Глава 24. Счастливого Хеллоуина!

Противостоять ли нам этой расе

Или попытаться установить

с ними контакт,

Вступить в сражение

или профессиональный

контакт – пусть каждый

решит для себя…

Леонард Малевин,
«Магия Запада»

К ночи еще больше похолодало. Печальная, похожая на заплесневевший кусок камамбера луна висела высоко в черно-сером небе. Лес стоял мрачный, неподвижный, облитый свинцовым светом ночного светила.

Было светло, как днем, но, в отличие от радостного дневного, вокруг был разлит синеватый мертвенный лунный свет. Отчетливо просматривался «подшерсток» – тонкие прутья кустов, заросли сухой травы, а над ним частым гребнем стояли прямые застывшие деревья. Хруст подмерзшей земли, сухих веток под ногами и колесами кресла господина Романо разносился далеко вокруг.

Флеминг, светя себе фонариком, продвигался к дому, спотыкаясь на каждом шагу и проваливаясь в ямки с водой, бормоча что-то себе под нос, видимо, проклятья. Гайко толкал кресло на колесах. Колеса с треском цеплялись за корни деревьев и траву. Издали Гайко казался пахарем, толкающим перед собой плуг. Господин Романо тоже светил фонариком.

– Осторожнее, – оборачивался к ним Флеминг, – здесь битый кирпич. – Осторожнее, – говорил он через минуту, – здесь какие-то бревна.

Руины дома Якушкиных, залитые призрачным светом луны, зияли черными провалами окон. Но, несмотря на плачевный вид, в доме чувствовалось удивительное достоинство – казалось, он не склонил головы, и это вызывало невольное уважение.

Троица, подойдя поближе, остановилась и долгую минуту стояла, молча рассматривая развалины. Щадящая ночь скрыла кучи битого кирпича, пластиковые бутылки и всякий другой унизительный мусор, и сейчас можно было себе представить, как выглядел дом когда-то. Сто или двести лет назад.

– Sic transit gloria mundi[7], – произнес господин Романо с пафосом.

– К делу! – покончил с сантиментами практичный Флеминг. – Гайко, пошли!

Гайко поднял хозяина с кресла и понес к дому, стараясь ступать в след Флеминга.

– С какого камина начнем? – деловито спросил Флеминг, когда, переступив через высокий порог, они оказались внутри дома. – Предлагаю начать с кабинета.

– Почему? – спросил господин Романо. Он сидел на куче битого кирпича – Гайко пошел за его креслом. Слышно было, как он тащит кресло к дому сквозь заросли, ломая и сминая кусты и сухую траву.

– В зале камин перестраивали, причем неоднократно. Расширяли. Так что фронт работ там довольно приличный. Да и найти могли тайник. А в кабинете камин оригинальный и малых размеров, там все осталось как было. Я ставлю на кабинетный. Если не найдем, то перейдем в зал.

– Согласен, – сказал, подумав, господин Романо. – Ну, где там Гайко? Холодно сидеть!

– Гайко на подходе, – ответил Флеминг, прислушиваясь к шуму извне. – Вам не кажется, что данную аферу можно было бы провернуть днем? Я же предлагал! Ночью тут как-то неприветливо, вы не находите? И темно.

– Конспирация, Грэдди, – ответил господин Романо, потирая руки. – Ты же знаешь, конспирация никогда не бывает излишней! Призрак будет ждать нас завтра, а мы отстреляемся сегодня. Хотя лично мне кажется, что ты, Грэдди, несколько перемудрил. Я с трудом верю, что Призрак последовал за нами сюда.

Гайко, тяжело дыша, перевалил кресло господина Романо через порог и подтащил к куче битого кирпича. Вытащил носовой платок, вытер влажное лицо. После чего рывком поднял хозяина с кирпичей и усадил обратно в кресло.

– Вперед, мальчики! – приказал господин Романо, простирая руку вправо, где, согласно плану из музея, находился кабинет.

От кабинета остались лишь две внутренние стены и остатки фасада с окном. Заросли знакомого уже гигантского репейника достигали груди. Флеминг приветствовал его выразительным «damn»[8], произнесенным сквозь зубы. Господин Романо нетерпеливо шарил лучом фонарика по стенам. Флеминг и Гайко подошли к одной из них.

– Здесь! – Флеминг ткнул пальцем в пролом, на месте которого когда-то был камин. – Пойдем по периметру!

Нагнувшись, они сосредоточенно изучали стену вокруг пролома. Штукатурка не уцелела, потемневший, красный когда-то кирпич был выщерблен. Флеминг, казалось, принюхивался к стене, водя по ней ладонью. Он надеялся, что ему посчастливится нащупать тот единственный камень, который откроет вход в тайник. Он с силой давил на отдельные кирпичи и даже постукивал по ним молотком, купленным в хозяйственном магазине на базаре. Звук получался глухой и какой-то потусторонний – кирпич был сырой. Наконец, ему удалось рассмотреть что-то в стене – один из кирпичей слегка отличался по цвету от остальных. Он постучал по нему молотком. Выразительно посмотрел на Гайко. Тот в ответ лишь пожал плечами.

– Что? – нетерпеливо спросил господин Романо. – Есть?

– Сейчас посмотрим, – отозвался Флеминг. – Терпение!

Он передал Гайко длинный металлический инструмент, напоминающий гарпун, купленный в том же хозяйственном магазине.

Днем Флеминг показал ценник Наташе и попросил перевести.

– «Айсбрейкер», – сказала Наташа. – Разбиватель льда. – Она протянула ценник обратно, и пальцы их на миг соприкоснулись. Наташа отдернула руку, а Флеминг пробормотал:

– Разбиватель сердец…

На ее вопрос, зачем ему разбиватель льда, если до зимы еще далеко, он туманно ответил, что в хозяйстве все сгодится.

Гайко поплевал на ладони, взял в руки «разбиватель сердец» и изо всех сил шарахнул по стене. Стена, несмотря на плачевное состояние и почтенный возраст, не дрогнула. Гайко ударил еще раз и еще. Он работал с видимым удовольствием, соскучившись по физической работе.

Удары по отсыревшей кирпичной стене глухо разносились в ночном лесу. Им отвечало робкое эхо. Господин Романо плотнее закутался в плащ. Гайко, наоборот, сбросил куртку. Было видно, как бугрятся мышцы под тонким свитером.

Флеминг искоса поглядывал на своего хозяина, испытывая живейшее удовольствие при виде азарта, написанного на лице того. Пальцы господина Романо вцепились в подлокотники кресла, он даже привстал, впившись взглядом в широкую спину Гайко, и только усилием воли удерживался от того, чтобы не спрашивать поминутно:

– Ну, что? Есть?

Гайко работал, как машина, равномерно взмахивая «разбивателем». Лучи фонарей, как прожектора, освещали тучи белесой пыли, стоявшей в воздухе. Куски стены смачно шлепались на землю. В подозрительном месте, указанном Флемингом, была, как оказалось, глухая стена. Гайко, не дожидаясь команды, продолжал долбить по периметру пролома, следуя едва заметному следу каминной кладки. Он продвигался по часовой стрелке – слева направо. Под его ногами росла груда битого кирпича, а в воздухе густело облако пыли. Господин Романо кашлял, Флеминг протирал глаза.

Гайко, изрядно выщербив многострадальную стену и многократно увеличив проем, достиг уже его правого верхнего угла и остановился передохнуть. Флеминг достал из кармана знакомую плоскую флягу с коньяком и разноцветные пластиковые стаканчики. Распаренный Гайко утерся краем длинного свитера. Его лицо, белое от пыли, напоминало маску актера кабуки. Одним махом проглотив содержимое зеленого стаканчика, он утерся рукавом. Протянул Флемингу пустую посуду, и тот налил еще. Выпив, Гайко снова взялся за орудие.

Рука господина Романо, принявшая голубой стаканчик, была холодна, как лед. Флеминг застегнулся на все пуговицы и поднял воротник пальто. Температура окружающей среды ощутимо приближалась к нулю. Звезды засияли ярче, луна переместилась чуть вправо и теперь с любопытством заглядывала в окно. Еще отчетливее проступили на ней темные пятна. Легкий сквознячок вытягивал белую пыль наружу, она тянулась длинным шлейфом и была похожа на привидение. Глухие равномерные удары «разбивателя сердец» возобновились.

Вдруг Гайко остановился и замер, словно прислушиваясь к чему-то. Господин Романо подался вперед и перестал дышать. Флеминг застыл с носовым платком в руке – он собирался высморкаться.

– Есть! – произнес Гайко страшным голосом. – Тайник!

Флеминг одним прыжком преодолел расстояние до провала. В стене, на расстоянии примерно полутора метров от пола чернела небольшая прямоугольная дыра. Правильные ее размеры исключали возможность ошибки – это был тайник! Флеминг попытался сунуть в дыру руку, но отверстие было слишком мало. Гайко достал из кармана брюк складной нож и, действуя осторожно, как ювелир, принялся расшатывать нижний кирпич. Расшатав, ловким кошачьим движением вытащил его, и Флеминг вторично запустил руку в дыру. Словно испытывая терпение господина Романо, он бесконечно долго шарил в тайнике, пока, наконец, не извлек оттуда небольшую вещь, блеснувшую в свете фонарей. Это была полупрозрачная, зеленовато-белая алебастровая шкатулка.

Флеминг, помедлив, протянул шкатулку господину Романо. Тот, в свою очередь, протянул руки, готовый благоговейно принять находку…

– Не двигаться! – вдруг громко произнес мужской голос по-французски. – Всем оставаться на своих местах!

Словно громом пораженные, кладоискатели обернулись. Гайко дернулся было к незнакомцу, чей высокий силуэт на остатках фасада заслонял собой луну, и в тот же миг раздался оглушительный выстрел. Из-под ног Гайко вырвался фонтанчик кирпичной пыли.

– Дайте сюда! – приказал незнакомец, делая шаг к Флемингу, застывшему со шкатулкой. – Без глупостей! – добавил он, заметив его движение – Флеминг собирался запустить шкатулкой в угол комнаты. Новый выстрел остановил его. – Я не шучу! Быстро! – Человек вырвал из рук Флеминга шкатулку, резко повернулся и перескочил через оконный проем. Уже с той стороны он прокричал: – Счастливого Хеллоуина, господа! – и пропал. Ни звука не доносилось снаружи. Человек, казалось, не убежал, а улетел бесшумно.

Все произошло так быстро, что никто из троих не успел опомниться. В следующую минуту Гайко метнулся вслед за грабителем, но, споткнувшись, грохнулся оземь. Флемингу удалось, наконец, высморкаться. Ошеломленный господин Романо молчал. Флеминг подошел и взял его за руку.

– Джузеппе! – позвал он. – Вы живы? А ведь я был прав насчет этого чертова Призрака! Редкий проныра! – Тоном он пытался успокоить господина Романо, сочувствуя и сожалея. Ситуация складывалась нелепая, странная, с привкусом чертовщины и театра. – Джузеппе! – повторил Флеминг. – Джузеппе, а ведь как красиво он нас обошел!

Господин Романо молчал. Гайко поднялся с земли и принялся шумно отряхиваться – не потому, что беспокоился о своем свитере, а потому, что не знал, что сказать.

– Джузеппе, а ведь это судьба… Вы как хотите, но для меня с этого самого момента – дело чести наступить на хвост этому привидению, и, клянусь богом, Джузеппе, когда я его поймаю, то с удовольствием набью ему морду. Ты как, Гайко? Не против набить ему морду?

– Не против, – буркнул Гайко. – Только пушку куплю.

Все было напрасно. Потрясенный господин Романо по-прежнему молчал. Гайко поднял его с кресла и понес к машине. Флеминг принялся собирать инструменты. Собрав, достал флягу с коньяком и хорошенько отхлебнул из горлышка, чего никогда себе не позволял – поступок, свидетельствующий о душевном смятении, охватившем его.

Они вернулись в гостиницу. Гайко раздел господина Романо, уложил в постель. Флеминг уселся в кресло у изголовья. Гайко принес из своего номера литровую бутылку ракии, три стакана и пакет с едой. У по-крестьянски запасливого Гайко в холодильнике всегда была еда. Разлил. Флеминг почти насильно сунул в одну руку господина Романо стакан с водкой, в другую – кусок хлеба с копченым мясом.

– Джузеппе! Помните, что бы ни случилось, мы с вами, – с чувством произнес он. – Ваши друзья с вами, Джузеппе. А это, поверьте, самое главное! Правда, Гайко?

– Угу! – ответил Гайко, откусывая громадный кусок хлеба.

Они выпили, не чокаясь, как на похоронах. После пережитого потрясения у всех троих прорезался волчий аппетит.

– Как же так? – Это были первые слова, произнесенные господином Романо за последние два часа. Только сейчас, опьянев от ракии, он стал слегка отходить. – Как же так?

– Сволочь! – воскликнул обрадованно Флеминг. Наблюдая странное молчание господина Романо, он уже начал беспокоиться. – Знаете, Джузеппе, я почему-то уверен, что там ничего не было! Как вам известно, чутье меня никогда не подводит.

– Боже мой! – простонал господин Романо. – Это было в моих руках! Почти… Еще миг – и мы бы узнали, что в шкатулке. Как же так? Он что, следил за нами?

– Интересный вопрос, – заметил Флеминг. – В лесу стояла гробовая, извините за выражение, тишина. Мы не слышали звука мотора, а это значит, что Призрак появился там раньше нас. А это, в свою очередь, значит, что ему было известно…

– Но о точной дате знали только мы двое, Грэдди. Ты и я.

– Джузеппе, о том, что мы собираемся сделать, знал еще один человек. Мы также сообщили ему, когда именно мы собираемся это проделать. Мы подсунули ему фальшивую дату, но, к сожалению, эта скотина Призрак оказался хитрее, чем мы предполагали. Вполне вероятно, он не купился на фальшивую «точную» дату и сидел в засаде каждую ночь, поджидая нас. Что не извиняет предательства… этого слизняка.

– Боже мой, боже мой, – повторял господин Романо. – Какая нелепость, какая злая насмешка судьбы! После всех усилий! Все насмарку!

– Пейте, Джузеппе, – Флеминг долил водки в стакан господина Романо. – Это еще не конец света. У нас впереди город в джунглях и краденая египетская мумия. У нас все еще впереди!

Гайко подсовывал хозяину новый бутерброд.

Около трех ночи господин Романо, наконец, уснул. Флеминг и Гайко сидели у его постели, пока не прикончили всю бутылку и не доели хлеб и мясо.

– Как можно есть мясо на ночь? – произнес заплетающимся языком Флеминг. – Тяжелая еда! Пошли ко мне, Гайко. У меня есть первоклассный коньяк и яблоки. Никогда не был поклонником водки, особенно ракии. Поднимайся! Дернем в честь Хеллоуина. Как сказал этот подонок – счастливого Хеллоуина, господа! Вот сволочь, еще и насмехается!

…А на другой день разразилась гроза. Аррьете удалось убедить служителя открыть номер Флеминга, так как тот не реагировал на стук в дверь и телефонные звонки. Было уже десять утра. Флеминг, расставшийся с Гайко в семь, спал сном невинного младенца. На журнальном столике в гостиной бросались в глаза пустая пузатая бутылка из-под «Наполеона», несвежие стаканы и огрызки яблок.

Вырванный из сна Флеминг с трудом сообразил, что происходит. В затылке трещало, в висках ломило, во рту пылало, внутренности вяло шевелились, и содержимое желудка просилось на волю. Он не сразу узнал Аррьету и некоторое время думал, что она ему снится.

– Пьяница! – кричала Аррьета, уперев в противника испепеляющий взгляд, видимо, вспомнив бурную юность в предместьях Барселоны. – Бессердечный, злой мерзавец! Вы же знаете, что ему нельзя пить! У него давление! У него сердце! Он – старый больной калека, а вы втягиваете его в свои безумные авантюры! Если бы не вы, он бы спокойно писал мемуары, а не скакал, как безумец, по всему свету! Вы, пользуясь его беспомощным состоянием после катастрофы, втерлись к нему в доверие, оттеснив самых близких людей… меня и Клермона! Вы и эта деревенская дубина Гайко!

Флеминг с трудом сфокусировал взгляд на визжавшей Аррьте, представляя себе запотевшее ведро ледяного грейпфрутового сока. Каждое слово Аррьеты гвоздем впивалось в его больную голову. Он закрыл глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от фурии, в мозгу тяжело ворочалась одна-единственная глубокая мысль: «Хунта – она и есть Хунта!» Кроме того, ему было стыдно – шестое чувство подсказывало, что он набрался вчера, как последняя свинья. Аррьета была того же мнения.

– По какому поводу, интересно, вы набрались, как последние свиньи? – кричала Аррьета, расставив ноги и уперев руки в бока. – Джузеппе чуть не умер, у него подскочило давление! Я чуть не умерла от страха! С тех пор, как вы появились, Сталинград… Сталинград – разве это имя? Это кличка! Чего можно ждать от человека по имени Сталинград?! Что вы понимаете в жизни, привязанностях и любви? Семье, наконец? Вы, появившийся на свет под кустом на большой дороге! Вы – разрушитель, Сталинград! Вы – дьявол, присосавшийся к беззащитному больному старику и его деньгам! Вампир! Но довольно! Это была последняя капля… Я… я… я… – Она захлебывалась от ярости. – Я уничтожу вас, Сталинград! Я призову на помощь врачей… я… я… запру его!

Она вдруг замолчала, стояла, раздувая ноздри, достигнув той высшей точки ярости, когда теряются слова и меркнет в глазах. Постояв минуту молча, Аррьета резко повернулась и выскочила из спальни Флеминга. И наступила тишина…

Далекий шум улицы лишь подчеркивал эту тишину. От криков Аррьеты у Флеминга тонко и противно звенело в ушах. Голова превратилась в огненный шар. Он не сердился на Аррьету, понимая, что ею двигали чувства благородные – любовь, привязанность, верность. Выражала она их, как умела, как принято у них в предместьях Барселоны – слишком бурно, на его английский чопорный вкус. Но… в общем, права Аррьета, думал Флеминг. Права, права, ничего не попишешь. Наверное, пришла пора Джузеппе осесть и взяться за мемуары. Сидеть на веранде своего дома… где там у него дом? В Альпах? Пиренеях? А верная Аррьета будет приносить ему слабый чай с лимоном и витамины, вести хозяйство, готовить диетические блюда без соли и перца, и бутылка старого доброго виски как враг номер один будет под строжайшим запретом в их доме. Она опутает его своей заботой и любовью, как осьминог щупальцами, уберет телефоны, будет следить за каждым его шагом для его же блага. И умрет Джузеппе в своей постели, как и полагается приличному человеку, окруженный все той же Аррьетой, Клермоном и священником, а не в джунглях Индии от укуса королевской кобры, а его никому не нужные мемуары будут пылиться в письменном столе до скончания века, как мемуары другого дипломата, мужа Софи, урожденной Якушкиной…

Охваченный раскаянием, Флеминг не торопился вставать с постели. Аррьета сказала, что он, Флеминг, – пустоцвет, влачащий свои дни без семьи, любви, привязанностей… Все верно, думал Флеминг. Все верно, куда ни кинь – всюду права Аррьета. Она пойдет на все, защищая своего Джузеппе вопреки его желаниям, уверенная в своем праве, продиктованном любовью!

«Боже, спаси от такой любви! – подумал, содрогаясь, Флеминг. – Лучше вообще никак, чем так!»

Он лежал и думал, что, видимо, пришло время собирать чемоданы. Такие испытания, как вчерашнее, Джузеппе не по плечу. Он действительно немолод, болен, искалечен. По ночам его мучает бессонница, а боли в суставах почти не проходят – он живет на лекарствах. Флеминг почувствовал раскаяние и впервые подумал, что Аррьета – львица, а не старая зловредная ведьма, как считали они с Гайко. Львица, трогательная в своем самоотречении ради блага Джузеппе. И она, действительно, пойдет на все…

Флеминг закрыл глаза, раздумывая, чем заняться дальше. Куда податься? Домой, в Брайтон, в старый дедов дом? Адвокатская контора «Флеминг и сын» все еще вяло существует. Под «сыном» имеется в виду дед – Джейкоб Флеминг. Впору переименовать семейный бизнес в «Флеминг и внук», подумал Флеминг. А может, и не нужно – вполне возможно, у него, Флеминга, когда-нибудь будут дети… сыновья.

Глубоко задумавшись, Флеминг лежал с закрытыми глазами. Он не хотел вставать, он не был голоден, желудок слабо подавал признаки жизни, и Флеминг прикидывал, а не пойти ли в туалет, не сунуть ли два пальца в рот и не вывернуть ли наизнанку опоганенный желудок… Но вставать не хотелось, и он продолжал лежать с закрытыми глазами. В конце концов, ему пришла в голову интересная мысль, вернее, вопрос: почему хорошая выпивка настраивает человека на философский лад и заставляет думать о смысле жизни?

 

[7]Sic transit gloria mundi (лат.). – Так проходит слава земная.

[8]Damn (англ.) – соотв. русскому «Черт побери!» или «Проклятие!».

Оглавление