Глава 7

Настолько быстро на такую дистанцию он еще не бегал никогда. До старта было больше километра, но он преодолел это расстояние махом. Не добежав метров двести, по позам и жестам однополчан, обступивших «Як», Виктор догадался, что уже можно не спешить, но он все равно бежал, словно наскипидаренный, не обращая внимания на готовое разорвать грудь сердце и задыхающиеся легкие. Надеялся, что глаза его обманывают.

Глаза не обманули.

Игорь лежал на спине, на заалевшем шелке распустившегося парашюта, маленький, грязный, ощеривший окровавленные зубы в скорбной ухмылке. Можно было бы подумать, что он живой, только Шишкин не дышал, да и крови на парашют из-под него натекло очень много. Виктор почувствовал, будто его ударили под дых. Удушье сдавило ему горло, и, чтобы легче было дышать, он рванул ворот гимнастерки, не замечая, как разлетелись пуговицы.

Он упал возле Игоря на колени и замер, тихо покачиваясь. К горлу подкатил ком, а в глазах потемнело от обиды и величайшей несправедливости. Окружающий мир почему-то стал расплываться. Он вдруг вспомнил, как они с Игорем радовались, когда стали курсантами школы пилотов-истребителей. Это было бесконечно давно. Это было настолько давно, что казалось ненастоящим, словно красивый сон, такой же сон, как и вся его жизнь в будущем. Он только сейчас понял, как была прекрасна вся его довоенная прошлая и одновременно будущая жизнь. Там все было впереди, там не нужно было так часто переживать жуткую боль утраты близких. Виктор стоял на коленях, и глаза у него были мокрые от слез.

В чувство его привел чей-то голос. Голос этот сперва бубнил где-то на краю сознания, фоном, совершенно не воспринимаясь. Сначала Виктор его игнорировал, но голос был настырен, он бубнил и бубнил, щедро разливая слова. Слова были странно знакомыми, они говорили о чем-то важном, что могло иметь значение. Виктор не хотел слушать, но некоторые фразы все-таки оседали в голове:

– Один снаряд… сквозь бронеспинку… был бы фугас, а этот… перевернулся… пришлось подкапывать… прямо в спину…

Игорь был мертв. Можно было рыдать, рвать на себе волосы, заламывать руки, но в этом не было никакого смысла, Игорь все равно был мертв. Нужно было просто осознать этот факт и жить дальше. Саблин потер виски, пытаясь вспомнить только что мелькнувшую мысль. Мысль эта казалась очень важной и своевременной, вот только в голове, заслоняя все, крутилось только что услышанное «Прямо в спину».

– Что в спину? – тупо спросил он. – Кому?

– Дык Шишкину-то, я же только что говорил, – снова раздался бубнящий голос. Как оказалось, голос принадлежал бывшему технику Хашимова – Харитонову. Тот удивленно посмотрел на Саблина и принялся повторять: – Он как раз разбегаться начал, и тут «мессер» двухмоторный сзади выскочил и давай стрелять. А «Як» дальше едет, не горит. Мы думали, что все хорошо, немец промазал, только вот Игорь все не взлетает и не взлетает, а потом и вовсе перевернулся. Пока прибежали, пока подкопали – там фонарь раздавило, а Шишкин умер уже. Я в кабину смотрел – там только одна пробоина в бронеспинке. Прямо между лопаток. Был бы снаряд фугасный, наверное, и обошлось, а так… – Техник немного помолчал, выжидающе посматривая на Виктора, а потом продолжил: – А Евсеев успел взлететь. Метров, наверное, триста высоты набрал, а тут ему сзади другой «мессер» как дал. Так он сразу загорелся, но успел выпрыгнуть. Да вон, его уже в лазарет везут! – Харитонов показал рукой на пылящую по аэродрому полуторку.

Машина остановилась у палатки, где был медпункт, и несколько красноармейцев принялись спускать с кузова лежащее на парашютной ткани тело. Видимо, дела у Евсеева шли неважно, но он, по крайней мере, был жив. Виктор потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок, потрогал ворот гимнастерки и с удивлением обнаружил оторванные пуговицы. На подбородок Шишкину села крупная синяя муха. Саблин прогнал ее, затем снял с шеи свой шелковый шарф и накрыл им лицо Игоря.

– Несите уже, – сказал он, ни к кому не обращаясь, – сколько ему тут лежать?

Сказав это, Саблин бездумно пошел по летному полю. Ноги привели его в палатку, где ночевал летный состав. Сейчас там никого не было, лишь скучал солдат-дневальный. От вида аккуратно заправленных коек стало тошно и почему-то очень захотелось курить. Он порылся в их с Игорем тумбочке, выудил пачку папирос и побрел на свое излюбленное место в тени, на краю самолетной стоянки.

На аэродроме царила суета, носились люди. Бензовоз уже почти догорел, осев на обода сгоревших колес, и теперь только вяло коптил. Начавшиеся было пожары почти потушили, теперь пятерка бойцов из БАО закапывали несколько мелких воронок на летном поле. В голове неожиданно прояснилось, и Виктор подумал, что при посадке он эти воронки не видел и только чудом в них не угодил. На месте КП продолжалась нездоровая суета, слышался мат Дорохова. Оттуда понесли кого-то на носилках. Судя по тому, что несли его вперед ногами, человек этот был мертв.

Но Виктора все это касалось мало. Суета на аэродроме проходила мимо него, и добровольно принимать в ней участие он не собирался. В голове все еще был сумбур, мысли путались. Он сидел в теньке, безучастно наблюдая за царящей неразберихой.

Сидел он так долго. Суета на аэродроме улеглась, в небо уже успела подняться и благополучно вернуться пара истребителей, а он все сидел, покуривая папиросы и прихлебывая теплую воду. Его никто не трогал, все про него словно забыли. Лишь перед ужином прибежал посыльный и передал, что Виктора желает видеть командир полка. Пришлось идти.

В землянке КП все еще воняло тротилом. Немцы отбомбились довольно метко – в саму землянку не попали, но небольшая воронка у входа говорила, что бомбы легли совсем рядом. Выглядел комполка уставшим, под глазами залегли тени, лоб пересекли морщины. Махнув рукой на уставное приветствие Виктора, показал тому на стул и, достав пачку «Казбека», угостил папиросой и закурил сам.

Несколько минут командир пускал дым, что-то сосредоточенно обдумывая, потом невесело хмыкнул и сказал:

– Хотел тебя я, Витька, отпекать на разборе полета. Ой, как хотел. Что же ты, подлец такой, команды ведущего не слушаешь? Я же тебе сказал: «Не отставай!» А ты чего? Когда четверку атаковали, зачем назад оттянулся? Надо было наоборот, ко мне ближе подойти, чтобы сразу вдвоем бить. Это, конечно, хорошо, что ты подранка добил, а если бы я промазал и подранков не было? Тогда бы вся наша атака впустую. Странно, что приходится объяснять тебе такие очевидные вещи… – Дорохов распекал его лениво, без запала. По лицу было видно, что командир сильно устал. – А потом ты что творил? Почему я перед атакой оборачиваюсь, а там почему-то не ты, а «мессер»? Это вообще… как ты ведомым-то летал раньше?

Виктор эту нотацию пропустил мимо ушей. Как он летал утром и почему их не сбили, это сейчас казалось совершенно незначительным и глупым:

– Зачем вы подняли пару? – с вызовом спросил он то, что волновало его последние несколько часов. – Ребят посбивали ни за грош.

– Чего? Да как ты… – начал закипать Дорохов, но неожиданно замолчал и после небольшой паузы сказал уже нормальным тоном: – Игоря жалко, да и Евсеева тоже, непонятно еще, что с ним будет. Ты же с Шишкиным дружил крепко? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Обидно получилось, елки-палки. Когда четверка «мессеров» над аэродромом появилась, на КП Лившиц был, он и приказал пару поднять. Я не знаю почему, а его уже и не спросишь.

– Почему не спросишь? – перебил командира Саблин.

– Ты вообще где был-то? – оторопел Дорохов. – Покажи мне это замечательное место, где можно так долго оставаться в счастливом неведении! – Видя, что Виктор непонимающе хлопает глазами, пояснил. – Убило его при бомбежке. Его и еще механика по радио вашего. Как его… – он прищелкнул пальцами. – Воропаева.

Командир замолчал, принявшись разглядывать Виктора, словно решая, стоит ли говорить с ним дальше или нет. Видимо, решив, что стоит, он продолжил:

– С КП видели только ту четверку «мессеров», что вверху ходила. Против них Лифшиц пару и поднял. Зачем поднял, это другой вопрос. А сто десятые подошли на бреющем. Одна пара атаковала взлетевших, а вторая по аэродрому ударила, прямо по КП. Всех, кто на нем тогда был, или ранило, или убило. Рацию разбило. Так что никого я тогда поднять не смог. Это потом уже, когда плюхнулся и до стоянки пробежался, тогда только поднял Лукьянова с Кузнецовым. Но если бы было нужно, – неожиданно жестко сказал он, – то поднял бы любого, как миленького. И Шишкина поднял бы, и тебя. И сам бы взлетел. – Сказав это, он пристально посмотрел Виктору в глаза.

Виктор не выдержал и отвел взгляд. Ругаться с командиром оказалось незачем и не о чем. Такая понятная и простая картина случившегося сегодня утром разлетелась вдребезги. Плечи у него поникли.

– Жукова ранило, – продолжил свою речь Дорохов. – Евсеев спину повредил сильно и ноги сломал. Лапин тоже ранен. И все за сегодня. В общем, тяжелая обстановка. Поэтому тебя прошу. Не приказываю, а по-человечески прошу, чтобы ты сейчас не раскисал, а держался, как подобает советскому человеку и комсомольцу. Вас в эскадрилье всего двое осталось, во второй еще трое, но двое из них – сержанты зеленые, – комполка пренебрежительно шевельнул пальцами, – в общем, несладко придется. Тем больше сейчас будет зависеть от тебя. Понимаю, что тебе сейчас тоже нелегко: вчера Пищалин погиб, сегодня Шишкин. Я-то знаю, каково это друзей терять, случалось. Но ты соберись. Впереди еще будут тяжелые бои, так что постарайся голову не терять и на рожон понапрасну не лезть. Жизнь-то не окончена, у тебя все впереди. К тому же, – Дорохов немного картинно понизил голос, – мы уже подали документы на присвоение тебе следующего воинского звания и на повышение в должности. А это, елки-палки, серьезная ступенька. И для полка, тем, что сумели воспитать в коллективе своих командиров, и для тебя. Вдобавок, может, ты и не знал, но ты у нас первый кандидат на получение Золотой Звезды. Это открывает для тебя замечательные, широчайшие перспективы. Так что теперь дело за тобой. Постарайся, не подведи старших товарищей.

Командирские разглагольствования Виктор слушал вполуха. Дорохов говорил в принципе правильные и понятные вещи. Разумеется, будет тяжело – ведь от полка остался огрызок, а немец прочно захватил свое господство в воздухе. И, разумеется, что и на Виктора теперь нагрузка возрастет. Кто везет, того и грузят – эта старая пословица оказалась верна. Так было, так и будет. А у него сейчас больше всех сбитых в полку. Только какой с этого прок? Разумеется, новое звание – это неплохая ступенька для начала карьерного роста. Это очень пригодится для нормальной жизни в дальнейшем, после войны. У военных неплохая и стабильная зарплата, пенсия, Золотая Звезда – это тоже прекрасно и престижно. Вот только какой в этом всем смысл? Зачем награды и звания мертвецу? Только что, совсем неожиданно для себя, Виктор понял, что ему не суждено выжить на этой войне. Слишком часто ему везло, и это не могло продолжаться долго. В этом он успел убедиться, потому что уж слишком много хороших людей погибло вокруг.

Только в столовой, за ужином, Виктор узнал все новости. А они были нерадостные, настолько нерадостные, что впору плакать. Когда зажгли Евсеева, высота для прыжка оказалась слишком маленькой, купол парашюта не успел наполниться воздухом, и комэск-два сильно ударился о землю. Полковой врач тут был бессилен, и его сразу повезли в госпиталь. Там Евсеев и умер во время операции, так и не приходя в сознание. Об этом сообщили прямо перед ужином. Во время утреннего вылета ранило Лапина – в короткой и безрезультатной стычке с «мессерами» в его истребитель попала одна пуля. Причем самолет практически не пострадал – всего-то и дел механику, что латку поставить, а вот летчик с перебитой рукой надолго выбыл из строя. При бомбежке той же бомбой, что убила Лившица, был ранен капитан Жуков. Погиб Шишкин, расстрелянный «мессерами» на взлете. Сразу четырех летчиков потерял полк, причем не зеленых сержантов, а уже опытных, успевших повоевать.

Поэтому и в полку настроение было похоронное: приняв двойную порцию водки, народ в столовой за малым «Черного ворона» не пел. Таких потерь не было еще ни разу. Теперь Виктору стала понятна причина столь странного внимания Дорохова к своей персоне. Видимо, пытался командир, как мог и умел, укрепить боевой дух оставшихся пилотов. Отсюда и двойная норма водки, и разговоры – как оказалось, комполка лично разговаривал со всеми летчиками.

Этим вечером Саблин напился. Двойной наркомовской нормы оказалось слишком мало, чтобы заглушить тоску и заснуть, да и спать в душной палатке ему не хотелось. Он лег на улице, на небольшом стожке сена. Но и здесь сон все равно не шел, зато захотелось выпить, и он выпил всю свою заначку из трофейной фляги. Сам, ни с кем не делясь, запивая теплую водку теплой же водой. Напившись, он плакал, жалея себя и Игоря, жалуясь ночному небу на свою несчастную судьбу…

Утром у Виктора сильно болела голова, а вид был словно у не очень свежего утопленника. Дорохов это заметил и после похорон жестко вздрючил и придумал поистине садистское наказание. Лукьянов с Кузнецовым улетели на задание, Турчинский и Дегтярев ждали у самолетов, а только он, Виктор, маялся несусветной дурью. Под глухие команды заместителя начальника штаба он занимался строевой подготовкой. Приходилось маршировать, тянуть носок, под жгучим солнцепеком, с дикой головной болью и сушняком. Но куда хуже головной боли воспринимались насмешливые взгляды техников и механиков, которые Виктор ощущал буквально кожей. Саблин был в бешенстве и одновременно сгорал от стыда. Он, самый результативный летчик полка, вынужден маршировать, словно зеленый сопляк при прохождении курса молодого бойца. Дорохов был вправе его наказать. Он понял бы, посади командир его под арест, но эта шагистика была унизительной.

Лишь после обеда комполка сжалился, и Саблина отпустили. Как ни странно, физические упражнения пошли на пользу, после того как он напился и поел, то почувствовал себя уже нормально, словно и не было жестокого похмелья. Правда, Виктор моментально стал объектом довольно злобных шуточек летной братии, но как раз в это время на аэродром притащили сбитый Лукьяновым «Мессершмитт», и всем стало не до Виктора.

«Мессер» был практически цел. Его пилота поймали еще вчера и куда-то увезли, а вот до истребителя руки дошли только сегодня. Снаряд с лукьяновской пушки отбил ему половину лопасти винта, и вражеский летчик посадил машину в степи. Причем то ли от большого ума, то ли наоборот, он не стал сажать свою машину на живот, а посадил нормально, на шасси. В таком виде его и привезли на аэродром. Трофейный «Мессершмитт» был красив, но красота его отличалась от привычной красоты «Яков». Она была чужая. Сразу бросались в глаза и иные, «не наши», формы, и вид камуфляжа. Летчики по очереди сидели в кабине, осматривались, выискивая слепые зоны, щупали приборы. Виктору она показалась узковатой, но по сравнению с «Яком» немецкая кабина поражала богатством приборов и удобством. Особенно понравилась ему ручка управления, позволяющая стрелять одной рукой.

Лукьянов с помощью техников раскапотировал вражеский самолет и с победным видом отодрал от него заводскую шильду. Как он сказал, «на память». Маленький кусочек металла тут же пошел по рукам, Виктор тоже глянул. Шильда была новенькая, блестящая и выгодно отличалась от той, что он нашел в лесу, на охоте. Он вгляделся в чужие буквы. Большая часть написанного была непонятна, но наименование самолета он разобрал легко: «Bf 109 G2».

– А что, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – разве у немцев не на «Ф» «мессера» были?

– Какой еще ЭФ? – недобро спросил Дорохов. После утреннего разноса он старался Виктора не замечать.

– Ну «ЭФ», – быстро заговорил Виктор, поняв, что нашел что-то важное, вроде «Фридрих». – Раньше у них были «мессера» модификации «Е», ну те, у которых квадратные законцовки крыльев. Потом «эфки» появились, я один такой сбил зимой. У него на такой же жестянке было написано «Bf 109 F2». А этот уже «G» – новая буква, а значит, новая модификация.

– Дай сюда. – Дорохов буквально выдернул шильду из рук и всмотрелся. – Действительно новый, – сказал он с довольной улыбкой. – И целый почти, – глаза у командира заблестели. – Сергей Яковлевич, – позвал он инженера полка, – давай-ка сюда своих орлов. Пусть обратно прикрутят все, что с «мессера» уже отвинтили. Эх, жалко летчика вчера сдали, надо было его вместе с самолетом отправлять. Ладно, чего уж, пойдем бумаги писать, думаю, с этим «мессером» изведем их изрядно.

– А ты, Саблин, смотри мне! – сказал он Виктору. – Еще раз такое повторится, то ты наркомовские сто грамм только во сне увидишь. Будешь у меня аэродром подметать голыми руками…

* * *

…Солнце уже взошло, но на земле все еще царили сумерки. Небо с ночи закрылось тяжелыми тучами, было очень сыро и противно. Ливень прошел около полуночи, но и сейчас эти тучи периодически разрожались холодной влагой, заставляя застывших людей морщиться. Полк, выстроенный поэскадрильно, застыл в строю, представляя собой отличную мишень для мелкого моросящего дождя. В первом ряду стояли малочисленные летчики, за ними разливалось гораздо более обширное море техников в промасленных комбинезонах, и замыкали строй младшие авиаспециалисты: прибористы, оружейники, мотористы. С утра пораньше, ни свет ни заря прибыл комиссар дивизии, и теперь приходилось торчать на построении. Виктор, как и все, стоял в строю эскадрильи, топча мокрый желтый бурьян и ежась от каждой упавшей на голую шею капли воды. Стояли уже долго, минут десять, и он успел не раз пожалеть об оставленном в палатке реглане. Наконец раздался хриплый от натуги голос начальника штаба:

– К выносу знамени!

По строю прошла волна шепотков и переглядов. Обычно для чтения приказов и различных служебных бумажек такая торжественность не требовалась, и значит, комиссар прибыл неспроста, а с наградами. Раньше ордена и медали вручал комдив, но мало ли, комиссар – это тоже неплохо. Вот только то и дело срывающийся дождь немного портил настроение. Если дождь не прекратится, то не будет и полетов, а не будет полетов, то и наркомовские сто грамм не положены. Шепот в строю усилился, и начштаба пришлось прикрикнуть, утихомиривая страсти.

Показался комиссар в сопровождении Дорохова. Прибывший гость был невысок, лысоват, но выглядел орлом, сияя новеньким регланом и скрипя ремнями портупеи. С него можно было лепить скульптуру летчика, несмотря на то что на самолетах он летал только в качестве пассажира. Комполка в своем уже потертом реглане смотрелся несколько менее представительно. Вот только обязательного к награждению, покрытого красным сукном и заставленного грамотами и коробочками с наградами стола никто не принес, и строй разочарованно выдохнул. Награждение отменялось.

– Товарищи, – голос у комиссара оказался низкий и глухой, плохо подходящий к его невысокому росту, – вы все знаете, что положение сейчас тяжелое. – Он достал бумажку и дальнозорко щурясь, принялся читать ее с вытянутой руки:

– Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…

«Ну вот, дожил я до приказа, – подумал Виктор, – надо бы номер запомнить. Хотя зачем мне этот номер? Чертям в аду рассказывать? Странно получается, Шишкину этот приказ был интересен, а он умер. Мне на него плевать, только я почему-то жив». Хотя в глубине души он понимал, что на приказ ему не совсем плевать. Отступление наших армий немного давило на душу, и приказ, должный это отступление остановить, был очень нужен. Только вот смерть Игоря заслонила собой все остальное. Одна смерть заслонила собой десятки тысяч других. Комиссар все еще продолжал монотонно зачитывать текст приказа, говоря вполне очевидные, понятные вещи, и Виктора удивила реакция на этот приказ однополчан. Обычно в строю всегда слышались шепотки, едкие комментарии, но сегодня люди застыли словно каменные, жадно вслушиваясь в каждое слово. Изменилось даже настроение людей. Если изначально оно было лениво-расхлябанное, то теперь в воздухе буквально витала мрачная решимость.

Он сравнил этого монотонно бубнящего комиссара дивизии с покойным комиссаром полка Лившицем. Сравнение было не в пользу первого. Лившиц, тот умел говорить красиво, так, что все им сказанное воспринималось близко, как свое. Он превратил бы такое чтение в стихийный митинг. Но сейчас никакого митинга не случилось, лишь зря выносили знамя. Правда, уже к концу церемонии оказалось, что Виктор мок не напрасно. Его вызвали из строя и, зачитав приказ командарма, присвоили очередное воинское звание. Дорохов с кислым лицом протянул ему маленькие красные кубики. Он уже, наверное, успел пожалеть о своей инициативе – с присвоением Саблину звания младшего лейтенанта. Виктор козырнул, гаркнув: «Служу Советскому Союзу!» – и на этом все кончилось. Он снова стоял в строю, сжимая в мокрой ладони колючее металлическое подтверждение своего нового статуса.

Не сказать, что он испытал разочарование или какую-то великую радость. Нет, что-то такое шевельнулось в глубине души, но тут же погасло, придавленное многотонной тяжестью безнадеги. Что приятнее, умирать старшиной или младшим лейтенантом? А то, что умирать придется, он уже не сомневался, это знание крепло с каждым днем все сильнее. Впервые он это понял, когда разговаривал с Дороховым. Понимание своей скорой смерти вцепилось темными когтями в душу, с каждым днем терзая ее все сильнее. Тогда же он напился. Алкоголь помог и на другой день – несмотря на похмелье, Виктор чувствовал себя более-менее нормально. До самых похорон Игоря.

Когда он увидел Игоря уже в гробу, украшенном цветами и хвоей, то все вчерашние тревоги и страхи усилились стократно. Он смотрел в большую разверстую могилу, слушал, как стучит земля по крышкам, и понимал, что очень скоро в одном из таких же гробов захоронят и его. С кладбища он уходил белый как мел. Потом его вздрючил Дорохов. Унижение и злость, которые он испытал, маршируя по аэродрому, заставили немного встряхнуться. Немного подвинули страхи. Вот только тем же вечером сбили Дегтярева. Это стало той соломинкой, что ломает спину верблюду. Виктор понимал, что верой в скорую смерть убивает себя сам, но сил, чтобы встряхнуться, уже не было. Все стало лень, какие-либо действия стали казаться бессмысленными, иногда даже он думал, что сошел с ума…

После старшинской «пилы» одинокие кубари в петлицах смотрелись сиротливо. Такой же сиротой чувствовал себя и Саблин. Недавно он понял, что остался совершенно один во всем этом огромном мире. У него не было родни, не осталось близких друзей. Где-то далеко-далеко была Таня, но он уже четыре месяца не получал от нее никаких вестей. Раньше Виктор был уверен, что у него есть невеста, потом, после долгой разлуки, эта невеста трансформировалась в девушку, а сейчас он не считал ее вообще никем. Иногда он даже сомневался, а была ли эта Таня на самом деле?

Вечером он обмыл свои кубари, выпив положенные наркомовские сто грамм. Душа буквально требовала еще, жаждала напиться так, чтобы забыть свою нынешнюю жизнь, превратив ее в страшный сон, но Дорохов в столовой косился на Виктора уж очень пристально. Впрочем, после ужина он распил с летчиками бутыль мутноватого самогона. Оказалось мало, только достать алкоголь было негде, далековато от населенных пунктов оказался новый аэродром. Ложился спать Виктор злобным на весь мир. Наверное, поэтому ему всю ночь снился лежащий в гробу мертвый Игорь. После гибели Шишкина этот сон стал преследовать его каждую ночь…

Утро было красивым. В полях пересвистывались суслики, в голубом небе заливались безмятежные птахи, свежий ветерок, настоянный на пряных степных запахах, приятно ласкал ноздри. Все кругом словно переливалось прозрачными красками. Но летчикам на эти красивости было наплевать. Возможно, они заразились унылым настроением от Виктора, но почему-то с утра все были неразговорчивы, только часто курили в ожидании задания на боевой вылет.

Пришел с КП Лукьянов. Он был задумчив, густые брови его сомкнулись, обозначив на переносице вторую глубокую складку.

– Полетим скоро, – сказал он. – Саблин, пойдешь во второй паре с Кузнецовым. Будем бомбардировщики прикрывать.

Виктор кивнул. Комэск присмотрелся к нему внимательней, брезгливо сморщился:

– Витька, у тебя подворотничок уже от гимнастерки не отличается. Ну, какого хрена? Опять перед Дороховым подставить хочешь?

– А мне подшивать нечем, – соврал Виктор.

– Не бреши. Давай бегом. У тебя есть пять минут.

Виктор лениво потрусил в палатку. Лукьянов зло посмотрел ему вслед, плюнул под ноги и буркнул:

– Раньше был нормальный летчик, а стал дурак дураком. Вот почему обратного не происходит?

Услышавшие эту фразу Турчанинов и Кузнецов хмыкнули.

– Когда вылетаем? – спросил Турчанинов.

– Минут через двадцать. Давай-ка еще раз помозгуем по взаимодействию.

– Женя, тебе не надоело еще? Сколько можно?

– Столько, сколько нужно, – отрезал Лукьянов, – если хочешь жить и побеждать. Или ты уже как Витька стал? – он кивнул в спину удаляющемуся Саблину. – Что уже все знает, все умеет и вообще завтра помирать, и меня не трожьте. Я вот помирать несогласный, потому мы сейчас еще раз проработаем полет.

– Ну а что, разве Витька не умеет? – осторожно спросил Кузнецов. – Как он тогда против двух дрался…

– Может, и умеет, – ответил Лукьянов, – но не хочет. Он сейчас все время как сонный ходит, все ему до лампочки. Нельзя так. Как Шишкина сбили… – Он махнул рукой и замолчал.

– Давайте с ним поговорим, объясним, – встрепенулся Кузнецов.

– Тебя еще там не хватало, – грустно усмехнулся Турчанинов, – думаешь, не говорили? Без толку все…

Из палатки показался Саблин, и они замолчали.

– Витя, – спросил Кузнецов после долгого молчания, – не хочешь после вылета на пару пресс покачать?

– Нет.

– Ну, может, на турник сходим? Кто больше подтянется?

– Не хочу, – снова коротко ответил Виктор.

– Слушай, ну ты чего, – не унимался Кузнецов, – ты же раньше спорт любил, каждый день занимался. А теперь…

– Саш, иди к черту, – зло огрызнулся Виктор и отвернулся. – Чего пристал?

Кузнецов обиженно надулся и замолчал. Губы Турчанинова скривились в злой и печальной усмешке, такие разговоры с Виктором он уже вел.

Глухо зазвонил укрытый фанерным грибком телефон. Лукьянов взял трубку, вслушался, брови у него снова сомкнулись.

– По самолетам! – бросил он летчикам. – Бомбардировщики уже близко.

Виктор подхватил лежащий на земле реглан и побежал вслед за однополчанами. Впереди был очередной боевой вылет этой бесконечной войны…

В телефонах наушников потрескивали разряды, заглушая рев двигателя, мелькали под крылом деревеньки. Спереди наплывали разорванные слоистые облака. Они громоздились ярусами, громадные, словно горы, и Виктора это немного беспокоило. «Пешки» стали снижаться, пытаясь выйти на цель под облаками. «Мессеров» пока не было, и только это вселяло некую уверенность.

Южнее станицы Егорлыкская тянулась громадная колонна. Пыль выдавала ее издалека, и летчики сперва увидели серое пыльное облако, а потом и серую же дорогу, черную от вражеской техники. Тройка «Пе-вторых» немного растянулась, и малюсенькими каплями от бомбардировщиков вниз полетели бомбы. В небе словно раскрылись коробочки хлопка – повисли белесые комья разрывов зенитных снарядов. Они рвались чуть ниже, и группа вскоре вышла из-под обстрела, повернув домой.

Облака начали редеть и расступаться. Мотор работал ровно, пробоин не было, а значит, все хорошо. Бензина на аэродроме почти не осталось, а это означало, что сегодня они никуда не полетят. И это тоже было хорошо. Значит, вечером они выпьют наркомовские сто грамм, а потом еще добавят. Вчера он договорился с одним шофером из БАО, и тот купил в деревне и привез литр самогона. Сейчас этот литр, заботливо укрытый, лежал у Виктора в вещмешке, ожидая своей участи. Задание было почти выполнено, они уже пересекли линию фронта, оставалось немного.

Виктор привычно огляделся. Небо было чистое, если это можно было сказать об окруживших самолеты облаках. Он загляделся на «пешки», выделяющиеся на фоне проплывающего под ними ослепительно-снежного облачного небесного айсберга. Они были красиво-стремительны в совершенстве своих форм…

Самолет вздрогнул, острая боль пронзила ногу чуть ниже колена. «Як» начал валить влево, Виктора прижало к борту кабины, а потом небо и земля завертелись в сумасшедшем калейдоскопе, и он увидел, как из здоровенной дыры в левом же крыле хлещет огонь. Огонь разрастался, стремительно поглощая плоскость, и языки его уже достигали хвостового оперения. Преодолевая перегрузку, Виктор рывком открыл фонарь, и пламя моментально перелилось в кабину, вцепившись в лицо и шею. Боль стала такая, что он буквально завизжал, забыв про все на свете. Он заметался по кабине, пытаясь отстегнуть ремни, чувствуя, как сгорает лицо, и видя, как загорается материя шаровар. Потом зрение пропало, и Виктор почувствовал, как самолет снова сильно тряхнуло, а потом что-то со страшной силой ударило его по ногам. Он хотел закричать, но уже не мог, не было воздуха, не было ничего. Тело словно парализовало, из всех чувств осталась только одна дикая, нестерпимая боль. Она достигла своего апогея, а потом пропала. Вместе с ней пропало все…

Оглавление