав позволил ему раза два-три достать его.

Но пора было и кончать. Улучив момент, Болеслав вонзил меч промеж блях бахтерца прямо в живот. Будый охнул и, выпустив меч, повалился. Он был жив, но Болеслав не стал добивать его. Вложив меч в ножны, снял с луки седла шлем, надел его и, сунув ногу в стремя, взлетел в седло. И поехал прочь, оставя умирать несчастного. Уже никакое чудо не могло спасти воеводу.

Киевляне меж тем разбегались. И варяги, явившиеся наконец на поле брани, убедившись, что битва проиграна, сочли за лучшее повернуть обратно в лес. Однако поляки все верхами догоняли многих и рубили без всякой пощады, очевидно, как и князь их, мстя за срамословие.

Великий князь Ярослав Владимирович в сопровождении нескольких гридней скакал до самой ночи все дальше от поля позорища. И на ночлеге, где остановились, они не чувствовали себя в безопасности, но надо было дать передых коням. Им слышались какие-то крики, топот коней — и они даже огня не разводили.

Лишь на следующий день догнал их Эймунд с двумя варягами.

— Что там? — спросил его Ярослав.

— А-а, — отмахнулся варяг выразительным жестом, означавшим одно: плохо, очень плохо, лучше не спрашивай.

Оглавление