32

Эмерсон

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Ночью, после того как Йен рассказал нам о суррогатном материнстве Ноэль, я лежала в постели, смертельно уставшая, но никак не могла уснуть. Выйдя из офиса Йена, я поехала в Джексонвиль посетить дедушку, который спал все время, пока я была у него. Тем лучше. Я знала, как он расстроился, узнав, что не увидит Ноэль, и мне было больно видеть его сожаление и печаль.

По возвращении домой я нашла оставленный Йеном номер телефона женщины, для которой Ноэль последний раз послужила суррогатной матерью. Я порадовалась, что ни Теда, ни Дженни не было дома. Я села за кухонный стол и набрала номер. Женщину звали Анжела, и в голосе у нее звучали слезы, когда я объяснила, кто я и зачем я звоню.

– Адвокат мне говорил, что она покончила с собой, – сказала Анжела. – Я была в шоке. Мы так ее любили. Если бы не она, у нас не было бы наших двух детей.

– Йен объяснил, что мы не знали о суррогатном материнстве Ноэль?

– Да. Меня это не слишком удивило, потому что она никогда не распространялась о себе. Роб и я очень мало знали о ней. Мы сначала сомневались, можно ли использовать ее, потому что у нее не было своих детей. Говорят, что суррогатная мать обязательно должна иметь собственных детей. Но мы поговорили с одной супружеской парой, которые уже прибегали к ее услугам, и они так нам ее рекомендовали, что мы обрели уверенность.

– Значит, так… – Я с трудом формулировала свои вопросы, хотя обдумала их, перед тем как звонить. – Где она жила до родов?

– Когда она носила нашего сына, мы поместили ее в отеле. К тому времени когда ей предстояло родить нашу дочь, мы уже вполне освоились с ситуацией, и последние три месяца беременности она жила у нас. Она на самом деле нам очень помогла.

– Она говорила, почему этим занимается?

– Она сказала, что это ее призвание. Она употребила именно это слово. Призвание.

– Вам никогда не казалось, что она принимает наркотики?

Я не собиралась задавать этот вопрос, но он у меня вырвался, и Анжела ответила не сразу.

– Почему вы спрашиваете об этом? – сказала она, наконец. – В контракте особо оговаривалось, что она не должна принимать никаких лекарств без одобрения ее врача и… нашего.

– У нее были проблемы со спиной. И она иногда нуждалась в обезболивающих средствах. Не представляю, как она могла без них обходиться.

– Я знала про ее спину, – сказала Анжела. – Я знала, что иногда у нее бывали боли. Но она как-то их переносила. К тому же она прожила у нас последние три месяца беременности. Мы бы знали, если бы она что-то принимала. Я полностью ей доверяла.

– Вы думаете, она была психически стабильна?

Анжела засмеялась.

– Я бы сказала, она была стабильно ненормальна, если вы понимаете, о чем я говорю. Я хочу сказать, очаровательно ненормальна. Но абсолютно психически здорова, просто… – Анжела громко вздохнула. – Ей нравилось то, что она делала. В этом я абсолютно уверена. Мне очень жаль, что вы ее потеряли. Мне трудно представить себе, что она могла покончить с собой.

– Она говорила о своей семье? – спросила я. – Я надоедаю вам своими расспросами, но…

– Нет-нет. Я бы чувствовала то же самое, если бы обнаружила, что кто-то в моей семье вел тайную жизнь. Да, она много говорила о своей сестре – о вас. Она восхищалась вашей готовкой и выпечкой.

– Она называла меня своей сестрой?

– Да. А разве вы не ее сестра?

– Да, но я только недавно об этом узнала.

– Надо же! Она всегда называла вас своей сестрой. Если, конечно, у нее нет еще какой-то сестры.

– Только я, – сказала я, но про себя подумала: «Кто знает, какие у нее еще были секреты?» – У меня остался только один вопрос, – произнесла я. – Она не упоминала о женщине по имени Анна Найтли?

– Анна Найтли, – повторила Анжела, словно стараясь что-то припомнить. – Не думаю. Это была еще одна мать, которой помогла Ноэль?

Я закрыла глаза. Скорее наоборот, подумала я.

– Нет, – сказала я вслух. – Еще кое-кто, кого я пытаюсь разыскать.

Сейчас, лежа в постели, все, о чем я могла думать, была Ноэль и ее тайны. Я смотрела на лунный свет на потолке. Тед, наконец, заснул рядом со мной. Но ему это долго не удавалось. Какой бы странной ни представлялась мне деятельность Ноэль в роли суррогатной матери, для Теда это было в сотни раз более шокируещее известие. Он едва оправился от открытия, что мы с Ноэль были сестрами, как я ошеломила его подлинной целью ее «сельской работы». Мы долго об этом говорили, но, я думаю, ни один из нас так и не осознал этого полностью. Он не знал и половины всего. Я хотела бы рассказать ему об Анне Найтли. Но в то же время мне хотелось защитить Ноэль. Тед начал кривиться каждый раз, когда слышал ее имя. Могу вообразить его реакцию, если бы я рассказала ему все, что мне было о ней известно.

Тара и я думали, что мы поняли ее мотивацию: она украла ребенка. Вынашивая и рожая чужих детей, она нашла способ его вернуть. В этом было ее искупление. Но для того, чтобы искупить такую вину, одного ребенка оказалось недостаточно. Она должна была отдавать, отдавать и отдавать. Ребенок, которого она нечаянно убила, и ребенок, которого она украла, наверно, преследовали ее изо дня в день, пока она не нашла способ успокоить свою совесть. Это так меня огорчало! Я знаю, она хотела иметь своих детей. Она любила детей. Она, должно быть, считала себя недостойной их иметь. Если бы только она дала мне знать, что мы – сестры. Если бы только она мне доверилась! Может быть, я смогла бы ей помочь.

Я продолжала думать об этих контрактах и о том, что Сэм принимал в этом участие. Он знал об этих чужих детях. Что еще он знал?

Я вспомнила о ее журналах. Не скрывалась ли на их страницах личность женщины, чей ребенок умер, или мы шли по неверному пути в наших поисках? Я начинала думать, что вырванная страница содержала ответ, который мы искали, но этой страницы больше не существовало. Мы не могли узнать, кто была эта пациентка. Репродукционный центр не даст нам такой информации, даже если бы они ею располагали. Только если бы мы пошли законным путем, они бы подняли свои архивы, но Тара и я не были готовы туда обращаться. Какая-то часть меня хотела признать, что ничего этого вообще не было. Мне пришлось напомнить себе о письме, написанном Ноэль Анне Найтли, чтобы лишний раз убедиться, насколько все это было реально.

Я думала о зеленоглазых белокурых детях Дениз Абернети. Дочь Дениз была последним ребенком, которого принимала Ноэль. Лежа без сна рядом с Тедом, я представляла Ноэль в поисках новорожденной, чьи глаза были зелеными, как у ее матери и старшей сестры. У Ноэль было шестое чувство относительно цвета глаз. Она всегда говорила, что никто другой, кроме нее, не может сказать, какого цвета глаза окажутся у ребенка. Я представила себе, как она ночью бродит по роддому, приподнимая младенцам веки, проверяя цвет их глаз. Безумная идея и очень-очень странная. Такая же, как быть суррогатной матерью.

Если бы мы только знали дату рождения ребенка у Анны Найтли, все стало бы ясно. Мы бы выяснили, что зеленоглазая дочь Дениз Абернети была тем самым ребенком. По крайней мере, мы смогли бы увидеть, зафиксировала ли Ноэль эти роды, так неблагополучно завершившиеся. Я села в постели. Можно ли найти свидетельства о рождении в Интернете?

Я встала. Нужно выяснить это немедленно.

Внизу я достала из холодильника пирожок из приготовленных для юбилея Сюзанны и взяла его с собой в кабинет, завернув в салфетку. Я ела его, пока загружался мой компьютер. Но невозможно достать никакую информацию, не зная фамилию и имя. Я смотрела на экран, думая об Анне Найтли. Она была директором Бюро розыска пропавших детей. Она обратила свою потерю в способ помогать другим. Мне нравилось то немногое, что я о ней знала, и я ей бесконечно сочувствовала. Что она ощутила, когда обнаружила, что ее ребенок исчез? Что произошло с ней дальше? И как могла Ноэль так поступить с ней?

Я не хотела знать о ней слишком много личного. Я только хотела выяснить, когда исчез ее ребенок. Я хотела, чтобы она сама осталась для меня просто именем. Как только мы узнаем, у кого ее ребенок, я предоставлю это дело официальным лицам. Я надеялась, что никогда с ней не встречусь.

Но без свидетельства о рождении единственный способ узнать дату исчезновения ее ребенка – это найти ее саму. Я переключилась на Бюро розыска пропавших детей. Я уже выходила на этот сайт раньше, надеясь найти там ее краткую биографию, но ее там не оказалось. На сайте было слишком много информации, и я не знала с чего начать. Там были сведения для семей и формы, которые следовало заполнять лицам, случайно увидевшим детей, считавшихся пропавшими. Я поискала еще и нашла некоторые заявления Анны Найтли в связи с отдельными случаями. Но никаких сведений о ней самой.

И наконец, я напала на след.

Как искать на сайте пропавшего ребенка? Я заполнила поисковую форму, включив всю ту небольшую информацию, какая у меня была: Северная Каролина. Пол женский. Найтли. Сколько времени считается пропавшей? Я написала: тринадцать лет, так как Ноэль оставила практику двенадцать лет назад и в тот год впервые стала суррогатной матерью. Я отправила сообщение и быстро получила ответ: «0 информации». Может быть, у ребенка была другая фамилия?

Я откинулась на стуле и снова уставилась на экран. И тут я заметила крошечные зеленые буковки внизу страницы: «Поиск». Я кликнула, и на экране появилось место для вопроса. Я впечатала туда «Анна Найтли», и вдруг на экране появилась она – ее фотография и краткая биография. Я хотела отвернуться, чтобы не видеть ее лица, но слишком поздно. Я смотрела на нее во все глаза. Лицо у нее было круглое. Не слишком полное, но мягкое и приятное. Светло-каштановые кудрявые волосы до подбородка. Глаза большие и зеленые, как у детей Дениз Абернети. Мне понравилась ее улыбка. Не широкая, а такая, какой улыбается человек для официального портрета. Теплая, уверенная, но сдержанная. «Я занимаюсь серьезным делом, – говорила эта улыбка. – Я ищу ваших детей».

Я прочитала подпись под фотографией.

«Директор Бюро розыска пропавших детей Анна Честер Найтли, 44, работает в БРПД десять лет. Ее новорожденная дочь, Лили, исчезла из роддома в Уилмингтоне, Северная Каролина, в 1994 году. У нее есть еще одна дочь, Хейли».

Значит, у нее есть еще дочь! Меня это очень обрадовало.

Но 1994 год? Так давно? Ясно, с датами мы напутали. Я снова нашла форму заявления о пропавшем ребенке, изменила тринадцать лет на семнадцать и вписала Лили Энн Найтли.

Фотографии никакой не было – только одна строчка.

«Лили Энн Найтли родилась 29 августа 1994 года и исчезла из роддома в Уилмингтоне, СК, вскоре после рождения».

Сердце у меня дрогнуло. 29 августа 1994 года. Я встала из-за компьютера и подошла к длинному столу у окон, где я разложила журналы Ноэль. Я достала один, где было написано «март – ноябрь, 1994 год», медленно открыла его и, затаив дыхание, переворачивала страницы.

– Нет! – громко вскрикнула я, когда дошла до страницы, которую искала, хотя уже отлично знала, что там будет написано. Наверху страницы стояло имя роженицы: Тара Винсент. Дата – 31 августа 1994 года, день, когда в результате кесарева сечения родилась Дженни, а у Тары начались роды. Впервые я поблагодарила бога, что не могла рожать дома и Ноэль не было около моей дочери. Я перечитала записи Ноэль о трудных родах Тары, закончившихся опасным разрешением утром 1 сентября. Потом быстро перелистала страницы, надеясь, что Ноэль могла принимать другие роды где-то близко к этой дате, но следующая запись была о ребенке, родившемся 15 сентября, и это был мальчик. Я вернулась к родам Тары и многостраничным записям Ноэль. Я прочитала последние несколько строк, отыскивая место, где почерк Ноэль должен был измениться: вместо осторожной, уверенной акушерки должна была писать испуганная женщина, уронившая ребенка своей подруги. Женщина, которая готова была ринуться в роддом в поисках замены. Я изучила ее записи, но она умело замела следы. Я снова прочитала последние слова – «Она – красавица! Они назвали ее Грейс». Имела она в виду ту Грейс, которую родила Тара, или ту Грейс, которую я знала и любила все эти годы?

Грейс, которая не принадлежала никому из нас.

Оглавление