Глава 4

Выходили, как и полагается, – в первый рассветный час. Каждый, в том числе и малолетний Рон, тащил свою ношу. Впрочем, в мешке Рона оказалось больше сушёных лепёшек, вяленой рыбы и прочей еды – ноша объёмная, но не слишком тяжеловесная. Провожать уходящих йога никому не позволила – нечего привлекать излишнее внимание разгуливающих в округе чужинцев. Даже Ладе – Рониковой матери не позволено было выйти за ворота. Полудикие псы, обитавшие рядом с селением, побежали следом за уходящими, но поняв, что троица собралась не на охоту, а в дальнее путешествие, собаки одна за другой отстали. Лишь один пёс, самый крупный из всех, поджав пушистый хвост и напружинив чуткие уши, продолжал трусить по следам идущих шагах в двадцати сзади.

– Это Турбо, – пояснил Роник, перехвативший насторожённый взгляд Уники. – Он не будет мешать.

Йога безразлично пожала плечами – зверь вольный, пусть бежит куда хочет. Ну а то, что псы не выдают своих союзников-людей, когда те отправляются куда-либо тайно, а на охоте так даже и помогают, это всякий с младенчества знал.

На первом же привале ноша была перераспределена; часть еды у Роника забрали, зато вручили ему копьецо из гнутой диатримьей кости – оружие настоящее и для детей недозволенное.

– Бери, – сказала Уника, – пока ты в походе – можно.

Сама она вытащила из мешка какую-то палку, обвязав по краям, натянула жилу, и в руках йоги очутился короткий, круто изогнутый лук. При виде такого малолетний шаманыш даже замер от удивления. Лук – оружие мужское, даже Лишка – дева-воительница, к запретному оружию руку не тянула. А тут – вот так запросто и, по всему видать, не в первый раз. Во всяком случае, Таши, ни слова не говоря, выудил из своих запасов связку стрел, слишком коротких для своего лука, и протянул матери.

– Чего рот-то разинул? – весело спросила Уника, глядя на ошеломлённого мальчишку. – Не всякий обычай законом считается. Предки женщинам из лука стрелять не запрещали, а матери-земле до того и вовсе дела нет. А что не принято бабам с луком баловаться, так это чтобы не перестреляли друг друга ненароком. А мне в лесу без этого дела никак. Сам видишь, лук у меня лесной, с такими дети лосося охотятся. Понял?

– Понял… – прошептал Роник.

– Погоди, я тебя ещё научу из лука рыбу бить, – пообещала Уника.

Угодья, принадлежащие роду: поля, дальние выпасы, затем – привычные места загонной охоты троица прошла за неполных четыре дня. Можно было бы уложиться вдвое быстрее, но, как и предвидела Йога, ребёнок сильно задерживал движение отряда, а снимать с Роника ношу Уника не желала ни в какую. Она сама когда-то в таком же возрасте начинала бродить по окрестностям вместе с безруким Ромаром, и таскать всякого барахла ей тогда приходилось куда как побольше. Правда, в те мирные времена ни ей, ни Ромару было некуда торопиться.

Лохматый Турбо упорно сопровождал отряд, видимо, вознамерившись идти с ним до самого конца. Днём он шастал по кустам, выискивая пропитание, ночью устраивался в стороне от костерка, который Таши разводил в какой-нибудь укромной балочке, скрыв огонь от посторонних глаз. На второй день Турбо выгнал прямо под Ташин выстрел табунок тонконогих джейранов, за что получил гору всякой требухи. Помогая разделывать тушу, Уника долго морщила лоб, а потом произнесла:

– Прямо не знаю, к добру или к худу эта добыча… Зверь непуганый – это хорошо, значит, никаких двуногих поблизости нет. Но что-то я не помню, чтобы в здешних краях такие звери водились.

– Это антилопа такая, – отвечал Таши, ловко орудуя ножом. – Она сайге сродни. Ближе к диатримьим пустыням их полно, а тут – тоже первый раз вижу. Думаю, они сюда из дальнего Завеличья пришли – там Хобот гулял, вот и согнал зверей с места.

– Хорошо бы, если так, – согласилась Уника и, оставив возню с мясом сыну, принялась ворожить.

Через день стало ясно, что Ташины предположения пусть и не вполне, но оправдываются. В воздухе повис неприятный запах, словно пахнуло сухой плесенью, трава, которая едва начинала цвести, не выйдя в колосок, пожухла. Не было видно ни птиц, ни насекомых. Турбо во время переходов уже не рыскал по окрестностям, а понуро трусил следом за людьми.

Проходя берегом мимо выглаженного водой камня, Уника провела по нему пальцами. На концах пальцев остался отчётливый сажевый след.

– И впрямь – Хобот. – Уника помрачнела. – Нехорошо это. Коли он сам тут бродит, то и вся остальная нечисть взъерепенится. А у нас впереди Низовое селение с непохороненными родичами, а там и Истрец, где битва с диатритами была. Места всё смертные, не надо бы туда ходить, да только сокровище наше как раз там и потеряно.

– Найдём, – отозвался Таши.

Ведунья бросила взгляд на сына, улыбнулась затаённо. Ох, до чего на отца похож! Тот тоже, ещё в чём дело не знает, а уже говорит: «Справимся!» Это хорошо, мужчина и должен быть таким, а иначе не быть ему победителем.

На ночь остановились в глубоком распадке. Жгли экономный костерок из набранных пересохших веток. Тут, возле реки, да ещё и в низинке, где журчит ручей, должны были бы расти липы, вязы и могучие яворы, но вместо деревьев лишь редкие кусты жались между камнями. Начинались плохие места, и деревья первыми чувствовали это. Вода, правда, была хороша, родник успел очистить себя от колдовской копоти и журчал успокаивающе. Наутро Уника велела Таши набрать побольше воды, словно они не берегом Великой шли, а собирались идти в глубь пустыни.

– Говорят, Великую не замутишь, – пояснила йога, – но на моей памяти было и не такое. Ко всему надо быть готовым.

Целое утро мрачная Уника нещадно погоняла свой отряд. Ронику, сгибавшемуся под немалой для ребёнка ношей, казалось, что он сейчас упадёт. В какой-то момент Таши протянул было руку, чтобы взять у мальчишки котомку, но мать зло цыкнула на него:

– По сторонам поглядывай и руки не занимай! Они тебе для оружия нужны, а не чужую ношу таскать.

– Я сам справлюсь, – прошептал Роник. – Я сильный.

– Правильно, – хрипло похвалила йога, всматриваясь в пустынный берег. Потом она плавным движением вскинула лук и с двадцати шагов всадила стрелу в одинокий кустик, притулившийся на самом обрыве.

Казалось бы, не было в нём ничего особенного – полузасохшая купинка, вся как есть сквозная; что за опасность может там скрываться? – разве что змея притаится среди корней, однако куст вдруг вздыбился, растопорщив ветви, потом сжав их как бы в кулак, и стало видно, что каждая веточка покрыта чем-то полупрозрачным, словно студнем, что варят из лосиных копыт. Таши поспешно сорвал с плеча лук, Роник, выставив дротик, кинулся прикрывать Унику.

– Не мельтешите, – успокоила ведьма, – ничего он нам днём не сделает.

Она откупорила флягу, принялась плескать издали, приговаривая:

– Чистой водой, проточной водой – сгинь, пропади!

Через минуту на тонких прутках и следа былой пакости не осталось. Уника отломила хрусткий сучок, протянула своим спутникам:

– Глядите, это и не деревяшка вовсе, а кость. Зверь это в засаде сидел. Днём он не опасен, от него и Рон, поди, вырвется, а там – река рядом, помылся – и всех делов. А вот ночью с костяными кустами связываться не стоит. Потому и надо эти места засветло пройти.

Уника бросила костяшку и споро пошла дальше. Роник и Таши двинулись следом. Таши шагал с изготовленным к стрельбе луком и уже не пытался помогать младшему товарищу.

– На кусты стрелы не трать, – не оглядываясь, бросила Уника, – а ежели что другое заметишь – стреляй. Один Лар знает, что здесь может встретиться.

– А это что за чудище? – спросил Таши, сторожко оглядываясь окрест. – Что-то старики о таком не рассказывали.

– При стариках такого и не было, – согласилась Уника. – Это всё Кюлькасовы штучки, после его смерти появились. Я эти кусты мертвяником зову, а встретилась с ними впервые в лесу, не доходя Болотищ. Там тоже немалая бойня была, ночных карликов непохороненных тьма осталась, вот и завелась эта пакость. А ночью ещё – бездомные духи. Только зазевайся, мигом твоё тело украдут – сам бездомным духом станешь.

– Ежели эти твари воды боятся, – задумчиво проговорил Таши, – так они после первого же дождика подохнуть должны…

– Оклемаются, – отозвалась Уника. – Хотя во время непогоды они и впрямь скукоживаются. А потом оживают.

– И этот оживёт?

– Этот – нет. Я его заговорила.

– А кто там возле Болотищ карликов бил? – тихо спросил Роник, изо всех сил поспешавший следом за йогой.

– Ну не я же… Я в ту пору шмакодявкой была. А вообще – беседовать будем на привале. А сейчас пришли никак…

Ведунья принялась карабкаться по обрыву, изрядно крутому в этом месте, Таши и Рон спешили следом. Турбо, с самого утра ни на шаг не отходивший от Роника, выбрался наверх последним.

Перед тремя путешественниками лежали развалины Низового селения.

Частокол, некогда сооружённый из морёного дуба, покосился, но ещё не прогнил окончательно и, несмотря на зимние ветры, особенно злые в низовьях, упорно стоял, словно никакой враг никогда и помыслить не мог, чтобы войти в селение. Лишь ворота, незапертые в тот трагический день, обвалились, открывая широкий проход к брошенным домам. Всё кругом заросло матёрым бурьяном, какой лишь на брошенных поселениях вырастает. Перед воротами стоял потемневший столб с вырезанным ликом Пура, а рядом насыпан невысокий курганчик – всё, что успели родичи сделать девять лет назад, когда Матхи ещё умел ходить. Не удалось тогда испросить прощения у брошенных под открытым небом погибших родовичей, а быть может, неуспокоенная магия убитого Кюлькаса не дала людям закончить начатое. Тогда люди едва ушли отсюда живыми, и с тех пор Матхи строго забронил без дела ходить на низ. Страшные тут места, про?клятые.

– Тут под курганчиком человек сто похоронено, – чуть слышно пояснила Уника. – Кто именно там зарыт – Лар знает, это ж сколько лет люди погребения ждали – одни кости и остались. От кого хоть малая часть в могилу попала – тому обиды нет, а кто так и сгинул – с тем как быть? Тут ведь народу жило больше восьмисот человек, а нашли едва сотню. Сами понимаете – диатримы постарались.

Йога сбросила наземь мешок, распустила волосы, волной упавшие почти до колен, и, непрестанно кланяясь, направилась к воротам. Таши и Рон остались стоять, не смея приблизиться и не зная, что делать, очутившись в таком месте. Простоволосая женщина била поклоны и не то плакала, не то тянула заунывную песню без слов. Таши стоял повесив голову и шептал заговоры, которым когда-то научила его мать.

Земля под ногами задрожала, судорожно пытаясь опрокинуть незваных гостей. Тяжёлый звук, не то гром, не то полный угрозы рёв заполонил окрестности. Роник поспешно подхватил пику и на всякий случай придвинулся ближе к Таши. Молодой воин перехватил лук поудобнее и проверил пальцем, хорошо ли натянута тетива. Певучий звук тугой жилы потерялся в подземном гуле. Уника, не обращая внимания на ходящую ходуном землю, продолжала кланяться, испрашивая у обиженных родовичей прощения для всех ныне живущих. Рухнула часть поветшавшего частокола, Уника даже не повернула головы. Разложила на могильном холмике дары, лицо идола смазала жиром и лишь затем, пятясь, отошла к своим.

– Уходить надо отсюда. Сами видите, что делается, теперь тут живому человеку быть не можно. Эти края долго будут мёртвым принадлежать, пока Всеобщая мать убитых не успокоит. А если по совести, то хорошо бы на площадь сходить, предкам дары принести. Матхи слепой в прошлый раз туда не добрался. Уж и не знаю, вообще нельзя туда пройти или это на Матхи у предков такая обида. Сами знаете, последние годы шаман к предкам и не обращался, знал, что виноват перед ними.

– А чем он провинился? – спросил Роник.

– Струсил, – не вдаваясь в подробности, ответила Йога. – Тебе уж говорили, у шамана своя храбрость, простому человеку неведомая. За всю жизнь один раз Матхи слаб оказался, а вот поди ж ты… предки вины не забыли. Только об этом никто из живых знать не должен. Вот разве что он знает, – Уника кивнула на сына, – сболтнула я как-то при нём, а теперь жалею. Тебе, ежели шаманом станешь, – расскажу. А покуда – не мешайте.

Уника выудила из мешка ещё одну кубышку с перетопленным бараньим салом, вздохнула:

– Ждите здесь, – и пошла к развалинам.

Подземный гул усилился, казалось, целый хор недовольных голосов жалуется на судьбу. В глубине селения что-то затрещало, ломаясь. Уника шла, не оглядываясь и не замедляя шага. Потом последняя воротная верея, чудом стоящая стоймя, накренилась и рухнула, задев идущую женщину.

Таши рванулся к воротам, подхватил мать, понёс в сторону, злобно хрипя в ответ подземному рёву:

– Какие вы предки?.. Хуже чужинцев… Своих бить…

Когда вода из фляжки потекла по лицу, Уника открыла глаза.

– Всё-таки признали меня… – шепнула она в ответ на ожидающий взгляд сына.

– Ничего себе, признали – этаким бревном по голове! Так злого врага, кровопийцу ночного признавать нужно!

– Признали, – повторила Уника. – Видел бы ты, что с мэнком было, когда его у моей избы вот этак же садануло. Ведь это свои же охранные заклинания, до сих пор стоят и даже сильнее стали. Исказились, правда, оттого что место мёртвое, да и Кюлькас поблизости сгорел. Тут сейчас все духи искажённые и силищи немереной. Но если бы меня хоть вполсилы ударило, так, поди, одна кашица осталась бы. Значит, помнят ещё, не забыли… – Уника приподнялась и, вздрогнув, резко спросила: – Где Рон?

Роника рядом не было.

Роник пробирался между домами погибшего селения, крепко сжимая берестяную кубышку с жертвенным жиром. В голове стучали слова Ромара: «Тебе шаманом быть, а у шамана – другая храбрость», – и ещё фраза, только что произнесённая бабой-йогой: «Матхи слепой в прошлый раз туда не добрался, струсил».

Значит, должен добраться он. Только так можно заслужить прощение и себе, и учителю, погибшему по вине недостойного ученика. Если он сейчас отступит, то не быть ему ни воином, ни шаманом, ни вообще никем. Длиннозубый Хурак не оставит в покое дважды труса, а соплеменники – родичи и родовичи будут лишь смеяться над гибелью ничтожного.

Дома с обвалившимися крышами, растрескавшимися стенами, проломленными остатками дверей громоздились со всех сторон. Часть домов и вовсе рухнула, обратившись в глиняные кучи, из которых торчали полусгнившие остатки бревен. Земля была неровной, словно здесь не улица проходила, а свежевзрытая пашня, прошлогодние ветки бурьяна цепляли за ноги, мешая идти. Пожелтевший от солнечных лучей человеческий череп недобро ухмыльнулся из переплетения полынных стеблей. Великий Лар, это что же, погибший родич так и валяется здесь под открытым небом на радость лисам, протоптавшим свои тропы между заматеревших репейников! Да как ещё терпят предки такое беззаконие, почему вовсе не отвернулся Лар от своих обеспамятевших детей?

Словно подслушав мысли спешащего мальчишки, с новой силой взревели подземные духи, окрест всё задрожало, со стены одного из домов рухнул уцелевший пласт глины, обнажив плетёную из лозняка стену. Роник вздрогнул и припустил бегом. Он вылетел на площадь с круглой землянкой, гостевым домом и домом старшины – всё как в родном селении, только поменьше… Остановился, перевёл дыхание и без колебаний направился к чёрному от времени столпу предков, хотя не достигшим совершенных лет не дозволялось приближаться к святыне. Столп единственный во всём селении стоял прямо, грозно глядя окрест человеческими и звериными ликами. На земле, не дотянувшись нескольких шагов до тотема, грудой костей кучился рассыпавшийся скелет диатримы. Аршинный клюв глубоко вонзился в землю, молчаливо свидетельствуя, что погибшие предки не сдавались без боя.

Рон без колебаний перешагнул птичий костяк, приблизился к столпу вплотную. Зачерпнул в кубышке жира, начал мазать губы резным личинам.

– Лар-первопредок, – затянул он слова, дозволенные только шаману, – предки и пращуры, отцы родные, не оставьте детей своих, ныне живущих!..

Стонущее рычание неслось из-под земли, дома ходили ходуном, подняв облако пыли, просела крыша круглой землянки – Рон продолжал своё дело. Все нижние изображения уже получили свою долю жертвенного жира, Рон приподнялся на цыпочки, чтобы достать как можно выше, но в этот миг дрожащая земля ушла из под ног, лик Дзара в полуденной синеве налился чёрным светом, и всё исчезло.

* * *

– Где-то тут должен быть, – успокаивающе произнёс Таши. – Наверное, струхнул, когда ворота падать стали, и спрятался. Сидит теперь в кустах или под обрыв забился. – Таши огляделся кругом, сложил ладони воронкой и закричал: – Ро-он!..

Никто не ответил на крик.

– Да здесь он, здесь, никуда не делся… Ро-он!..

На этот раз Таши завопил так, что троекратное эхо отозвалось со стороны Великой. Затем наступила тишина, даже ворчание растревоженных духов смолкло.

– Не кричи, – тихо промолвила йога. – Не отзовётся он. В селение ушел. Видишь, туеска жертвенного нет… так что придётся за ним туда лезть.

Теперь Таши и сам понимал, куда делся мальчишка, и даже след заметил, проломленный сквозь прошлогодний травостой. Но, не желая верить в непоправимое, промямлил неуверенно:

– Погоди, может, это пёс туда пробежал, видишь, пса тоже нет. А мальчишка где-нибудь тут, струхнул… страшно ведь было.

– Там он – и не надейся, – прервала сына Уника.

Она распустила мешок с колдовскими причиндалами, принялась навешивать на платье амулетики и обереги, сердито кривя губы и ворча вполголоса:

– Говорила Ромару – нечего малого с собой брать! Ежели сейчас я оттуда не вернусь – как ты в одиночку нож добывать будешь? А никак не будешь! Тогда домой поворачивай, а за ножом пусть Ромар сам идёт или Калюту посылает…

Обрядившись, Уника строго взглянула на сына и приказала:

– Жди меня час – не больше. Если не вернусь – уходи как можно скорее. Ночевать тут не вздумай – такое случиться может, что хуже смерти. Расскажешь Ромару, чем дело кончилось, а дальше уже как он решит. Понял?

– Нет, – отрезал Таши. – Вместе пойдём.

– Куда? Вместе это на верную гибель идти, а одной, глядишь, и пособит Лар-первопре… – Уника замолкла на полуслове, уставившись в сторону молчаливо ожидающего прохода в селение.

Таши круто развернулся и увидел, что по заросшей сорными травами улице бежит Турбо. Зажав в зубах ворот кожана и забросив мальчишку себе за спину, Турбо тащил бесчувственного Роника. Так волк уносит в чащу зарезанную овну. Только полудикий пёс бежал к людям, которые помогали ему лишь тем, что великодушно позволяли жить рядом с собой. Подбежав к Унике, Турбо опустил мальчика к ногам йоги и поспешно отскочил, словно ожидал удара. Уника склонилась над безвольно лежащим телом.

– Ну? – спросил Таши, шагнув вперёд.

– Жив, – ответила йога. – Сжалились над ним предки, отпустили.

Роникову котомку, в которой помещался чуть не весь их провиант, пришлось бросить, припрятав под обрывом. Всю вторую половину дня Таши и Уника уходили из опасных мест. Оба понимали, что если стонущие духи подают голос среди дня, то ночью в этих краях лучше не оказываться. А то, что нечистью, по сути дела, оказались свои же родичи, лишь ухудшит судьбу неосторожных путников. Роника пришлось по очереди нести на руках. Примерно через час парнишка пришёл в чувство, но не смог идти даже налегке. Однако Лар попустил, дорога оказалась удобной, вдоль самой кромки воды по влажному плотному песку. Ушли далеко, так что Уника даже начала побаиваться, как бы им не вылезти ненароком на узкую косу, где отшнуровывается от Великой заболоченная старица Истреца. Если возле селения свои неубранными лежали, то здесь люди поквитались с диатритами, и больше полутысячи карликов нашли свой конец в ночном бою. В таком месте ночевать – тоже не мёдом лакомиться. К тому же где-то здесь, в дневном переходе от Сухого лимана находилась цель их путешествия – безвестный речной омут, где, затянутый илом, лежал утерянный символ рода.

Теперь оставалось всего лишь нырнуть и достать его. Куда легче, кажется, пересчитать весь песок на речном берегу или перебрать всякую травинку в беспредельных просторах Завеличья.

* * *

На ночёвку остановились возле небольшой купы древних вязов, облюбовавших заливную низинку, что каким-то дуриком очутилась на горном берегу. Место это было слишком памятно Унике, именно тут, уже лишившись священного ножа, она провела последнюю ночь перед тем, как в одиночку пойти к Сухому лиману. Хотя, конечно, узнать старое место можно только по вязам, второй такой купы в окрестностях нет, и с давних времён все, кто проходил этими местами, запасались топливом здесь. Земля под деревьями всегда усыпана засохшими ветвями, и хворосту набрать нетрудно. А вот там, где расстилается беспредельная гладь Великой, в ту недобрую пору рассекал землю чёрный каньон мёртвого русла. Тогда было нетрудно найти приметную яму, вырытую причудами Великой. Большая яма, глубокая, ила на дне почти нет… Зато есть омутинник – длиннопалый дух Великой реки. Не так чтобы и страшен этот дух, до тех пор, пока к нему в омут не сунешься… А уж там – не взыщи, у себя дома и сурок хозяин.

А сегодня, сколько око имает, серебрится бесконечная гладь реки, особенно широкой в этом месте. Словно вся Великая обратилась в одну небывалую рыбину, играющую на вечерней зоре мелкоискристой чешуёй.

Да, несомненно, это было где-то здесь. И узнать более точно, где именно лежит нож, тоже не составит труда. Вернее, такое дело потребует трудов, но не превышающих человеческих сил. Вечером шаман Калюта возьмётся камлать возле Круглой землянки, магическим взором проникнет к утерянной святыне и увидит, насколько близко родичи подошли к кладу. И если они пришли правильно, Уника почувствует радость шамана. Есть такая детская игра: «холодно-горячо», – когда-то никто не мог сравниться с малолетней Уникой в искусстве отыскивать хитроумно спрятанные вещицы. Кроме того, есть у йоги и свои способы отыскать потерянную вещь.

Покуда Таши и Роник собирали хворост для будущего костра, Уника достала мешочек со всевозможным рукодельным прикладом, высыпала из него шильца, лощильца и ножички, двумя пальцами подняла зелёную проколку, положила на ладонь. Нефритовая стрелка ожила и, немного поколебавшись, указала на реку. Простенькое волшебство, последнее, что показала ей при жизни предыдущая йога. Священный камень знает, где враг, знает и откуда помощи ждать. Уника прищурившись разглядывала поверхность реки. Ох, да никак там водокрут! Ну так и есть, вон как вращает попавший в реку мелкий мусор… Хотя чего ещё ждать-то? Как иначе там, на дне, такую ямину вырыло бы? Значит, напрасно они несли с собой сетку-малушку, зря присматривали на берегу выброшенные рекой стволы упавших деревьев, надеясь соорудить плотик. Малушка могла бы помочь только в спокойной воде, а так – придётся туда человеку нырять… Великий Лар, лишь бы с Таши ничего не случилось! И ведь не удержишь его… Хотя, если уж выбирать, то всяко дело, лучше Таши никого не найти – приходилось неслуху в омута нырять. Вот только омутинника в тех ямах не было. И искать там ничего не требовалось: схватил со дна пригоршню мелких камешков – вот ты и герой. Да что говорить, задача у них – не чета мальчишеским забавам.

Уника вздохнула и, раз уж рукоделье всё равно вытащено, принялась за починку прохудившихся Ташиных вещей. Не дело парню оборванцем ходить – лучший жених в роду…

Роник с охапкой пересохших ветвей подошёл к стану и замер с открытым ртом: йога шила, пропарывая дырки в коже проколкой зелёного нефритового камня. Как ни был мал шаманыш, но этот цвет он узнал.

– Дивишься? – без улыбки спросила Уника. – А знаешь, что сказал мастер Стакн, когда этот камешек мне давал? Обломок – он обломок и есть, сила в нём умирает, а если новую вещь сделать, то сила вернётся. Только новой вещью пользоваться надо, чтобы сила в ней была. Вот я и работаю. Поизносишься, я и тебе кожанчик поправлю. Так и будет священный камень силы набираться. Понял?

Рон судорожно кивнул.

– А ежели действительно понял, то зря болтать о том, что видел, не станешь.

– Я никогда не болтаю зря, – сказал шестилетний шаманыш.

Подошёл Таши с грудой сучьев, обвязанных ремнём. Оглядел окрестности, потянул носом воздух.

– Гарью пахнет. Как бы чёрная пурга не началась.

– Тут всё кругом гарью пропахло, – заметила Уника. – Сухой лиман – рукой подать, за неполный день дойти.

– Боюсь, он где-то неподалёку гуляет, – поделился сомнениями Таши. – Как залито всё кругом чернью.

Уника не замечала никакой особенной черни, но пренебрегать предчувствием сына, родившегося в один день со страшным чёрным смерчем, не следовало, поэтому путешественники быстро собрали разложенные вещи, плотно завязали мешки, особо стараясь укрыть скудную провизию, наглухо затянули шнуровку на одежде. Больше всё равно ничего нельзя было сделать.

Впустую прождав полчаса, решили всё же разводить костёр и готовиться к ночлегу. Даже если и впрямь Хобот кругом своего логова обходит, люди на это никак повлиять не могут. Уника, взяв лук и подозвав Рона, отправилась к обрыву в надежде добыть на ужин судака или щуренка, Таши обтёсывал найденный на берегу еловый ствол, приплывший, видать, с самых верховий. Уника уже объяснила сыну, что скорей всего ему придётся вживую нырять за ножом, но Таши всё равно готовил плот, сказав, что если омут глубок, то нырять будет легче с плота. Улов у самозваных рыбаков был ещё самый ничтожный, когда от стоянки раздался предостерегающий крик Таши, а следом немедленно потемнело небо, ровное шмелиное гудение заложило уши и рывком, словно ниоткуда, явился Хобот. Он недвижно стоял в каком-то поприще от людей, плавно покачивался, как бы выбирая, в какую сторону направиться. А может, и впрямь выбирал. Никто из магов племени покуда не сумел проникнуть в кромешную суть чёрного смерча, определить, бог это, умеющий слушать и созидать, демон, ведающий лишь разрушение, или просто остаток бестолковой стихии, какой был породивший его Кюлькас. Предусмотрительная традиция всякое чудище велела считать демоном и лишь те, природа которых ясна шаману, получали иное прозвание.

Трое людей давно были рядом, лежали, плотно прижавшись друг к другу, Уника бормотала охранные заклинания, хотя вряд ли оживший вихрь ощущал усилия йоги. А затем случилось такое, чего не могли предвидеть ни Уника, ни Калюта, ни даже повидавший все на свете Ромар. Неведомо откуда у чёрного смерча явился противник. Тут уже не могло быть сомнений – это порождение Кюлькасовой магии было богом или, в крайнем случае, демоном. Оно имело человеческую фигуру, хотя таких гигантов не встречалось даже среди горных великанов. Таши, которого ростом предки не обидели, не достал бы чудищу и до пояса. На полуобнажённом теле великана болтались обрывки каких-то одежд, хотя всякий скажет – в степи нет зверя, способного дать шкуру такой величины. Лицо у демона было вполне человеческое, искаженное яростью, рыжая с проседью борода развевалась на ветру. Великан нёсся огромными скачками, размахивая выдранным с корнем стволом осокоря. Здоровенное дерево приходилось ему как раз по руке. Поравнявшись с раскачивающимся смерчем, неведомый боец взревел: «Осилим!..» – и обрушил удар на тонкое основание смерча. Сухая лесина разлетелась на несколько кусков, раздался дикий визг, Хобот дрогнул и скакнул в сторону. Обезоруженный великан вскинул лапы, на которых обнаружились аршинные когти, и прыгнул следом. Когти вонзились в бесплотную тьму, смерч заметался, задел краем и без того изувеченную рощицу вязов, свалив разом пяток деревьев. Человекоподобный не отпускал. Он висел на необъятном теле смерча, словно разъярённый дикий зверёк, впившийся когтями в морду врага, и драл когтями, разбрасывая в стороны клочья тьмы.

– Оси-и-илим!.. – нёсся визг. Чёрный смерч метался вдоль берега, вздыбив волны, прошёл над Великой, вновь вломился в рощу. Гигант не отпускал. Он не чувствовал ударов валившихся сверху камней, его не беспокоили хлещущие ветви и стволы, что расщеплялись при ударе о его тело. Лишь визг, в котором уже нельзя было разобрать изначального призыва, становился всё более оглушительным:

– Оси-и-и-лли-и-им!..

Чёрная пурга мела по земле, траурные хлопья взвивались под облака, чтобы выпасть где-то губительным снегопадом. Три человека наблюдали за нескончаемым поединком, не думая, что, если сражающиеся хотя бы на минуту приблизятся к ним, людей не спасёт даже сам Лар-прародитель.

– Оси-и-и-и…

Смерч, оторвавшись от земли, поднялся к самой обители Дзара, на мгновение обратившись в подобие грозового облака, затем рухнул на землю и судорожными рывками унёсся в сторону Сухого лимана, унося на истерзанном боку небывалого всадника. Визг, завывание и грохот стихли вдали. Хлопья ядовитой сажи, медленно кружась, опускались на траву.

– Как они!.. – восхищённо пробормотал Таши. – Мужик этот, молодец, самому Хоботу взбучку дать…

– Смотри, как бы он тебе взбучки не дал, – предупредила Уника.

Она потёрла лоб рукой, оставив на лице жирные полосы сажи, затем спросила:

– А вы хоть заметили, как этот дуболом кричал?

– А как ему ещё кричать-то во время боя? – удивился Таши.

– Да я не о том… Ты подумай: не по-чужински он вопил, и не по-каковски ещё, а по-нашему. Хотя, если поразмыслить, так, наверное, и должно быть. Места эти прежде нам принадлежали, тут самые камни речь детей Лара помнят. Зато теперь знаем, почему Хоботу в могиле не лежится, кто его по свету гоняет. Матхи, покойник, много старался Хобота успокоить, но не сумел. Да и как суметь, ежели тут такое творится.

– Так это он на нас смерч напускает? – Доброе отношение Таши к таинственному богатырю разом переменилось. – Это от него недород, детишки из-за него болеют?

– Не суди, – остановила сына Уника. – Кто знает, что мы сейчас видели? Места, сам понимаешь, какие. Тут вся нежить искажённая, спрос с неё маленький. Давай лучше костёр разжигать. И воды с Великой натаскай побольше – лучше на сыром спать, чем в этой копоти.

– Рон натаскает, – распорядился Таши, – а я схожу посмотрю на дубинку, которой великан Хобота бил. Они её ловко разломали: связать обломки вместе – вот и плот. Всё польза с драчунов будет. Ежели сегодня всё справлю толком, так завтра на зорьке можно и нырять.

Таши зашагал к месту недавнего сражения. Уника смотрела ему вслед. Похож на отца, инда дыхание замирает, а всё-таки не совсем похож. Старший Таши ни за что на свете не притронулся бы к дубинке искажённого духа, и не потому, что побоялся бы, а просто не любил потустороннее и сторонился его как мог. А этому – всё нипочём, привык к материнским волшебствам, покуда малышом был. Уника вздохнула и сама пошла за водой, велев Ронику заниматься костром.

* * *

К утру следующего дня плотик, связанный из обломков великанской палицы, был готов. Чтобы неудержимое течение Великой не унесло его, плот зачалили на длинной верёвке, прикрутив его к столбу, вкопанному здесь же, на берегу. Достигнув нужного места, Таши собирался бросить якорь, изготовленный из разлапистой коряги, к которой для веса была прикручена изрядная каменюка. Всё это хозяйство с превеликими трудами было погружено на плот, который, благополучно достигнув крутеня, там опрокинулся, утопив разом весь груз и заставив Таши прежде срока выплывать из самого вира.

Таши разрешил водовороту затянуть себя в глубину, и лишь когда в ушах больно зазвенело от тяжести воды, рванулся вбок и, отдуваясь, вынырнул. Дело нехитрое, если плавать умеешь и если омутинник не разгневается на дерзкого и не утопит, ухватив за волосы и не позволив вынырнуть к воздуху. Против омутинника были у Таши обереги, выданные матерью, да и не видел он под водой никакого омутинника – может, уплыл куда хозяин, а быть может, Таши просто недостаточно глубоко влез в подводную яму. Второе больше на правду похоже, ведь и Ромар, и Калюта, и мать в один голос говорили, что есть в этих краях омутинник и сидит он как раз там, где спрятан нож. Тоже забота – как водяного согнать? Впрочем, мать обещала пособить, а его дело донырнуть и возвратиться к солнцу с ножом.

Таши не проплыл к берегу и полпути, когда из утреннего тумана донёсся знакомый рык и тёмным пятном обозначилась фигура вчерашнего великана. Как и в прошлый раз, искажённый дух нёсся огромными прыжками, размахивая древесным стволом, что успел выдрать где-то из земли вместе с комлем.

– Осилим! – Вряд ли великан знал ещё хоть одно слово, во всяком случае, ничего иного говорить он не пытался.

Что было сил в руках Таши рванулся вперёд. Он видел, что безнадёжно опаздывает, но продолжал сажёнками расплёскивать волны, выкрикивая в те секунды, когда позволяла вода:

– Сюда!.. Сюда!.. Скотина… ко мне…

Затем он увидел, как мать, держа за руку малолетнего Рона, вышла навстречу призраку, и чудовище замерло, вздев поднятую для удара дубину.

Проходили мгновения, лапа, способная одним ударом размазать женщину и ребёнка, не опускалась. Таши уже бежал по отмели, вот он выбрался на песок, подхватил копьё, разумно оставленное на самом виду, и замер на полушаге, наткнувшись на запрещающий жест матери. Уника стояла напротив великана, бестрепетно глядя ему в лицо, и эти двое спорили, хотя, казалось бы, какой может быть спор между человеком и обитателем заколдованных мест.

– Я тебя помню, Туран, и ты помнишь меня, – раздельно роняя слова, говорила Уника. – Тебе ведь не каждый день приходилось вершить смертный суд? Ну так вспомни. И оглянись вокруг – земля не проросла камнями, и Великая снова течёт. А вот Низового селения больше нет, и родичи лежат непогребённые, вспомни это, Туран!

Гигант задрожал. Зубы в распахнутой пасти зашевелились, немыслимо вырастая. Теперь в лице искажённого духа не оставалось ничего человеческого. Но палица всё не опускалась.

– Вы кто? – выдохнуло чудище.

– Говорю тебе второй раз, – чётко произнесла йога, – я Уника, дочь Латы, та, которую ты судил, когда был человеком!

– Мы дети Лара! – звонко крикнул Роних, выступив вперёд. – А вот кто ты такой и что ты делаешь на наших землях?

– Не-ет!!! – От рёва великана, казалось, качнулись камышищи на луговом берегу. Вздетая для удара, палица отлетела в сторону и переломилась пополам. Взвихрилась степная пыль, и страшилище, только что угрожавшее людям, сгинуло за волнистыми холмами.

Уника обессиленно опустилась на землю. Только теперь Таши понял, в каком страшном напряжении она была эти минуты.

– Не вспомнил, – сдавленным голосом произнесла Уника. – Но и напасть тоже не посмел. Значит, не всё кончено, мы с ним ещё поборемся.

– Кто это был? – тихо спросил Роник.

– Туран, старшина Низового селения, тот, из-за которого… ну, вы сами видели, что там в селении деется. Не сберёг он людей, ну, вот и…

– Это ему посмертие такое? – подал голос Таши.

– Хуже. – Уника покачала головой. – Понять трудно, я сама вначале думала, что он искажённый дух, но он, никак, до сих пор жив. Как он первый год выжил – и гадать не возьмусь, а после гибели Кюлькаса – вон каким стал. Демон это. И разумом он повредился, тогда или потом – не знаю. Вот и мается, не может понять, мир изменился или он сам, родичей ищет, а как встретил, то и не узнал. – Уника безнадёжно махнула рукой и добавила: – Давайте-ка, родичи, за дело. Плот у нас разметало, надо новый мастерить.

– Сделаем, – ответил Таши. – Этот Туран ещё одну лесину приволок. Где только берёт…

– А демон не вернётся? – спросил Роник.

– Хоть бы и вернулся – теперь он не нападёт, если, конечно, его не бояться.

– Я его и прежде не очень боялся, а теперь-то чего, раз мы с ним разговаривали, – произнёс Роник и переложил в левую руку копьецо, которое мёртво сжимал всё это время.

* * *

На следующий день был готов новый плот и новый план, как достать затонувшее сокровище. Поскольку Великая уже показала свой нрав, кладоискатели оставили мысль о том, чтобы работать не торопясь. Решено было подплыть к указанному месту, после чего Таши должен был нырнуть с плота в ту минуту, когда плот окажется над омутом и течение начнёт крутить его. Пустой плот Уника бечевой оттащит к берегу, чтобы в случае неудачи попытку можно было повторить. Ронику на это время отводилась самая важная роль. Когда всё было готово, Уника распалила костерок, извлекла из мешка принесённые травы и ветки: можжевельник, болиголов, лопушки дурнишника, а следом – звонкий шаманский бубен.

– Будешь стучать, – приказала она мальчишке.

– А можно? – спросил Роник, не смея протянуть руку.

– Можно. Калюта разрешил. Это его бубен, мне такое иметь не полагается. Вообще-то шаман думал, что я этим займусь, да видишь – рук не хватает. Но я знаю, ты справишься. Дело нехитрое: три раза ладонью по коже стукнуть, потом потрясти бубен, чтобы брекотушки прозвучали. И снова три раза стукнуть. Понял?

– А зачем это нужно? – посмел спросить Рон.

– Калюте знак подать. Он обещался в это время у столпа камлать с большим бубном. Большой бубен услышит младшего брата, и Калюта к нам на помощь придёт. Он с верхнего мира помогать станет, а то Таши поди и не управится. Глубина здесь в бучале страшенная, донырнуть ли, а Таши придётся там нож искать, да ещё как бы омутинник не вцепился. Я его видала, омутинника этого – не приведи, Лар, с таким ратиться. Конечно, я и жертвы принесла, и заговоры наложила, авось не станет водяной мешать… а всё с шаманом – вернее. Ему омутинника отогнать – дело плёвое. А ты ему помогать станешь. Ну что, справишься?

– Я буду стараться.

– Только смотри, бубен вещь такая, что с ним шутить нельзя. Может так случиться, что от дыма и звона голова кругом пойдёт, всякие тени мерещиться начнут. Так ты на них не смотри и, главное, – шагу не делай. Привстанешь с земли – всё, пропал. Закинет тебя в верхний мир – обратно дороги не будет.

– Как в верхний мир? – пролепетал мальчик. – Туда ведь только шаман может…

– Не глупи. – Уника глянула на солнце, прикинув, что время ещё есть, и принялась объяснять: – Туда, в верхний мир, всякий попасть может: я, ты, вот он. Но ходить по верхнему миру, дела там делать способен лишь тот, у кого и в этом мире волшебства получаются.

– У меня получаются, – поддакнул Рон.

– Поэтому и говорю, чтобы не смел ничего делать! – оборвала йога. – С верхним миром шутки плохи, такого можешь наворотить – сто шаманов не разгребут. А главное – назад вернуться уже не сумеешь, это только шаману доступно. Шаман тем и отличается от всякого иного колдуна, что умеет по звуку бубна дорогу находить. Хотя, бывало, что и шаманы в верхнем мире терялись. Ты, главное, помни, пока ты на ноги не поднялся – ничего с тобой случиться не может. Даже если увидишь верхний мир, тебя там всё равно ещё нет. А лучше и вовсе не смотреть: закрой глаза и стучи в бубен, ни о чём не думая. Всё что надо – Калюта справит. Придёт на твой стук – и сделает. А иначе – тело тут останется, душа там. Человек без души – всё равно что мёртвый. Понял?

– Понял, – вздохнул шаманыш.

– Тогда начинай! Время пришло, Калюта, никак, уже камлает.

Рон неуверенно шлёпнул по тугой коже ладонью, второй раз, третий… потряс бубен, рассыпав дробный треск костяшек, снова ударил по натянутой коже. Постепенно удары становились уверенней, чётче. Уника, шепча заклинания, рассыпала по углям травы и корешки, так что ароматный дым окутал мальчика, выждала ещё несколько тактов и, убедившись, что здесь всё в порядке, побежала к реке, где Таши спустил на воду плот.

Рон старательно бил бубен, честно пытаясь не думать ни о чём. Но заставить себя закрыть глаза он не мог и, хотя густой дым выдавливал слезы, шаманыш продолжал смотреть, как отплывает от песчаной косы плот, как Таши, забежав по пояс в воду, последний раз толкает его, а потом вскакивает на связанные брёвна и устраивается там, покрепче обхватив неровный кремнёвый желвак, который подобрал вместо грузила. Роник даже подумал: «А ведь Таши – это не просто имя, ташами называют каменные грузила, которые привязывают к исподу невода», – и улыбнулся забавной игре слов.

А потом случилось то, о чём предупреждала йога: мир вокруг поблёк и странно изменился. Земля и вода, люди и камни вроде бы остались на своих местах, но стали незначащими и полупрозрачными. Небо на юге, там, где лежал Сухой лиман, полыхнуло заревом нескончаемого колдовского пожара. Всюду обнаружились десятки недобрых глаз, пристально разглядывающих дерзкого шаманыша. Под большим серым камнем что-то угрожающе и причудливо заклубилось и замерло, не умея вылезти на свободу. Платье йоги заискрилось, словно усыпанная снегом ёлка в солнечный январский день – каждый амулет, каждая наговоренная вещица светилась своим собственным светом. Роник изо всех сил зажмурил глаза и вдвое отчаянней заколотил в бубен, лишь бы не видеть сияния, способного спалить его прежде, чем сердце успеет ударить хотя бы дважды. Но и с закрытыми глазами он продолжал видеть странный мир, наполовину здешний, наполовину – верхний, колдовской. Поверхность реки натянута тонкой плёнкой, в глубине безмолвно скользят льдистые рыбы. Таши, весь сквозной – каждую косточку видать! – медленно скользит по речной дымке, прижимая к груди невесомое облачко необработанного камня. Вот он приподнялся, качнув плот, пробил поверхность воды и споро пошёл вниз, туда, где в яме густо лиловело что-то недоброе, раскинувшее десяток длинных жадных рук, злое и ждущее. Еще ниже, прямо под гузном немирного омутинника яркой зеленью светится что-то тонкое и острое, куда больше похожее на стрелу, нежели на нож. А неудержимое движение Великой плавно сносит Таши мимо цели, но уж никак не мимо ждущих лап водяного. Откуда у него столько рук? – старики говорят, что водяной на человека похож – две руки, две ноги, только ноги короткие, а руки – до самых пят. Хотя это он в обычном мире таков, а волшебных рук может быть и больше. И сейчас Таши коснётся одной из них…

Куда же ты? Не видишь, что ли? – Не видит. Это со стороны хорошо смотреть, а там, под волглой толщей, царит вечный полумрак, колышутся тени – водяные травы или руки хозяина – не понять, тяжесть давит на уши, кровь стучит в висках и скоро не хватит дыхания, чтобы вынырнуть на поверхность.

Лапы водяного потянулись к живому человеческому теплу, отдёрнулись, коснувшись тусклой искорки оберега, висящего на шее. Но Таши, вместо того, чтобы вырываться и спешно всплывать, рванулся ещё глубже, прямиком к алчным лапам, но всё равно – мимо ножа. Мгновенно вскипев яростью, подводный житель вцепился в дерзкого человека всеми длиннополыми руками.

Ну где же Калюта, ведь он должен помочь! Ему прогнать омутинника – плевое дело! – Рон отчаянно терзал бубен: Бум! – гудит под ладонью наговорённая кожа. – Бум! Бум!.. Тр-р-р!.. – разливаются призывным стрекотом костяные брекотушки. Нет Калюты, забыл уговор, перепутал время, или более важные заботы одолели. – Бум! Бум! Бум! Тр-р-р!.. – Йога на берегу окутывается жемчужным облаком, шлет заклятья – не помогут они, не взять водяного, когда он сидит в своей яме, только Таши лишнюю минуту будет биться, захлёбываясь тёплыми илистыми струями. Отсюда нужно нападать, из верхнего мира! Где же Калюта? – Бум! Бум!.. Тр-р-р!..

Второй раз на глазах у него гибнет родич, а он снова сидит, смотрит и ничего не делает. Йога сказала с места не двигаться, иначе – пропал. И Ромар говорил, что правильно Рон позволил убить Матхи – у шаманов свои битвы и своя храбрость, не похожая на смелость воина. Но тогда он менял одного человека на весь род, а что скажет твоя смелость сейчас?

Какой же ты будешь шаман, если позволишь нежити топить людей? Ведь чтобы коснуться волшебного ножа, достаточно протянуть руку. Что же, ты так и будешь сидеть?

– Тр-р-р!.. – пропел бубен в поднятой руке, и по этому сигналу Роник кинулся вперёд.

* * *

Примостившись на утлом плотишке и зажав камень между коленями, Таши подгребал свободной рукой. Не беда, если плот отнесёт слишком далеко – мать подтянет. А вот если промахнуться мимо водоворота – придётся плыть второй раз, а время и без того поджимает.

Верёвка натянулась, плот начало медленно поворачивать.

– Пора! – крикнула с берега мать.

«Никто не топит – сам тону!» – вспомнил Таши невесёлую прибаутку. Затем он, покачнув плот, резко распрямился и вниз головой бросился в самый глаз водоверти. Тяжёлый камень сразу потянул на дно, да и Таши помогал ему, вытянувшись струной и что есть сил работая ногами. Толща воды, пронизанная солнечными лучами, быстро потемнела, смарагдовая зелень сменилась фиолетовым сумраком. Закрученные течением стебли водяных трав казались протянутыми лапами, они колыхались кругом, то притрагиваясь, то испуганно отдёргиваясь, словно и впрямь были руками неведомого существа. Вот и дно – чистое, выметенное водоворотом. Таши старательно оглядывался, не выпуская камня из рук, чтобы не всплыть прежде времени. Где тут искать нож?.. Мать обещала, что Калюта подскажет, заставит святыню проявиться. Ну так что же он? Пора! Уже мочи нет, тело само рвётся вверх, к воздуху.

Но вместо обещанной помощи из мутной мглы выплыла искажённая харя водяного хозяина. Кожа в бородавках, как у старой жабы, пасть разинута, глаза сверкают чёрными всполохами. Длинные руки с огромными ладонями протянулись, норовя схватить за волосы. И этому чудищу мать приносила жертвы, ублажала, просила не мешать! Таши перехватил руку омутинника, вывернул многосуставчатые пальцы. Те покорно изогнулись, но не обвисли, а продолжали хватать и удерживать. Оно и понятно – омутинник сам не бьёт и не душит, он только держит, не позволяя всплыть. А уж топит пловца река и собственная неосторожность.

В такую минуту выручить утопающего может только боевой задор. Таши не пытался вырваться и уйти, он отпустил камень, дёрнул на себя вялую лапу омутинника и, когда они сплылись лицом к лицу, вцепился скрюченными пальцами в бородавчатую рожу. Вода окрасилась бурой кровью, лопнул похожий на пузырь глаз, но омутинник, кажется, и не заметил потерь. Что ему глаз – новый вырастет, вот отпускать жертву водяной не собирался. Неважно, что там наверху кто-то ворожит, позволяя до поры дерзкому пловцу не дышать. Человеческие силы конечны, а Великая неутомима. Пусть не сразу, но схваченное тело забьётся бестолково, выгнется дугой, из носа и разинутого рта пойдет пузыристая пена, и еще один утопленник ляжет на дно Великой.

«Нож надо было с собой взять», – натужно думал Таши. Он знал, что даже будь у него нож – омутинника это не остановило бы, даже изрезанный на куски он продолжал бы удерживать жертву. Но помрачённый разум уже не слушал сам себя, лишь стонал отчаянно: «Нож!»

И, словно услышав этот крик, в стороне от схватки взмутился мелкий донный песок и оттуда сам собой явился тонкий каменный клинок. В придонной полутьме он казался серым, но цвет его сейчас меньше всего интересовал Таши. Нож, словно поданный услужливой рукой, лёг в ладонь, и Таши ударил – раз, другой, третий! Вода замедляла всякое движение, по-настоящему эти тырчки нельзя было назвать ударами, но обретённое оружие легко входило в дряблое тело. Клубы крови завивались крутящимися струйками и уплывали вниз по течению.

Даже изрезанный на куски придонный житель не отпустил бы намеченной жертвы, но была именно в этом ноже сила, заставившая омутинника дрогнуть. Водяной затрепыхался, словно плотвичка, ухваченная поперёк живота неопытным и жадным щурёнком, сжался, отступил и через миг вовсе повалился на дно, обратившись в притопленную, занесённую песком корягу.

У Таши не было ни сил, ни желания проверять, убит омутинник или же он пытается таким образом спастись. Сердце колотилось в самом горле, и никакие заклинания не могли утишить неудержимого стремления вздохнуть полной грудью. Таши оттолкнулся ото дна, стремясь поскорей всплыть.

«В сторону надо! – ударила мысль. – Прямо не всплыть, водокрут обратно затянет…»

Из последних сил Таши отгребал подальше от роковой ямы, потом не выдержал, косо пошёл наверх. Нож, зажатый в правой руке, мешал грести, и больше всего Таши боялся сейчас обронить его. Вода светлела, уже видны почти отвесные лучи солнца, столбами пронзающие воду, и плавающая мелочь пылинками толчётся в них, радуясь свету и теплу. Последние секунды были самыми мучительными. Казалось, голова никогда не пробьёт зеркальный испод реки, но Таши, выдавливая из груди остатки воздуха, сумел дотерпеть, вынырнул, взметнув руками тучу брызг, закашлялся, хватив вместе с воздухом воды, снова погрузился с головой и вновь вынырнул, откусывая оскаленными зубами живительный воздух. И лишь потом, много погодя, сумел оглядеться, увидеть крутой берег, от которого его отнесло чуть не на самый стрежень Великой, небо, облака и лик Дзара, от которого внизу сохранялось одно лишь воспоминание. Таши выдернул из воды руку, в которой был зажат травянисто-зелёный нефритовый нож, и заорал во всю мощь измученных лёгких:

– Достал!!!

Руки плохо слушались его, к тому же ни с того ни с сего Таши овладела боязнь, что сейчас он выронит с таким трудом добытый нож и вновь утопит его. К берегу Таши плыл по-собачьи и выбрался на песок шагов на двести ниже лагеря. Счастливо рассмеявшись, он побежал к костерку, удивлённый и слегка обиженный, что мать не встречает его и Роник не примчался навстречу.

Уже у самого стана по ушам ударил стонущий собачий вой.

Рон, как и прежде, сидел у костра, лицо его сохраняло отсутствующее выражение, нижняя губа безвольно отвисла, отчего шаманыш казался несказанно обиженным. Бубен выпал из ослабевшей руки, упал на угли и теперь догорал неярким дымным пламенем. Уника стояла рядом на коленях, вглядывалась в лицо мальчика, отчаянно повторяя:

– Зачем ты это сделал, Рон, зачем?.. Ой, дура, дура, самой надо было! Что ж я теперь Ладе скажу?

Оглавление