Глава 7

Жена встала не с той ноги, завела нудную песнь о том, что ему, Шатохину, все до фени. В принципе такое случалось с ней не часто — может, два или три раза в год, — и Шатохин предпочитал выслушивать ее упреки молча. И в этот раз он не изменил традиции.

— Ты как будто в параллельном мире живешь, ничего тебя не трогает, ничего не касается! — Сидя перед зеркалом, жена с остервенением выдергивала из волос термобигуди. — Пришел, поел, газету почитал, футбол посмотрел — и не клято, не мято… Что вокруг происходит, тебя не волнует. Пусть хоть весь мир в тартарары провалится!..

Шатохин не возражал, терпеливо ожидая, когда прояснится причина жениной меланхолии. Впрочем, и так понятно: дочка опять поругалась со своим муженьком.

— Ты должен поговорить с Максимом, — объявила жена, энергично орудуя массажной щеткой. — Как мужчина с мужчиной.

— Это еще зачем? — изумился Шатохин. Таких предложений к нему раньше не поступало.

— Потому что он ушел к матери. — Жена, склонив голову к плечу, посмотрела на свое отражение в зеркале и мазнула помадой по губам.

— Ну и что? Это же не впервые, кажется. Как ушел, так и придет, — вздохнул Шатохин и проверил, положил ли он в карман бумажку с адресом «девушки с фруктами». Сам-то он считал, что зятю лучше бы уже уйти однажды раз и навсегда, хотя мнения своего не афишировал, чтобы не дразнить гусей.

— Это не может продолжаться до бесконечности, — мудро заметила жена.

— Вот именно, — пробурчал Шатохин, — что он все к маме бегает, как баба? Нужен такой…

— Как у тебя все просто! — вспыхнула жена. — У них сложные взаимоотношения.

— Вот пусть они сами в них и разбираются, нечего нам в такие тонкости соваться.

— Ну Шатохин… — Жена перестала ворчать и посмотрела на него умоляющими глазами.

— Хорошо, поговорю я с этим гавриком, если ты так хочешь, — малодушно сдался Шатохин, — завтра поговорю.

— Нет, сегодня, — заупрямилась жена, — сейчас и поезжай.

Шатохин вздохнул и поплелся в прихожую. Придется теперь крюк делать из-за этого маменькиного сыночка и время терять.

Зятева маменька и открыла дверь Шатохину. Поджала губы и сквозь зубы процедила: «Здрасьте». Особенным радушием от нее при этом не повеяло. Шатохин замешкался в дверях, вспоминая, как же ее зовут. Кажется, Нелля, а вот отчество забыл напрочь.

На его счастье, она заговорила первой. Отвела его на кухню, плотно прикрыла дверь и даже для надежности прижалась к ней спиной:

— Я так вам скажу — они не уживутся, и нечего им мучиться. Пусть расходятся, и дело с концом.

И хотя Шатохин думал точно так же, безапелляционность маменьки его покоробила.

— Может, они сами это решат? — рассудительно возразил он.

— Они ничего не могут решить, ничего! — В маменькином голосе зазвенел металл, и Шатохин подумал, что он хреновый отец, если выдал дочку за ее сыночка, а еще, очень даже не исключено, не менее хреновый муж, только тут уже ничего не исправишь, нечего даже и пробовать.

Тем не менее он предпринял еще одну попытку установить мало-мальский диалог с неприветливой маменькой:

— Ну а с ним самим хотя бы можно поговорить?

— С кем, с ним? — Маменькины глазки полыхнули недобрым огнем.

— С Максимом, — нехотя уточнил Шатохин, окончательно и бесповоротно убедившийся в том, что папаша из него — хреновее некуда.

— А его нет дома.

Конечно же, она соврала, но у Шатохина не было против нее оружия, не за ордером же к прокурору ехать, чтобы получить возможность сказать несколько ласковых слов дорогому зятьку.

— Тогда извините, — буркнул Шатохин.

Маменька отклеилась от кухонной двери и проводила его в прихожую, чтобы, не дай бог, ненароком не завернул по дороге еще куда-нибудь, куда не надо. А ему не до того было, потому что до смерти хотелось поскорее хватить свежего воздуху.

«Сегодня же позвоню Катьке и скажу, чтобы завязывала с этим недоноском, — мысленно пообещал он себе, — нет, лучше заеду вечерком. — Нащупал лежащий в кармане пиджака адрес девушки с репродукции и залился краской. — Нет, так нельзя, к Катьке нужно ехать прямо сейчас, иначе жена голову снимет».

Впрочем, не это главное. Главное — то острое чувство стыда, которое он испытал, общаясь с несговорчивой маменькой. Стыда за Катьку. С ней свекровушка небось тоже не церемонилась, а она терпела. Из-за чего? Вернее, из-за кого? Из-за этого недоросля, пришитого к маминой юбке? А ведь он, Шатохин, еще до дочкиной свадьбы понял, что к чему, понял, что ничего у них не получится. Но даже не попытался дочку вразумить, памятуя о том, что в ее возрасте учатся исключительно на собственных ошибках. Подумал: а, разбегутся через некоторое время, как и прочие, не они первые, не они последние.

Это тянулось уже два года, они то разбегались, то сбегались. Шатохин с женой держали нейтралитет и помогали деньгами, в отличие от маменьки, принимавшей непосредственное участие в каждой их распустяковейшей ссоре и встречающей блудного сыночка с распростертыми объятиями, едва ему заблагорассудится покинуть семейный очаг. А Катька терпела, на кой черт, спрашивается? Свет клином, что ли, на нем сошелся, на этом Максиме? Да найдет другого, девке двадцать лет. Нет, постой, кажется, уже двадцать один.

Короче, сначала он поехал к Катьке, на Профсоюзную. Там эти неуживчивые голубки снимали двухкомнатную квартиру, оплачиваемую из шатохинского кармана. Катька встретила его сумрачная и непричесанная, вяло буркнула: «А, привет» — и прошлепала в неубранную гостиную. Шатохин — за ней. Освободил от каких-то изрезанных журналов ближайшее кресло, сел и обвел взглядом «мерзость запустения».

— А если хозяйка неожиданно нагрянет? — укоризненно покачал он головой. — Скажет: так-то вы поддерживаете порядок.

— А пошло бы все к черту, — безразлично буркнула Катька и с ногами забралась на диван, усыпанный каким-то засохшими крошками. Кстати, крошки были повсюду: и на полу, и на паласе, и на пыльных подлокотниках кресел.

— Я был у Максима, — не стал ходить вокруг да около Шатохин.

Апатичное Катькино лицо порозовело.

— По-моему, тебе нужно его бросить, — вздохнул Шатохин.

— А по-моему, это не твое дело, — сразу окрысилась на него Катька. — Когда к нам никто не лезет, мы прекрасно ладим.

«Что, получил?» — мысленно поддразнил себя Шатохин. Теперь, оказывается, это он, Шатохин, разрушает Катькино семейное счастье.

— Да если бы… — Катька запустила длинные пальцы в свои взлохмаченные, выбеленные перекисью волосы. — Если бы мы с Максимом жили на необитаемом острове, мы были бы самой счастливой парой на свете!

Вот так-то, для счастья им нужен необитаемый остров, коих к началу третьего тысячелетия на земле практически не осталось. Так что же тогда? Остается сбросить на землю небольшую такую атомную бомбочку, чтобы освободить жизненное пространство для двух молодых оболдуев, которым все кто-то мешает счастливо воссоединиться.

— Ну извини, — спасовал Шатохин, — наверное, ты права. Я молчу.

Катька обиженно засопела, а потом спросила:

— Закурить есть?

А он и не знал, что Катька курит. Интересно, жена в курсе? И что делать, отчитать ее или нет? Гм-гм, ей уже двадцать один, опять же она плохо-хорошо, но замужем…

Шатохин сунул руку в карман пиджака и достал пачку «Явы», привычным движением вытряхнул несколько сигарет.

Затянулись они одновременно, минут пять молчали, наконец Катька заговорила:

— Если бы не эта волчица… Это она Максима науськивает против меня, потому что я ей сразу не понравилась. Она другую хотела…

Шатохин догадался, что речь идет о зятевой маменьке.

— Когда у нас все хорошо, она прямо сама не своя, начинает названивать: «Максим, приезжай, я скучаю». Максим сразу шасть, а вернулся — будто подменили. Значит, Нелля Сергеевна ему мозги промыла!

— Но он вроде тоже не маленький, — осторожно встрял Шатохин.

— Да, он не маленький, — уныло согласилась Катька, — но подверженный влияниям, а она… она этот… энергетический вампир! Соки из него высасывает!

— Но она его мать, и она его любит. — Шатохин предпринял очередную вылазку в адвокатском духе. — Может, все-таки проблема в нем самом?

Катька печально вздохнула:

— Я же говорю, он подвержен влияниям, его легко сбить с толку…

— Ну не знаю… — не выдержал Шатохин, — должен же быть какой-то выход. Раз не клеится, не лучше ли разом…

Не слишком выразительные Катькины глаза наполнились слезами и заблистали, как елочные гирлянды в потоке света:

— И ты… И ты как она… А если я его люблю. Люблю! Ну ты хоть понимаешь, что такое любовь?

— Ну почему же, понимаю, — неуверенно отозвался Шатохин. На душе у него стало тоскливее прежнего, потому что этой темы он всю жизнь старательно избегал как крайне несерьезной, что ли. Жена по молодости частенько его пытала: любишь — не любишь, а он все отшучивался да отхмыкивался. Ну что тут выяснять, думал он, раз женился — значит, все вопросы снял.

Катька нервно затянулась и обвела взглядом неухоженную комнату:

— Думаешь, всегда здесь так, да? А вот и нет… Когда Максим здесь, я на крыльях летаю, у меня все блестит и благоухает… Просто без него смысла нет. Вот такой он, сякой, инфантильный и несамостоятельный, а смысла без него нет.

Она прикусила губу и уставилась в окно, прямо так к нему и прикипела, больше ни разу и не посмотрев на Шатохина.

А он, совершенно растерянный и подавленный, еще пытался что-то плести насчет того, что все равно нужно как-то жить, искать интересы да хотя бы в институт на лекции ходить, и слова его глохли в вате.

На улице он выкурил две или три сигареты подряд, но так и не свел концы с концами. Катька, его дочь, несомненно любимая, и все же обычная московская девчонка, и эта ее разрушительная всепоглощающая любовь в его разумении не сопрягались. И что же тут не так? То ли сама Катькина страсть искусственная и ненастоящая, то ли он просто никогда не знал Катьку?

* * *

Разумеется, это было по меньшей мере нелогично — соваться в чужие дела, когда у собственной дочери серьезные проблемы, но Шатохин уже не мог остановиться. Он знал, что поедет на Кутузовский, и поехал. И нашел нужный дом, и нужную квартиру. Чуть помедлил, прежде чем нажать на кнопку звонка, прокрутил в голове варианты, заготовленные заранее, в зависимости от того, кто окажется за дверью.

Дверь открыла не она, а какая-то невзрачная особа средних лет. Ну что ж, такое он тоже предусмотрел.

— Здравствуйте. Могу я видеть Юлию Станиславовну?

Невзрачная особа почему-то растерялась, это он понял по затянувшейся паузе.

— А можно узнать, кто вы? — наконец произнесла она.

— Я из Союза художников, — не моргнув глазом соврал Шатохин.

Странно, но этого ей показалось мало.

— А по какому вопросу?

— По вопросу художественного наследия Юрия Михайловича Андриевского, — бодро отрапортовал Шатохин, которого так и подмывало поинтересоваться: «А ты, собственно, кто такая, чтобы меня допрашивать»?

Женщина задумалась, склонила голову к левому плечу, потом к правому и выдала нечто неожиданное, по крайней мере шатохинские варианты такого не предусматривали:

— Тогда вам нужно не к Юлии Станиславовне, а к дочери Андриевского, Вике, но ее сейчас нет. Позвоните вечером.

— Как?.. Но ведь все права у его вдовы, насколько мне известно?

— Ну так что? — Женщина вздохнула и отвела взгляд в сторону. — Если вам нужно поговорить с кем-то из семьи, то, кроме Виктории, больше и не с кем, хотя… — Она равнодушно шмыгнула носом. — Она, конечно, ничего не решает, потому что несовершеннолетняя… Только вдову долго ждать придется, да и дождетесь ли…

— А завтра? — прикинулся дурачком Шатохин, хотя по ее тону понял, что речь идет о чем-то более серьезном, чем уикэнд на даче.

— Да хоть завтра, хоть послезавтра, — прорвалось у нее раздражение. — Нет ее, она болеет, понятно? Звоните вечером и разговаривайте с хозяевами, а я здесь домработница. — Женщина захлопнула дверь, оставив Шатохина при своих интересах. Все варианты пошли к чертям.

Когда Шатохин вышел из сумрачного подъезда, в глаза ему ударил луч света, отраженный от автомобильного зеркала, такой яркий, что он сощурился и на короткое мгновение потерял контроль над ситуацией. Как оказалось, этого вполне хватило, чтобы не заметить снующую у его ног собачонку. То ли он ей на лапу наступил, то ли на хвост, но несчастное создание заверещало на всю округу. А еще громче завопила ее хозяйка, дородная дама в желтых штанах, подробно обрисовывающих толстые ляжки.

— Смотреть надо, куда прешь! — рявкнула она на Шатохина.

— Прошу прощения, — старательно выговорил Шатохин и посмотрел на обиженную псину, которая оказалась незлопамятной и вполне миролюбиво вильнула куцым хвостом.

В отличие от хозяйки, у которой наряду с хвостом отсутствовало и чувство меры. Она продолжала причитать, закатывая маленькие злые глазки:

— Да что же это такое, совсем затоптали бедное животное. Она со вчерашнего дня на левую лапу хромает, а теперь, значит, еще и на правую! Нет, это не дом, а дурдом!

— Зря вы так, я же не нарочно, — непонятно зачем пустился в дискуссию Шатохин, ведь знал же, что это бессмысленно.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, не выручи его спортивный дедуля в джинсовом костюме, возникший на крыльце. То есть он, конечно, не собирался выручать Шатохина, просто появился очень вовремя.

— Что случилось, Илона Давыдовна? — деловито осведомился дедуля-бодрячок.

— Да вот, чуть мою Элечку не раздавил! — прогнусавила злопамятная тетка.

Шатохин чертыхнулся про себя и, втянув голову в плечи, поспешил ретироваться, а вслед ему полетело:

— Ходят тут всякие темные личности!..

— Да не убивайтесь вы так, Илона Давыдовна, собачка ваша жива-здорова… — здраво заметил дедок-бодрячок. — Нервы, нервы надо беречь.

— Какие уж тут нервы, — не унималась безутешная хозяйка безвинно пострадавшей собачонки, — после позавчерашнего до сих пор в себя прийти не могу, как она, как она… Как эта сумасшедшая полезла на крышу… Как, вы не знаете? Ну, из девяностой квартиры, эта, ну, жена художника, вернее, вдова… Сейчас она с таким смазливым субчиком живет… Так вот, она позавчера вылезла в окно и пошла по карнизу, с ума сошла. Говорят, она уже давно не в себе, да я сама замечала: идет, ни с кем не здоровается, смотрит в землю, как будто что-то потеряла…

Шатохин был уже на приличном расстоянии от злющей тетки и бодрого дедка, и тут же он замер и медленно-медленно обернулся.

— …А вы, наверное, на даче были, да? Ну-у, вы пропустили спектакль… Что тут творилось, вы представить себе не можете: милиция приехала, спасатели со специальной лестницей, стали ее уговаривать, чтобы не вздумала прыгать… Я так разволновалась, с сердцем плохо стало, хоть самой «Скорую» вызывай… — увлеченно повествовала хозяйка затоптанной Шатохиным псины.

А Шатохину слышалось другое, совсем другое, словно та старушка в газовой косынке вновь шепнула ему на ушко:

— А Лешенька-то помер…

Оглавление

Обращение к пользователям