Глава 10. Форс-мажорный квартет

В шикарной гостиной номера четыреста шестнадцать отеля «Хилтон-Ист» находились четверо. Трое мужчин и одна женщина. Женщина, жгучая брюнетка неопределенного возраста, сидела в кресле. В ее гладко причесанной голове чудилось что-то змеиное, что подчеркивалось зеленым цветом дорогого костюма и зелеными же туфлями змеиной кожи. Довольно ощутимый аромат «Опиума» витал в воздухе.

В соседнем кресле справа помещался мужчина – очень тонкий, изящный, с нервным бледным лицом и белесыми глазами. Длинные жидкие волосы его были собраны в конский хвост, плешь, как тонзура, сияла на макушке. Мужчина был в белой одежде – шароварах и длинной, за колено, тунике с разрезами по бокам. На груди его на кожаном шнурке висел некий бесформенный предмет серого цвета размером с небольшую картофелину – не то камень, не то оплавившийся кусок стекла. Туалет завершали расшитые синим бисером восточные туфли с загнутыми кверху носами. Кисти рук с длинными пальцами и ногтями, покрытыми бесцветным лаком, беспокойно лежали на коленях, сжимались и разжимались, разглаживали ткань и пощипывали ее, словно пытались выдернуть нитку.

За бюро красного дерева сидел мужчина лет тридцати с небольшим, с приятным незапоминающимся лицом, одетый в темный костюм и белую рубашку. По таким лицам взгляд скользит, не задерживаясь. Его звали Грэдди Флеминг.

А вот мимо четвертого присутствующего – высокого широкоплечего молодого человека, подпиравшего плечом дверной проем, пройти было трудно, даже невозможно. Был он очень смугл, коротко стрижен, смотрел исподлобья мрачными черными глазами, а длине его ресниц позавидовала бы записная красавица. Лицо его было на редкость выразительным – видимо, в силу немногословности. Свое отношение к происходящему он выражал взглядом, ухмылками, плечами, руками, забрасывая одну ногу за другую, а также различными углами наклона тела по отношению к стене. В языке жестов и взглядов он достиг такого совершенства, что обычным языком почти не пользовался. Он был красив той сочной южной красотой, которой славятся балканские мужчины. Прекрасной формы крупный рот, хищный нос с горбинкой и подбородок, чуть длиннее, чем нужно, что, впрочем, его нисколько не портило. О глазах мы уже упоминали. Это был Гайко.

Все молчали. Похоже, тут совсем недавно произошла размолвка.

Человек, сидящий за бюро, – Грэдди Флеминг – кашлянул и произнес:

– Господа, я бы хотел высказать пару замечаний. Мы уже прослушали двух кандидаток. Обе, по-моему, довольно сильные претендентки, особенно первая. – Он взглянул на женщину, губы которой искривились в подобии улыбки. – Я бы хотел просить… вас, Аррьета, как женщину мягкую и деликатную (при этих словах стоявший у двери молодой человек ухмыльнулся и переменил позу – убрал руки с груди за спину), проявить… от имени нас всех такт и понимание. Я бы сказал, материнские такт и понимание (Аррьета возмущенно раздула ноздри). Это относится и к вам, Клермон, – продолжал молодой человек, сделав вид, что не заметил реакции дамы, – потому что ваши вопросы носили… я бы сказал, несколько враждебный характер. Зачем было спрашивать девушку о родословной? Не всякий может похвастаться такими корнями, как вы, Клермон. Достаточно взглянуть на вас, как сразу же понимаешь, с кем имеешь дело (молодой человек у двери закашлялся). Я имею в виду, аристократизм написан у вас на… лице.

Человек с конским хвостом – Клермон, покачивая расшитой туфлей, смотрел на говорящего с высокомерием патриция, смотрящего на слугу. Щеки его порозовели. Он чувствовал острые подводные камни в словах Флеминга, но ответить не умел, равно как и поставить того на место. Адвокат дьявола, как называл Флеминга Клермон, был безупречен, и придраться было не к чему.

«Пустослов, – думал Клермон раздраженно. – Плебс. Со своим чертовым Гайко!» – Он взглянул на молодого человека у двери, который в свою очередь, ухмыляясь, посмотрел на него.

Все четверо находились на службе у Его Превосходительства господина посланника Джузеппе Романо. Трудно было собрать воедино людей столь разных. Возможно, в этом проявлялось своеобразное чувство юмора работодателя.

Аррьета-Хелиодора-Миранда де Линарес-Монага, среди своих просто Аррьета, а за спиной Хунта, была старинной приятельницей господина Романо. Бурные когда-то, их отношения переросли в теплые и семейные – Аррьета трогательно заботилась о хозяине, заглядывала ему в рот, была нежна и полезна. Со всеми остальными, особенно с прислугой, была вздорной, непоследовательной и просто грубой. Иногда Аррьета пыталась проявить норов по отношению к Флемингу или Гайко и поставить эту подлую парочку на место, но все ее попытки разбивались о преувеличенную («иезуитскую», говорил Клермон) вежливость первого и подчеркнутое безразличие второго. Попытки наушничать «дорогому Джузеппе» тоже не имели успеха. Его эти попытки лишь забавляли.

Аррьета была доверенным лицом хозяина, а также сиделкой, медсестрой и диетологом, ревностно следя за качеством продуктов и пробуя первой все блюда. Когда-то в старые времена в аристократических домах Европы и Латинской Америки служили «грибные люди», которые, с риском для жизни, первыми пробовали грибные блюда и иногда умирали. Аррьета была чем-то вроде «грибного человека», правда, без всякого риска для здоровья, разве что расстройство желудка могло случиться. Кличка у нее была Хунта, о чем мы уже знаем. Господин Джузеппе подобрал ее в незапамятные времена в каком-то кабаке (она говорила, в театре) на окраине Барселоны, где Аррьета танцевала на потеху подвыпившей публики, прельщенный ее замечательной красотой, веселым нравом и основательным запасом глупости, которая его восхитила. Со временем Аррьета, как доброе когда-то вино, превратившееся в уксус, уже ничем не напоминала сладкий и терпкий молодой напиток. Ничего не осталось в ней от той зажигательной девчонки, которую знало и любило все предместье. Глупость выродилась в снобизм и высокомерие, что роднило ее с пресс-секретарем Клермоном, дальним родственником господина Романо, который отвечал за связи с прессой, фотографии, хроники и фильмы для архива. Даже длинное имя, которое она себе сочинила – Аррьета-Хелиодора-Миранда… и так далее, говорило о претензиях на аристократизм и любви к блестящим погремушкам.

Клермон же действительно был аристократом, имел титул маркиза, чем страшно кичился. Близкие отношения между Аррьетой и Клермоном напоминали отношения между двумя подружками, где испанка была, разумеется, лидером. Тем более что Клермон был представителем сексуальных меньшинств, или попросту геем. Переменчивый, жадноватый, легко впадающий в панику и малодушный, Клермон был идеальной подружкой для сильной Аррьеты, подчинялся ей безоговорочно и так же безоговорочно слушался ее советов, и она ездила на нем, как хотела. Оба любили посплетничать, что также их роднило.

Полное имя Грэдди Флеминга, адвоката и офис-секретаря господина Романо, было Сталинград. Да, да, сколь странным это не могло бы показаться. Соваться с таким именем на люди не стоило, и Флеминг стал называть себя Грэдди. Грэдди Флеминг.

Аррьета, чтобы позлить офис-секретаря, иногда называла его полным именем. Но Флеминга вообще было трудно прошибить, а уж такими блошиными укусами – и подавно!

– А мне нравится, – сказал Гайко, впервые услышав имя Флеминга. – Имя что надо. Мой дед тоже прикладывал наци будь здоров у нас в горах, до сих пор вспоминает. Ты что, из советских? – Гайко был не то босниец, не то серб из глубинки. Обладая твердым характером и патриархальными взглядами крестьянина, он, мягко говоря, недолюбливал Клермона и подчеркнуто сторонился.

– Каких наци? – спросил Клермон. – Когда?

– Во Вторую мировую, – ответил Флеминг.

– Ах, во Вторую мировую, – протянул Клермон. – Когда это было! Уже никто и не помнит.

– Не очень давно, – заметил Флеминг. – Аррьета, я думаю, должна помнить.

– Ничего я не помню! – ощетинилась Аррьета, которая всякий намек на свой возраст воспринимала в штыки. – Меня тогда еще и на свете не было!

Родители Флеминга были чистокровными англичанами. Странное имя, выбранное ими для сына, было вызовом «проклятой буржуазии» – молодые люди были не то коммунистами, не то хиппи, одним словом, выступали против монархии, буржуазии, фашизма, церкви в частности и буржуазных устоев в целом. Они колесили с такими же борцами идеологического фронта по городам и весям страны, держались стаей, покуривали травку, а то и чего похуже, устраивали экологические пикеты против размещения американских военных баз в Англии и войны во Вьетнаме.

На тот момент, когда маме Флеминга приспело время рожать, его папа подрался с одним немецким рокером, с которым они делили стоянку. В пылу драки будущий отец орал: «Я тебе устрою Сталинград, Гитлер недобитый! Это тебе за бомбежку Лондона! – отвешивая при этом немецкому рокеру по полной программе. – А это – за бомбежку Дрездена!» Он начисто выпустил из виду тот факт, что Дрезден бомбили вообще-то американцы. Немецкий рокер не остался в долгу, и какой-то слабак, у которого не выдержали нервы при виде крови, вызвал полицию.

Что тут началось! Сирены полицейских автомобилей, щелканье винтовочных затворов, круглые каски рассыпавшихся по стойбищу «бобби», рявканье команд, усиленное мегафонами, вопли потревоженных хиппи и рокеров, которые одинаково не любят полицию, свист пролетающих тяжелых предметов, взрывы петард… Ад кромешный, да и только! А будущая мама в это время орала, рожая, под каким-то кустом в компании спившегося врача, в незапамятные времена лишенного диплома за пьянство и продажу наркотиков, и подружки-хиппи, визжавшей с ней за компанию.

В итоге здоровенький на диво новорожденный получил имя Сталинград. Он вылетел на свет божий прямиком в гущу потасовки, криков, рева рогатых рокерских мотоциклов и слепящего света фар. Согласитесь, человека, родившегося в подобной обстановке, трудно испугать или удивить чем бы то ни было. Да еще с таким именем!

Сталинград родился не только здоровеньким. Он был еще на диво умным и сообразительным мальчиком. Лет примерно в шесть он понял, что с него хватит кочевой романтики, и стал оглядываться вокруг в поисках выхода. Мама как-то рассказала ему о своем папе-вдовце, который был, оказывается, «подлой судейской крысой на службе у проклятой буржуазии», то есть адвокатом, и проживал в небольшом приморском городке Брайтон.

В один прекрасный день старый джентльмен, адвокат из Брайтона, не подозревавший, что у него есть внук, получил письмо. Сталинград умел читать – учили его все понемножку, скуки ради, но писал он, прямо скажем, плохо и наделал много ошибок. Вкупе с ошибками и большими кривыми буквами письмо в замусоленном конверте кричало о помощи. Он не жаловался и ни о чем не просил – бедный ребенок просто сообщал деду, что он есть на свете. А также – что через три дня они бросают якорь под Лондоном, в деревеньке Вестчестер.

Там и произошла историческая встреча отца и блудной дочери, носившая абсолютно случайный характер. Сталинград, опасавшийся, что дед его заложит, очень волновался, но дед оказался мировым парнем. Он так естественно разыграл удивление от встречи, что Сталинград даже решил было, что дед не получал письма и появился в Вестчестере случайно.

Дочь расплакалась, невенчанный зять смущенно топтался рядом.

– А это кто? – спросил гость, указывая на не особенно чистого мальчика рядом с ними.

– Наш сын, – ответила мама.

– Сталинград! – Мальчик, не имевший ни малейшего понятия, насколько необычно его имя, протянул деду руку.

– Красивое имя, – похвалил новоиспеченный дед, не выказывая ни малейшего намерения упасть в обморок.

Дедушка провел с мальчиком весь день и был совершенно очарован. Вечером он заметил, что мальчику пора в школу, да и подумать о колледже не помешало бы. Лучше все делать заранее. Мама тут же завела речь насчет проклятой буржуазии и насчет того, что она своего ребенка… в проклятые лапы… ни за что! И вообще, свобода или смерть! Но папа оказался дальновиднее…

Из Вестчестера дед с внуком уезжали вместе. Сталинград – в новом костюмчике, гордый, не верящий своему счастью. Он обнял маму, прощаясь, и вдруг расплакался, словно предчувствовал, что они никогда больше не увидятся. Так оно и вышло – полгода спустя она погибла в автомобильной катастрофе, а отец после этого сгинул без следа…

Сегодня с утра вся четверка была занята тем, что пыталась определить лучшую претендентку из пяти девушек, найденных Грэдди Флемингом в Интернете. Две девушки уже прошли экзамен, с минуты на минуту должна была появиться третья. Приемом на работу обслуги – переводчиков, гидов и других служивых на местах – ведал Флеминг, но Аррьета, развлечения ради, тоже лезла, да еще и таскала с собой Клермона. И теперь Флеминг давал понять обоим, чтобы не совались, куда не просят.

Он попросил Клермона, чтобы не болтаться зря, запечатлеть интервью для хозяина, который, если мнения разделятся, возможно, станет арбитром в споре. Клермон, озабоченно хмурясь, согласился.

– Надеюсь, в камере есть пленка, – заметил Флеминг, и Клермон взорвался.

– Сколько можно! – заблеял он, заикаясь от возмущения. – Сколько можно… упрекать человека… за это… за один-единственный… просчет? Это… это… негуманно, по меньшей мере! Вам, Сталинград, только бы гадость сказать!

– Расценивайте это как дружескую подсказку, – ответил Флеминг, и Гайко у двери снова ухмыльнулся.

«Душонка, обремененная трупом», – называл Клермона Флеминг, цитируя древнегреческого философа Эпиктета.

«Труп, не обремененный душой», – называл его Гайко, перефразируя того же философа.

Как все уже поняли, силы в команде определялись противостоянием два на два, или стенка на стенку, что добавляло остроты рабочей рутине. Аристократы против интеллектуалов и рабочего крестьянства. С исторической точки зрения, первые обречены – общеизвестный факт. Правда, Аррьету можно было отнести к аристократам с большой натяжкой. Скорее, к примкнувшим, а значит, к более живучим.

* * *

Третьей девушкой сегодня была Наташа Устинова. Она вошла, улыбаясь чуть судорожно, и сказала по-английски:

– Добрый день.

– Прошу вас, сюда, – Флеминг поднялся ей навстречу из-за бюро и указал на кресло в середине комнаты. – Наталья Устинова, если не ошибаюсь?

Наташа кивнула. Осторожно подошла к креслу и села. Выпрямила спину и сомкнула коленки, как учила Татьяна.

– Очень приятно, – Флеминг ободряюще улыбался. – Это – Аррьета, самый тонкий представитель нашей команды.

Наташа взглянула на Аррьету, в упор рассматривавшую ее, и чуть порозовела. Она чувствовала себя скованно. Среди таких необычных людей она находилась впервые в жизни. Приятный молодой человек ей понравился, его улыбка была ободряющей. Женщина с гордо вздернутым подбородком, Аррьета, понравилась ей меньше, так как напомнила стервозную начальницу – ту, от которой разило французскими духами.

– Это – Клермон, наш летописец и пресс-секретарь, – продолжал Флеминг.

Человек с хвостиком жидких волос и кислой физиономией наклонил голову, чуть оторвав зад от кресла. «Кришнаит?» – подумала Наташа, скользнув взглядом по его белому наряду. Она чувствовала, как напряжение отпускает ее.

– Не конец света, – наставляла ее Татьяна. – Ну, подумаешь, облом! Главное, держись достойно. Хотя хотелось бы… конечно. И костюмчик от Феррагамо! Но без соплей. Подбородок вперед, улыбочку, глаза в глаза и общая благожелательность. И паузы. Ручки на коленях, ножки вместе. Спина прямая. Ты готова служить, ты знаешь свое место, ты обслуживающий персонал, тебе даже на приемах, когда все расслабляются, придется вкалывать. Нинка рассказывала: все жрут, как в последний раз, халява, деликатесов – прорва, а она знай переводит, потому что всегда найдется какой-нибудь не в меру любознательный придурок, который спросит, «как это называется?» или «что он сказал?», и как раз в тот момент, когда она жует. Поэтому, говорит Нинка, у меня правило – ни-ни! Никакой жратвы на работе. Добираюсь до дома, говорит, и отрываюсь, как удав.

– Это Гайко, – Флеминг кивнул куда-то за спину Наташи, и она обернулась. – Наш ангел-хранитель, а также шофер.

Смуглый красавец, подпиравший дверь, поклонился и улыбнулся, и Наташа порозовела еще больше.

– Я – Грэдди Флеминг. Адвокат и секретарь господина Романо. Это я вам писал. Господин Романо прибывает через два дня, и наша задача до его приезда найти переводчика, причем из местных, знакомого с городом и нравами.

– Очень приятно, – пробормотала Наташа и тут же произнесла громче: – Очень приятно. Я – Наталья Устинова. И я родилась здесь… – Она тут же одернула себя – ей показалось, что в ее голосе прозвучали просительные интонации.

– Скажите, Наталья, – лицо Флеминга стало официальным, – почему вы думаете, что сможете выполнять эту работу?

Самый трудный момент – начать торги и набить себе цену!

Наташа открыла было рот, но тут же закрыла, вспомнив наставления Татьяны о паузе. Сидела, опустив глаза, словно раздумывала, чуть приподняв в улыбке уголки рта, – результат вчерашней тренировки.

– Я свободно владею английским, французским и немецким, – начала она. – Говорю и пишу. Я умею ладить с людьми. Меня не пугает ненормированный рабочий день, я готова к поездкам. Я организованна, дисциплинированна и трудолюбива. Я знаю, что такое работа переводчика – это не кабинетная работа. Это… ненормированный рабочий день и постоянная боевая готовность номер один. Я понимаю, что роль переводчика – максимум пользы без… без… – она слегка запнулась, что тоже было отработано вчера, – без выпячивания себя, оставаясь в тени, не привлекая внимания к своей особе.

Наташа улыбнулась, встретившись взглядом с Аррьетой, которая согласно кивала. И случилось чудо – Аррьета улыбнулась в ответ. Флеминг приподнял бровь, удивившись.

– Именно поэтому я думаю, что подхожу вам, – закончила Наташа.

– Где вы работаете сейчас? – спросила Аррьета по-французски.

– У меня также и финансовое образование, – ответила Наташа. – Сейчас я работаю в Банковском союзе старшим экономистом. Скажу вам честно – из-за денег. Там неплохо платят. – Она снова чуть улыбнулась, словно извиняясь за расчетливость.

– Финансист? – повторил Флеминг в восхищении. – Старший экономист? У вас хорошая голова, Наталья.

Наташа вспыхнула. Ей было стыдно врать. Но реклама, как известно, двигатель торговли.

– Вы… У вас есть семья? – подал голос Клермон.

– Мои родители живут на Дальнем Востоке. Я не замужем.

– Вы готовы к тому, что вам придется много ездить? – спросил Флеминг.

– Да, готова. Я люблю путешествовать.

– Скажите, Наталья… – Флеминг смотрел на нее с любопытством, и девушка напряглась, ожидая подвоха. – Как, по-вашему, почему люди обычно верят, когда им говорят, что в небе четыре миллиарда звезд, но всегда проверяют, когда видят надпись «свежеокрашено»?

Клермон шумно выдохнул в знак протеста – он терпеть не мог дурацкие приколы Флеминга.

– Человек всегда делает то, что легче, – не раздумывая, брякнула Наташа.

Флеминг улыбнулся. Гайко хмыкнул.

– Вы тоже ищете в жизни легких путей? – спросил Флеминг.

Наташа задумалась. Уже по-настоящему, забыв о паузе.

– Если я скажу, что предпочитаю трудные пути… вы мне поверите? – наконец ответила она вопросом на вопрос.

Клермон торжествующе захихикал. Аррьета тонко улыбнулась – кажется, этой девице удалось поддеть умника Флеминга. И поделом! Флеминг рассмеялся – нет, пожалуй!

– Спасибо, Наталья Устинова, – произнес он официально. – У меня больше нет вопросов. Возможно, у других… – Он вопросительно взглянул на Аррьету и Клермона.

– Благодарю вас, нет, – произнесла Аррьета с видом королевы, отпускающей свиту на покой.

Клермон качнул головой – нет.

– Да! – спохватился Флеминг. – Совсем вылетело из головы. На какую зарплату вы рассчитываете?

Наташа вспыхнула и выпалила:

– Полторы тысячи долларов!

Вчера они с Татьяной долго обсуждали вопрос зарплаты – опытный Володя Маркелов подсказал, что на интервью вполне могут об этом спросить, и не пришли к единому мнению.

– Требуй больше! – настаивала Татьяна. – Если слишком много, то так и скажут – извините, столько не можем.

– А сколько, по-твоему, будет больше? – спрашивала Наталья.

– Ну, не знаю, пару тысяч… – отвечала Татьяна.

– С ума сошла! – пугалась Наташа. – Это слишком! Тысячу… в крайнем случае.

– Ни в коем случае! Полторы! Ты вспомни, как ты одета! Одежда обязывает! Полторы – или не дам Феррагамо! Ты просто не имеешь права просить меньше, понятно? Иначе отправляйся на интервью в брючном костюме!

Наташа выпалила «полторы тысячи» совершенно случайно. Она собиралась сказать «тысяча», но слова вылетели сами, и она испугалась собственного нахальства. Сидела, покраснев до ушей, разглядывая кончики туфель.

– Спасибо от всех нас, Наталья Устинова, – Флеминг поднялся со своего места. – Еще раз спасибо. Мы дадим вам знать о результатах через два дня.

Гайко молча протянул ей пальто. Наташа так волновалась, что не сразу попала в рукава…

– По-моему, ничего, – начала подбивать бабки Аррьета. – Достаточно серьезная особа, неплохо говорит. Хорошо одета… костюм стоит целого состояния. Цвет, правда, ей не идет. И лоска маловато. Но общее впечатление, я бы сказала, неплохое. Кроме того, готова оставить высокооплачиваему работу.

Клермон пожал плечами – он не собирался обсуждать почти прислугу и пришел на интервью исключительно из-за Аррьеты. Аррьета рассуждала так, словно от нее что-то зависело, и Флеминг забавлялся от души.

– Спасибо, – произнес он вежливо. – Завтра у нас еще два интервью. Попрошу не опаздывать.

Он был уверен, что ни Аррьета, ни Клермон больше на интервью не появятся. Так и получилось. Клермон отказался по причине недомогания. «Пойдет в гей-клуб», – понял Флеминг. Аррьета, зевнув, заявила, что вполне доверяет мнению Флеминга, а потому пусть сам выполняет свои обязанности. Она всегда рада помочь по-дружески, но у нее свои задачи, а потому – извините! Каждому свое. И вообще, сколько можно?

В этом была вся Аррьета – мастерица интриги, умеющая все, что угодно, поставить с ног на голову.

* * *

– Ну, и зачем тебе это надо? – спросил Флеминга прямодушный Гайко, когда Аррьета и Клермон удалились. – Зачем тебе весь этот цирк с интервью?

– Для порядка, – ответил Флеминг. – Хороша, правда?

– Хорошая девушка, – согласился Гайко. – Краснеет. Давно не видел девушки, которая краснеет. Разве только у нас в деревне. Но одета плохо – слишком открыто и спереди и сзади. И все-таки… при чем здесь порядок?

– Ну, хотя бы для Хунты и Маркиза, чтобы сплетен потом не было. А так все чин чинарем, пять претенденток, всех заслушали, выбрали одну.

– Иногда я думаю, Сталинград, ты и Хунте дашь фору, – сказал Гайко неодобрительно. – Крутишь, петляешь, как заяц…

– Еще как дам, – ответил Флеминг. – Никакого сравнения. Юридическое образование – это тебе, друг Гайко, не фунт изюму. А с другой стороны, что такое наша Хунта? Пожилая необразованная испанская танцовщица с остатками былой красоты, вздорная, не очень умная, с плохим характером. Просто удивительно, что девушка ей понравилась. Ты не находишь, Гайко?

Гайко пожал плечами и не ответил – он был, как мы уже знаем, немногословен. А кроме того, его мало интересовало мнение Хунты.

– Зачем она тебе? – спросил он.

– Для красоты. Девушки, Гайко, существуют для красоты. И для смысла жизни. Вот ответь мне, Гайко, в чем смысл твоей жизни?

– Заработать и вернуться домой, – ответил Гайко. – Прикупить земли под виноградники и делать вино.

– А потом?

– Жениться на хорошей девушке, родить детей… А твоей?

– В чем смысл моей жизни? – Флеминг задумался. – Не знаю, Гайко. Пока не знаю.

– Живешь, как с горы катишься, – заметил Гайко осуждающе. – Человек должен знать, чего хочет.

– Ты прав, Гайко. Я подумаю, – пообещал Флеминг.

Оглавление