8

Две девочки, дочки учителя, играли одни в школьном дворе. Их игра, состоявшая в том, чтобы бегать от одного дерева к другому, была подражанием игре в четыре угла, которую они из-за своего малого возраста пока что не понимали. Фостен Вуатюрье, мэр коммуны, остановился на минуту, чтобы благосклонным взором посмотреть на их забавы; во дворе какой-нибудь фермы, если бы девочки играли, он даже не обратил бы на них внимания, но среди его муниципальных обязанностей те, которые касались школы, льстили самолюбию мэра больше чем все остальные, и ему достаточно было войти в этот двор для детских игр на переменках, чтобы ощутить в себе душу просвещённого благодетеля. Меньшую из двух девочек, ту, которой было три года, привлёк блеск его жёлтых краг, и она подошла, чтобы их погладить. От неожиданности и какого-то смутного беспокойства Вуатюрье довольно резко отстранил её, и ребёнок заплакал. Энбло, учитель, работавший в этот момент в своём саду, перегнулся через изгородь.

— Я смотрю, твои малышки что-то не поделили, — сказал Вуатюрье. — В этом возрасте ссоры между сёстрами не такая уж редкость.

— Ничего, в конце концов всё всегда улаживается. Вы пришли ко мне, господин Вуатюрье?

— Именно. Я пришёл поговорить с вами об одном деле.

Энбло, без пиджака, в одной рубашке с засученными рукавами, вышел к мэру во двор. Вуатюрье поинтересовался самочувствием его жены, которая работала учительницей и вела класс девочек.

— Благодарю вас. Когда стоит такое хорошее лето, разве можно чувствовать себя плохо?

Вуатюрье посмотрел на Энбло с лёгкой завистью. Молодой учитель ответил со свойственной его возрасту непринуждённостью, ему явно не хватало степенности. Энбло случалось по нескольку раз в день ловить себя на мысли, какой он счастливый человек. Он любил детей, любил свою профессию, любил садоводство, рыбную ловлю, республику, и всё это он имел. Радость жизни освещала его лицо с утра до вечера. Нередко у него даже возникало желание поблагодарить своего творца, но он воздерживался от этого, чтобы не чувствовать себя виноватым перед лицом своих инспекторов. Вуатюрье немного сердился на Энбло за это выпавшее ему счастье, которое казалось мэру незаслуженным. И хотя Вуатюрье с уважением относился к коммунальной школе, ему никак не удавалось воспринимать всерьёз профессию учителя: он полагал, что эти люди слишком уж легко зарабатывают деньги. Впрочем, он относился бы к Энбло снисходительнее, если бы тот был горожанином, а не крестьянским сыном.

— Да сейчас-то, — заметил он, — и работа, наверное, не очень вас утомляет.

Вуатюрье намекал на то, что многие ученики пропускают занятия, чтобы помогать на сенокосе или пасти коров.

— Я не в состоянии сколько-нибудь серьёзно повлиять на родителей без вашего вмешательства, — ответил Энбло, — но я в вашем распоряжении.

Мэр, думавший о своих перевыборах, как раз не испытывал никакого желания ссориться с родителями, напоминая им об их обязанностях. И он пожалел, что затеял этот разговор, ступив на столь скользкий путь.

— Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз, — сказал он. — Вообще-то у вас в классе, наверное, не так уж и много учеников, пропускающих занятия.

— В моём классе много. Почти три четверти. У жены дела обстоят гораздо лучше. Девочки ходят более регулярно, чем ребята, скорее всего потому, что от них не так много проку в поле. А поскольку их и вообще больше, чем ребят, то в целом класс остаётся достаточно многочисленным.

— Я всё ещё не сказал вам, зачем пришёл, — прервал его Вуатюрье. — Представьте себе, у меня неприятности. Вы, может, слышали что-нибудь о Вуивре?

— Как и все остальные. Когда я был маленьким, мать часто рассказывала мне эту историю. Кстати, она в неё нисколько не верила.

— Сегодня это, скорее, уже не история. Вот уже неделю по всей округе ходят слухи, что Вуивра прогуливается по лесу и даже по полям.

Конец июня казался учителю настолько прекрасным, что даже его трезвый ум не смог бы безоговорочно отвергнуть возможность появления посреди этой благодати какой-нибудь нимфы или языческой богини, но, боясь конфуза, он предпочёл отнестись к сказанному с иронией.

— Вы, конечно, понимаете, что я тоже не верю во всю эту дребедень, — сказал Вуатюрье. — И тем не менее есть немало людей, которые видели её. Я в данном случае не говорю о ком-нибудь вроде Реквиема, нет, речь идёт о людях серьёзных. Скажем, вот Жозеф Бонвало. Жозефа-то я знаю как облупленного. Мы с ним ещё жребий вместе тянули, кому идти в армию. Жозеф не из тех, кто станет шутить или молоть какую-нибудь чепуху. И труженик, и вовсе не любитель выпить, даже тогда, когда это ничего ему не стоит. В общем, что там говорить, настоящий мужчина. Так вот он, Жозеф, видел Вуивру. Видел её на пруду Шене, идущей в трёх шагах за своей гадюкой. Пришла на берег, разделась, это он тоже видел, а рубин свой положила на своё белое платье. Я повторяю вам только то, что он мне рассказал.

— Мне бы не хотелось подвергать сомнению слова Бонвало, но всё-таки…

— И Ноэль Мийон, зять Жукье. И Жан Меришо со своей сестрой. Они тоже видели её. Они её видели.

Учитель стал говорить о феномене галлюцинации и самовнушения, но мэр слушал его, с трудом сдерживая нетерпение, и резко возражал, словно ему нужно было во что бы ни стало поддержать свидетельства людей его коммуны. Вуатюрье даже раскраснелся, приведя в их поддержку несколько удачных доводов. Какое-то время он пытался крепиться, но потом, не выдержав, взорвался:

— Но чёрт побери! Я сам, и это я вам говорю, я видел её, Вуивру. Причём всего лишь час назад я её видел. Спускаюсь по своим заливным лугам к реке, подхожу к броду, брод вы знаете, как раз чуть повыше дощатого моста. Подхожу, и что же я вижу? Вуивра лежит плашмя на животе на куче тростника и принимает с голой задницей солнечную ванну, а платье лежит рядышком и рубин там же, вот.

Облегчив душу, Вуатюрье успокоился, уже слегка жалея о том, что открылся. Учитель, не сомневаясь в том, что мэр находится в полном рассудке, был склонен верить в его искренность. Вуатюрье, конечно же, не был человеком, способным выдумать историю про привидения, да ещё с такими деталями, как тростник и праздно выставленные ягодицы, а если предположить, что он сошёл с ума, то ему рисовались бы совсем другие картины. Оба были смущены и стояли в раздумье.

— С такой историей, — сказал наконец Вуатюрье, — не оберёшься неприятностей. Дёшево отделаемся, если она не выйдет за пределы коммуны, а то ведь за две недели длинные языки разнесут по всему кантону, а то и дальше пойдёт. А как мы будем тогда выглядеть, я вас спрашиваю. Никто ведь тогда не поверит, что в коммуне передовой муниципалитет. И пойдёт слава, это уж как пить дать.

Энбло говорил «конечно», «да», «разумеется», «достойно сожаления», но говорил он это неуверенным голосом, только чтобы доставить удовольствие собеседнику, в то время как его свежее лицо так и сияло от оптимизма. «Брессанец, — с презрением подумал Вуатюрье, — настоящий брессанец». В Юре жители Бресса пользуются репутацией увальней, а Энбло как раз родился в Неблане, деревне, расположенной на границе с Брессом.

— Можно подумать, что вам это безразлично, вся эта история с Вуиврой?

— Мне? Да нет, напротив. Я очень расстроен (однако выражение его лица опровергало сказанное).

— Не думайте, что вы останетесь в стороне, — сказал мэр. — Эта история с Вуиврой ударит и по вам. Ведь вы уже четыре года учительствуете в Воле-Девере. И если по деревням будут ходить всякие россказни про оборотней, ваше начальство, долго не раздумывая, скажет, что это вы повернули людей к суеверию. Возможно, договорившись с клерикалами.

При этих словах учитель побледнел и явственно увидел докладную записку, пришпиленную к его делу государственного служащего.

— Ну зачем же, я тут ни при чём!

— А я при чём? Это, может быть, по моей вине Вуивра бродит по территории коммуны? Как бы то ни было, но если разразится скандал, коммуне как своих ушей не видать дотации, которую я попросил у префекта на школу.

— Вы преувеличиваете, господин Вуатюрье. Дело это совсем не такое серьёзное, как в случае, если бы речь шла о явлении Девы Марии или святой Екатерины.

— Это одно и то же. Если существует Вуивра, то и Дева Мария может существовать, и святые, и все остальное. И вот тому доказательство: как мне рассказывали, ещё никогда не было столько народу на мессе, как позавчера, в воскресенье. Даже Ламблены, Жукье, Тетиньо, люди вроде бы здравомыслящие, а тем не менее все пришли. А вы можете сколько угодно рассказывать им о прогрессе.

Энбло как будто начал понимать серьёзность ситуации. Но вдруг спохватился:

— Господин Вуатюрье, — сказал он, — мы же сейчас рассуждаем ну прямо как дети. Мы тут мучаемся и забываем одну вещь, забываем, что никакой Вуивры на свете нет.

— Но раз я говорю вам, что…

— Да, да, вы видели её. То есть вы видели какую-то обнажённую девушку, возможно, какую-нибудь отдыхающую, которая разбила палатку на поляне в лесу и развлекается таким вот способом, выдавая себя за Вуивру.

Вуатюрье не стал возражать, но продолжал говорить о Вуивре так, как будто её существование не вызывало у него никакого сомнения.

— А тут ещё вот ведь какая штука получается, мы стоим тут с вами, говорим, говорим, а на самом деле о главном так ничего и не сказали. Само собой, все эти истории с Вуиврой, это очень неприятно и для нас, и для коммуны, но есть одна гораздо более серьёзная вещь. Не надо забывать, что эта девица носит у себя на голове миллиарды и что в один прекрасный день кто-то из наших жителей постарается прикарманить её рубин. Когда я сейчас рассказывал вам про неё, я ведь только об этом и думал. Вуивра ровным счётом ничего не стоит вместе с её ляжками и всем таким прочим, я даже затруднился бы сказать, как она там сложена, а вот рубин — это действительно вещь. Но делать-то нечего, я посмотрел, посмотрел да и вернулся несолоно хлебавши. И так мне стало от этого досадно, что я буквально места себе не находил. Ведь просто неизбежно, что завтра или послезавтра найдётся кто-нибудь, кто даст себя сожрать змеям Вуивры. А что я могу сделать, чтобы помещать этому?

— Если Вуивра не является чьей-нибудь фантазией, а рубин — пробкой от графина, то её присутствие действительно не сулит ничего хорошего.

— Но не могу же я позвонить в жандармерию, чтобы оттуда приехали и арестовали Вуивру. Хорошо бы я выглядел. Было бы лучше всего, если бы вы взяли это дело в свои руки. С вашим образованием вы сумеете сделать так, чтобы люди вас послушали.

Энбло извинился, но, будучи государственным чиновником, он очень бы рисковал, принимая чью-либо сторону в столь абсурдном деле. Да и вообще он не считал себя способным формировать умонастроения жителей деревни и руководить их поступками.

— А что я могу им сказать? Что Вуивры не существует? Но мне не удалось убедить в этом даже вас, так тем более не удастся убедить их. Наверное, нужно предостеречь людей от опасности, которая их ожидает, если они позарятся на рубин. Но я здесь не сообщу им ничего нового.

— Короче, вы не желаете мне помочь?

— Я просто не в состоянии что-либо сделать. Но, если хотите, я могу высказать одно соображение. Вот сюда идёт кюре. Расскажите ему всё как есть. Он будет вам более полезен, чем я. Здесь только он один правомочен бороться с Вуиврой.

Вуатюрье, отнюдь не горевший желанием просить помощи у священника, всё-таки пошёл вслед за учителем навстречу кюре. После взаимных приветствий тот спросил мэра, можно ли надеяться на то, что ремонт его дома начнётся до зимы. Вопрос этот оставался нерешённым уже более года.

— Я как раз хотел вам сказать, — ответил Вуатюрье, — что муниципальный совет решит всё, что связано с вашим делом, на ближайшем заседании.

— Чем дольше коммуна будет тянуть, тем дороже обойдётся ремонт, — заметил кюре.

— В этом смысле, господин кюре, вы не говорите мне ничего такого, чего бы я не знал, однако мы обязаны учитывать возможности коммуны и заниматься наиболее срочными делами. Хотя это, может быть, и не бросается в глаза, но содержание священнического дома является серьёзным бременем и есть немало людей, которые считают, что такой дом для вас одного коммуне не по средствам. И если бы я не защищал ваши интересы, господин кюре, у вас уже давно не было бы вашего дома.

— Я не устаю быть благодарным вам за то зло, которое вы мне не делаете, — сказал священник.

— Ну что вы, это же так естественно. У меня есть свои убеждения, но я считаю, что священник — такой же человек, как и все мы, и что он имеет право жить в нормальных условиях. Хотя я должен всё-таки вам сказать, что в таком доме, как ваш, вы всё равно что блоха, попавшая в стог сена. Или уж в таком случае вам надо было бы обзавестись женой и целым выводком детей.

Вуатюрье рассмеялся. Учителю стало за него стыдно. А вот у кюре чуть было не вырвался вздох сожаления. Ему нередко становилось грустно оттого, что у него нет ни жены, ни детей, причём вовсе не из-за приятности супружеской жизни как таковой (хотя и не без этого). Ему казалось, что наличие семьи было бы в интересах его скромного служения вере. Паства всё больше и больше ускользала от него. Когда кто-нибудь хотел получить место путевого обходчика или служащего на железной дороге, когда нужно было добиться пенсии, то люди шли советоваться с мэром, а когда хотели справиться о способностях своего ребёнка, то шли к учителю. А вот с ним, со священником, не советовался никто. Все довольствовались только тем, что ходили каждое воскресенье на его бесплатные представления. Если он и сохранил у кого-то авторитет, то только у старых дев, у стариков, да у нескольких слабоумных — в общем у людей, составлявших мёртвый слой населения. Для остальных он был всего лишь чем-то вроде чиновника, приставленного для выполнения некоторых формальностей. При этом он был небогат, весьма скудно питался и, будучи не в состоянии предложить для обмена ничего, кроме молитв и проповедей, походил на растение в горшке среди деревьев, растущих в лесу. Если бы у него были жена и дети, он бы участвовал в жизни Во-ле-Девера: всеми своими корнями и молодыми побегами помогал бы себе укреплять власть над душами. «Раз уже слово стало плотию, — размышлял он, — то не стоило бы отказывать в этом удобстве бедному деревенскому священнику».

— Это я пошутил, — сказал Вуатюрье. — Так просто сказал, шутки ради. Но, говоря по правде, мы, прогрессивные люди, вовсе не настроены против религии, хотя многие так думают. С чем-то можно согласиться, а с чем-то — нет. Я вот скажу вам, что в историю с Ионой и китом я ни в жизнь не поверю. А вот Иисус Христос — это совсем иной случай. Против Христа я ничего не имею. Ведь если хорошенько разобраться, то Иисус Христос был просто прогрессивным человеком. Для того, кто хочет видеть всё, как есть на самом деле, Иисус Христос — это настоящий социалист.

— Вы мне про это уже говорили, — раздражённо возразил кюре, — но вы ошибаетесь. Большего заблуждения, чем этот так называемый социализм, просто быть не может. На самом деле Господь был сторонником рабства. И чтобы в этом убедиться, достаточно почитать Евангелие. Вы там не обнаружите ни одного жалостливого слова, ни одной сострадательной запятой в отношении рабов, которые в те времена исчислялись миллионами. Для него форма общества не имела никакого значения, и Он всегда проповедовал лишь братство в Боге, такое братство, которое не мешает хозяевам сечь своих слуг.

Опасаясь, что сказал что-то лишнее, священник замолчал. Энбло был смущён и расстроен, услышав о том, что Иисус, оказывается, был сторонником рабства, ибо до этого всё, что он читал о нём, создавало в его сознании, скорее, образ философа-анархиста.

— А я-то считал Христа всё-таки чуть более прогрессивным, но вы его знаете, конечно, лучше, чем я. В одной из ближайших воскресных проповедей вам нужно бы рассказать, что Иисус Христос был сторонником рабства. Это многих заставит задуматься. Ну да тут долго можно рассуждать, а вот не поговорить ли нам сейчас лучше о Вуивре? Вы в курсе, господин кюре, что кое-кто вроде бы видел, как эта стерва разгуливает вместе со своей змеёй, которая ползёт впереди неё?

— Мне и в самом деле говорили о чём-то в этом роде, — осторожно ответил кюре и на всякий случай изобразил на лице улыбку.

— Должен вам сказать, я ничего не могу с собой поделать, но подобные истории не вызывают у меня ничего кроме смеха. Тот, кто более или менее разделяет мои идеи, меня поймёт. Но только вот ведь что получается: я являюсь мэром этой коммуны. Когда ко мне приходят и говорят, Вуивра там, Вуивра тут, я должен это принимать к сведению. Ведь они-то все верят в Вуивру.

— Может, господин кюре мог бы нам сказать, — вставил учитель, — насколько эти появления Вуивры соответствуют католической догме.

Священник ответил, что бес может принимать любое обличье, в том числе и внешность персонажа из легенды. Хотя на практике он поступает так довольно редко. Обладая способностью проникать в души людей и потом действовать внутри них тайно, он ничего не выигрывает от того, что воплощается материально, так как человек, которому его чувства подскажут, что дьявол действительно существует, тем более поверит, если он не полный осел, в Бога и в Иисуса Христа. Однако то, что является маловероятным, всё же остаётся возможным. Лоб Вуатюрье покрылся крупными каплями пота. Это был пот доблестного радикала, антиклерикала, противника ханжества, славного поборника светского общества, который вдруг обнаружил, что в его жизнь, в прекрасные, просторные владения его разума входит дьявол, прокладывая тем самым туда путь и Богу-отцу, и его Сыну. Слова священника окончательно просветили его. Он находился в таком состоянии, что готов был тут же распластаться в пыли и кричать, кричать на все четыре стороны света, что он прозрел, что, расставшись со всеми заблуждениями, отныне он верит. Однако, будучи отлитым из бронзы или уж во всяком случае сделанным из твёрдого дерева, Вуатюрье, даже соглашаясь признавать факты, отказывался видеть их последствия. Чтобы это он, Вуатюрье, да вдруг стал лить воду на мельницу кюре и всех иезуитов Во-ле-Девера, которые мечтают (при том, что электричеством-то они любят пользоваться) вернуться во времена феодалов! Душа Вуатюрье, являвшаяся всего лишь неуловимой пылью, рассеянной в пространстве между пальцами его ног и донышком его фуражки, собралась, сгустилась, напряглась и превратилась в твёрдую нематериальную глыбу, излучающую героизм. Обращённый к вере, открывшийся для восприятия истины Христа, чуть ли не держащий персты свои в ранах Спасителя, он отказывался от блаженных райских родников исключительно ради того, чтобы сохранить верность своему депутату и своему идеалу светского общества.

— Если эти явления Вуивры, — сказал священник, — вдруг, вопреки всему, оказались бы реальными, во что я, кстати, не верю, над приходом нависла бы ужасная угроза. Хотя, глядя на состояние душ в Во-ле-Девере, я нисколько не удивляюсь тому, что Бог послал им это испытание.

— К счастью, все эти видения являются ни чем иным, как россказнями, — сказал мэр, вытирая лоб.

— Гм! Я в этом не совсем уверен. Во всяком случае истинное благоразумие всегда состоит в том, чтобы быть готовым к худшему. Вы не подумали, господин мэр, чем обернулось бы для наших людей искушение этим пресловутым рубином? Даже допуская, что страх удержит их от опрометчивых поступков, — хотя удержит ли? — самого искушения уже достаточно, чтобы у кого-то помутился рассудок.

— Поскольку это всё россказни, то нечего нам и терзаться. Не так ли, господин Энбло? Ну а теперь, вот прямо сейчас, просто к слову, господин кюре, вы скажете, что я чересчур любопытный, но всё-таки, если бы всё это оказалось правдой, то как вы думаете, что нужно было бы сделать?

Кюре притворился, что обдумывает свой ответ, хотя на самом деле держал его наготове с самого начала разговора.

— Если нам и в самом деле пришлось бы расстраивать неприкрытые козни бесовской силы, то одних только наших сил тут никак не хватило бы.

Пришлось бы призвать на помощь небо, и единственным эффективным средством был бы хороший крестный ход, чтобы мы пронесли наши святыни по всем уголкам коммуны.

— Нет, ни за что на свете! — воскликнул Вуатюрье.

Выпрямившись во весь свой маленький рост, задрав вверх подбородок, он вибрировал, словно поднявшийся на своём хвосте аспид, и огонь свободной мысли воспламенял его зрачки. Однако мысль о его муниципальных обязанностях вернула ему хладнокровие.

— Заметьте, что в глубине души я не так уж и против. Если это не поможет, то и не повредит, если бы вы удовлетворились небольшим крестным ходом, например, до креста, что стоит рядом с Рабюто, то, чтобы немного успокоить ваших прихожан, я не стал бы противодействовать этому.

— Вот чего нужно действительно избежать, так это такого крестного хода, который походил бы на видимость крестного хода и который явился бы спекуляцией неверия на Господней доброте. Если пытаться обмануть небо, то выиграть ничего не выиграешь, а вот проиграть можно всё. Ход пройдёт вокруг всей коммуны через пруд Шене, через пруд Ну и через могилу Старого Замка. Или никакого хода не будет вообще.

— Что ж, ладно, раз вы вставляете палки в колёса, то хода не будет вообще.

Оглавление

Обращение к пользователям