44

Уже трижды она видела утренний свет, проникающий сквозь коробки, и знала, что больше не увидит его.

Иногда она плакала, но больше плакать не могла. Даже на это у нее не осталось сил.

Когда она пыталась открыть рот, губы не разлеплялись. Язык присох к нёбу. Наверное, уже сутки миновали с тех пор, когда у нее перестало хватать слюны для того, чтобы изредка сглатывать.

Теперь о смерти она думала как об избавлении. Вечный сон, и никакой боли. Никакого одиночества.

«Пусть тот, кто стоит на пороге смерти, тот, кто знает, что она наступит через мгновение; пусть тот, кто наблюдает, как решающий миг, в который все исчезнет, обрушивается на него, пусть он поведает о жизни», — однажды так ее муж презрительно процитировал своего отца.

Ее муж! Сам никогда не живший, как осмелился он оспорить эти слова? Возможно, она сама через секунду умрет — судя по всему, так, — но она, по крайней мере, жила. Она-то точно жила. Разве нет?

Она пыталась вспомнить, когда именно, но все слилось. Годы превратились в недели, отдельные воспоминания перемещались во времени и пространстве, сливаясь в невероятные комбинации.

«Сначала умрет мозг, теперь я знаю», — думала она.

Перестала замечать собственное дыхание. Оно стало настолько неглубоким, что она даже не чувствовала дрожания воздуха в ноздрях. Дрожали лишь пальцы свободной руки. Пальцы, которыми в предыдущие дни она процарапала дыру в коробке и нащупала что-то металлическое. В течение некоторого времени она пыталась выяснить, что это могло быть, но так и не смогла.

Пальцы снова задрожали, словно эти движения регулировались струнами, тянущимися от самого Господа. Они трепыхались и бились друг об друга, как крылья летней бабочки.

«Господи, ты чего-то хочешь от меня? — вопрошала она. — Таково наше первое соприкосновение, прежде чем ты заберешь меня к себе?»

Про себя она улыбалась. Она никогда прежде так сильно не приближалась к Богу. И не ощущала ни страха, ни одиночества, а только усталость. Давление коробок практически больше не замечалось. Только усталость.

И вдруг боль кольнула в груди. Спазм оказался настолько болезненным, что она дико выпучила глаза в темноту. «Вот и кончился день. Мой последний день», — пронеслось у нее в голове за долю секунды.

Мгновение она слышала собственный стон, мышцы грудной клетки стянулись к сердцу. Пальцы свело судорогой, лицевые мускулы онемели.

«О, как больно. О, Господи, дай мне умереть», — умоляла она снова и снова, пока предвестники смерти не ушли после спазма, едва ли не более сильного, нежели тот, с которого начались.

В следующие секунды она была уверена, что сердце остановилось. Действительно ожидала, что темнота придет раз и навсегда и поглотит ее. Затем ее губы разлиплись в отчаянной попытке сделать последний вздох. И этот вздох укоренился крошечной точкой в ее нутре, где сохранились последние капли инстинкта самосохранения.

Она почувствовала биение пульса в висках. И в голени. Тело еще слишком сильное, чтобы просто так сдаться. Бог еще не завершил свои испытания.

И ужас перед Его следующим шагом заставил ее молиться. Короткая молитва о том, чтобы не вернулась боль и чтобы все произошло поскорее.

Она услышала, как муж открыл дверь и позвал ее, но время, когда она была еще в состоянии произнести ответ, давно прошло. Да и к чему это?

Она ощутила, что указательный и средний пальцы с дрожью выпрямляются, повинуясь каким-то рефлексам, и проникают в проделанное в коробке отверстие, расположенное чуть выше; что кончик ногтя касается той самой металлической штуковины, обнаруженной раньше. Предмет оставался все таким же гладким и непонятным, пока она с приходом очередной судороги, от которой все пальцы выпрямились и окоченели, не почувствовала, что на ровной холодной поверхности есть небольшая выпуклость в форме буквы V.

Мгновение она пыталась размышлять рационально. Пыталась разделить ощущения, чтобы нервные импульсы от кишечника, приостановившего свое функционирование, от клеток, умоляющих о влаге, от кожи, лишившейся осязательной способности, не нарушали целостности образа, который, как она предчувствовала, ей необходимо было разгадать. Образа металлического предмета с крошечной буквой V.

Она слегка задремала. Вновь это ничто, продолжающее разрастаться в ее голове. Пустота, возвращающаяся к ней через все более короткие временные интервалы.

И вот на нее обрушился поток образов. Изображения гладких предметов, кнопка вызова меню с ее мобильного телефона, циферблат часов, зеркальце из ящичка в ванной комнате — все эти вещи появились откуда ни возьмись и вразнобой замелькали перед ней. Все гладкое, на что она когда-либо в своей жизни обращала внимание, боролось за место в ее сознании и жаждало быть признанным. И вот возникло то, что нужно. Предмет, которым ей самой не доводилось пользоваться, но который мужчины с гордостью извлекали из карманов во времена ее детства. Вот и ее муж в давно ушедшие времена отдал должное этому символу статуса, и вот она лежала тут — зажигалка «Ронсон» с гравировкой V, заброшенная на самое дно коробки, быть может, единственно ради того, чтобы сейчас она ее обнаружила. Ради того, чтобы натолкнуть ее на кое-какие мысли, даже, возможно, ради того, чтобы подсказать неожиданное и бесповоротное решение для окончания ее скупо отмеренной жизни.

«Если бы у меня получилось достать и зажечь ее, конец пришел бы быстро, — подумала она. — И все, чем он обладает, сгорело бы вместе со мной».

Она улыбнулась где-то в глубине души. Эта мысль оказалась парадоксально жизнеутверждающей. Если все сгорит, по крайней мере, она оставит после себя след. Она могла бы посадить в его жизни занозу, от которой ему никогда не удастся избавиться. Он потеряет то, ради чего совершал свои злодеяния.

Какое прекрасное возмездие.

Она затаила дыхание и принялась вновь скрести по картону ногтями, осознав, насколько тяжелым оказалось это занятие. Безумно тяжелым. Каждым движением ей удавалось отковырять по крошечному кусочку картона. Как осе, подтачивающей поверхность их садового стола. Она представила себе, как бумажная пыль летит ей в лицо. Частицы размером с булавочную головку, собранные воедино, если пальцы справятся, вероятно, поспособствуют тому, что зажигалка проскользнет сквозь отверстие и, если ей повезет, окажется у нее в руке.

В конце концов, когда отверстие увеличилось до такого размера, чтобы зажигалка продвинулась в него на несколько миллиметров, она совсем обессилела.

Закрыла глаза и представила себе Бенджамина. Подросшего, умеющего говорить и уверенно передвигающегося. Красивый мальчик, бежавший ей навстречу. Шикарный кожаный мяч в руках и озорные глаза. Как же хотела она увидеть такую картину! Его первое полноценное связное предложение. Его первый день в школе. Когда он впервые посмотрит ей в глаза и признается в том, что она лучшая мама на свете.

Возможно, эти эмоции вызвали некоторое увлажнение глаз, но что поделать. Эмоции были связаны с Бенджамином. Мальчиком, который должен жить без нее.

Бенджамин, ему ведь предстоит жить вместе с… ним.

«Нет!» — пронеслось у нее по внутренностям. А что толку?

Но эта мысль не покидала ее, становилась все более и более навязчивой. Он будет жить с Бенджамином — такова будет ее последняя мысль в момент, когда наконец остановится сердце.

И пальцы вновь выпрямились, и ноготь среднего пальца вновь прикоснулся к картонному уголку, над которым находилась зажигалка, и она опять принялась скрести этим пальцем, пока не сломался ноготь. Так она лишилась своего единственного инструмента. И впала в дрему, но все еще отказывалась смириться.

Крики с улицы послышались одновременно с очередным звонком мобильника в заднем кармане. Теперь он звучал тише. Скоро батарейка совсем сядет. Она знала эти признаки.

Донесся голос Кеннета. Возможно, муж еще находится в доме. Возможно, сейчас он откроет дверь. И Кеннет поймет, что что-то не в порядке. Возможно…

Пальцы слегка пошевелились. Это была доступная ей реакция.

Но входная дверь так и не открылась. Никакого конфликта не будет. Она слушала звонящий телефон, звук становился все слабее. Зажигалка медленно, но верно выскользнула из своего хранилища и опустилась ей на руку. Лежала и покачивалась у нее на большом пальце. Одно неосторожное движение, и зажигалка соскользнет с руки и исчезнет под туловищем.

Она пыталась игнорировать крик Кеннета. Старалась не обращать внимания на то, что вибрация телефона в заднем кармане становилась все слабее. Небольшое движение указательного пальца, и у нее получится.

Уверившись в том, что зажигалка лежит как надо, она извернула запястье, насколько могла. Возможно, всего на один сантиметр, но этого оказалось достаточно. Несмотря на то, что безымянный палец и мизинец не подавали признаков жизни, она верила в успех задуманного.

Она нажала изо всех сил и, как только крышка откинулась, услышала, как тихонько начал сочиться газ. Но он шел слишком слабо.

Каким образом нажать посильнее, чтобы проскочила искра?

Она постаралась направить все оставшиеся силы к верхней фаланге большого пальца. Последнее усилие воли, призванное продемонстрировать внешнему миру, как прожила она свои последние часы и как умерла.

И она надавила. Ничто в ней не выходило за пределы этого нажатия. И, как падающая звезда, перед ней во тьме мелькнула искра, зажгла газ, и все сразу стало ясно.

Она повернула запястье на тот единственный сантиметр, остававшийся до картона, и предложила пламени лениво лизнуть боковину коробки. Затем расслабила пальцы и принялась наблюдать, как узкое синее пламя желтеет и ширится. Довольно медленно оно огненной полоской добиралось до самого верха, по мере продвижения наверх оставляя за собой черный след копоти. То, что только что, казалось, загорелось, погасло. Словно полоска пороха, направленная в ничто.

Через мгновение слабенький огонек достиг верхнего слоя и там потух. Осталась лишь полоска ярко-красных остывающих тлеющих искр на боковине коробки. А потом пропала и она.

Она слышала, как он кричал, и понимала, что все кончено.

Сил на то, чтобы еще раз привести в действие зажигалку, совсем не осталось.

Она закрыла глаза и представила себе Кеннета, который стоял на улице перед домом. Каких чудесных братишек и сестренок он мог бы подарить Бенджамину. Какую прекрасную жизнь — ей…

Она вдохнула запах дыма, и в ее голове понеслись иные образы. Поход на озеро. Празднование Ивана Купалы совместно с парнями на пару лет постарше. Аромат гуляний на центральной площади Витроллеса, когда однажды они с братом и родителями отправились в кемпинг-тур.

Запах усилился. Она открыла глаза и обнаружила желтый блеск, смешивающийся со сверкающим голубым свечением на самом верху кучи коробок.

В следующий миг языки пламени добрались до нее.

Все вокруг горело.

Она слышала, что практически все жертвы пожаров погибали от отравления угарным газом и что, желая спастись, необходимо под слоем дыма пробираться ползком по полу.

Она хотела бы умереть от отравления угарным газом. Это выглядело милосердной и безболезненной смертью.

Проблема состояла в том, что она не могла ползти, а дым поднимался вверх. Пламя расправится с ней раньше, чем она задохнется. Она сгорит заживо.

И ее охватил страх.

Последний, ярко выраженный страх.

Оглавление