Глава 10

— А вы похожи на свою матушку, — опрокинув в себя рюмку коньяка, разоткровенничался детектив. — Уж можете мне поверить. Я ведь еще из того поколения, что по ней с ума сходило. Татьяна Измайлова… — Он мечтательно причмокнул губами. — Вот это была красавица, я вам доложу… М-да, нынче таких не выпекают, теперешние звезды по сравнению с ней — пигалицы! Лица ничего не выражают, фигуры… Кособокие какие-то, сутулые и худющие…

«Говорливый дядька, — подумал Измайлов, — да так ли он хорош, как мне его расписывали, мол, настоящий профи с многолетним опытом. И физиономия у него какая-то мятая, нет, хуже, испитая. Да стоит ли он тех пятисот баксов, что запросил?»

А тот словно прочитал его мысли, сузил свои мутненькие хитрющие глазки и процедил, подцепив толстыми, в заусенцах пальцами тонкое колечко лимона:

— А вы, Игорь Евгеньевич, я смотрю, очень недоверчивый товарищ, очень недоверчивый. Так вы не стесняйтесь, в папочку загляните.

Сунул кислое колесико в рот и даже не скривился.

— А вы, Виталий Владимирович, просто телепат какой-то, — оценил способности нанятого им профи Измайлов. — В чем-то вы правы, конечно… Естественно, мне не терпится ознакомиться, так сказать, с результатами вашей деятельности.

— Так валяйте, не смущайтесь, а я пока, с вашего разрешения, побалуюсь вашим коньячком. Вы ведь не против? — спрашивает, а сам уже налил.

— Да ради бога… — пробормотал Измайлов, погрузившись в изучение содержимого пластиковой папки.

Содержимого на первый взгляд, кстати, негусто было, всего лишь лист набранного на компьютере текста, но все по делу. Это Измайлов сразу оценил и обозначил довольной улыбкой.

Его визави улыбку, конечно, тоже заметил и принял как должное. Схрумстал еще одну, колесико лимона и взялся за бутерброд с рыбой, деловито комментируя только что прочитанное Измайловым:

— Паренек наш еще молодой, биографию имеет не очень длинную, но достаточно бурную, как вы уже успели заметить. Успел уже наследить то там, то здесь. В столицу приехал с известными намерениями — снять банк (где ж его еще снимать, как не в Москве?), имея при себе о-очень привлекательную внешность и больше ничего. Но этого ему, кажется, хватило…

Профи как будто запнулся или сделал вид, что запнулся. Дескать, я еще очень много чего недоговариваю. Скорее всего он просто догадался, зачем Измайлову понадобились сведения на молодого паренька. Измайлов на эту тему не распространялся, а детектив не спрашивал. Ну, догадался так догадался, не велика печаль.

— Ну так что, принимаете работу? — Профи налил себе уже третью рюмку, а ведь на машине приехал! На новой «Волге» со всякими наворотами под иномарку, делающими ее похожей на провинциалку, отчаянно косящую под столичную штучку.

— Принимаю, — кивнул Измайлов. Конверт с баксами был у него под рукой, оставалось только положить его на край стола. — Сумма, конечно, приличная, но договор есть договор…

Профи, не проверяя и нарочито небрежно, сунул конверт во внутренний карман довольно-таки задрипанного пиджака и залпом осушил рюмку, снова закусил лимончиком и провозгласил:

— Главное — работа честная и оперативная, на все сто и без обмана. Фирма гарантирует.

— А ваша фирма, похоже, процветает, — ревниво заметил Измайлов, который всегда очень тяжело расставался с деньгами, даже когда по дешевке приобретал вещь, стоившую на самом деле раза в три дороже.

— Коммерческая тайна! — довольно фыркнул профи и поднялся из-за стола. — Ну, мне пора, труба зовет. А наш договор остается в силе. Если еще что-нибудь накопаю, с удовольствием поделюсь с вами информацией. Только за отдельную плату, разумеется.

— Ладно, сторгуемся, — без особого энтузиазма согласился Измайлов.

После этого они обменялись рукопожатием в прихожей, и шустрый дядька, по виду алкоголик со стажем, отправился к очередному клиенту, а Измайлов остался с пластиковой папкой стоимостью в пятьсот зеленых. Ничего, дай бог, его затраты не напрасны и вернутся сторицей, и он наконец получит то, к чему стремился последние двадцать лет. Бился как лев, но до сих пор удача от него отворачивалась, будто он чем-то ей не приглянулся.

А все потому, что мать о нем вовремя не позаботилась. Сначала мотыльком перелетала из одних объятий в другие, сплавив его к бабке, потом по уши втрескалась в модного художника Андриевского, до такой степени, что родила от него позднюю девчонку, хотя врачи ей запрещали. Результат — через четыре года сгорела от рака, до самого своего смертного вздоха уверенная, что выкарабкается. Как будто громкий титул «народная» гарантировал ей чудесное исцеление. На самом деле он ей гарантировал только пристойные похороны и место на Ваганьковском, а вот на Новодевичье титул уже не потянул. А может, Андриевский не стал особо усердствовать, рассудив, что и Ваганьковское для нее сгодится.

А как она выглядела весь последний год до смерти, пока безуспешно боролась с раком, лучше не вспоминать. Наверное, никто бы не узнал в той желтой высохшей мумии горячо любимую по народным мелодрамам актрису Татьяну Измайлову. Измайлов, тогда уже студент, навещал ее довольно часто, при том, что это была настоящая пытка, и по мере возможности пытался внушить мысль: пора уже ей и о сыне подумать. О сыне, которого она родила в перерыве между съемками и которого долгое время рассматривала как обузу и досадный довесок к продолжительному роману с подающим большие надежды режиссером, к сожалению, быстро спившимся. Теперь же настала пора вспомнить о своем материнском долге и обеспечить сыну будущее, завещав наследство.

Но мать смотрела на Измайлова водянистыми, совершенно выцветшими глазами и откровенно не желала понимать очевидные вещи. Не потому, что ее сознание подавляла боль, его подавлял страх, страх смерти. Животный, отчаянный. Она только глотала таблетки, тщательно соблюдая врачебные предписания, и после каждой пилюли прислушивалась к себе, будто пытаясь представить, как под действием чудодейственных импортных препаратов, на которые она не жалела денег, метастазы уменьшаются до микроскопических размеров, а потом и вовсе рассасываются. Но они и не думали усыхать и рассасываться, и мать ударилась по знахаркам, сомнительным экстрасенсам, промышляющим по клубам, и прочим шарлатанам, которые весьма искусно выкачивали из нее то, что она заработала за всю жизнь, проводя на съемках по триста дней в году.

Умирающая прима пила заговоренную воду, ела сырую куриную печенку, потому что так велели слетевшиеся на нее чуть ли не со всех московских окрестностей алчные целители, а Измайлов с ужасом наблюдал, как таяли материны деньги, очень даже немаленькие по тем временам. Что до Андриевского, то он смотрел на причуды безнадежно больной женщины сквозь пальцы, наверное, просто ждал, когда это все кончится естественным образом. А мать даже в агонии не желала смиряться с неизбежным и тянула руку к лежащей на прикроватной тумбочке бульварной газетенке, где еще накануне высмотрела объявление очередной «народной целительницы».

Уже после гражданской панихиды и похорон, после промозглого ноябрьского Ваганькова Измайлов выяснил то, о чем уже давно догадывался: от завидного состояния блистательной Татьяны Измайловой не осталось ничего, если не считать квартиры — хорошей, но сильно запущенной, в которой она давно не жила, — а деньги истаяли, в отличие от метастазов. Ее сногсшибательные, чистые, как капли родниковой воды, бриллианты остались только на вызывающем толки портрете, который Андриевский написал в те времена, когда был до умопомрачения влюблен в обворожительную Татьяну Измайлову. А ведь все могло бы сложиться совсем по-другому, не будь она такой любвеобильной!

Конечно, Измайлов к тому моменту был уже не ребенок, он даже успел один раз жениться и развестись, но удар от этого не смягчился. Вчерашний золотой мальчик превратился в заурядного московского парня. Звездное имя Татьяны Измайловой, конечно, еще производило впечатление, но уже не в той степени, как прежде. Оно оставляло за ним постоянный абонемент в то общество, принадлежность к которому, как считал Измайлов, давал уже сам факт его рождения, но с прочими благами дело обстояло сложнее. В качестве режиссера он себя никак не показал, тем более что и возможностей особенных не представилось. Благословенные времена, когда отечественный кинематограф по количеству фильмов мог конкурировать с Голливудом, давно канули в Лету, и новичку, ничем себя не зарекомендовавшему, каковым, в сущности, и был Игорь Измайлов, надеяться на манну небесную не приходилось, а прославленная некогда мать лежала на Ваганьковском кладбище и замолвить за него словечко не могла при всем желании.

Тогда-то Измайлов и обратился со своей первой просьбой к Андриевскому, которого он за глаза и без его ведома именовал своим «приемным отцом», при том, что его мать даже не удосужилась расписаться с художником. Итак, Измайлов попросил у Андриевского помощи, не то чтобы денег напрямую, а так, всяческого содействия, мол, порадей родному человечку. А Андриевский, которого Измайлов всегда считал дядькой щедрым и невредным, неожиданно заартачился:

— А не пора ли тебе самому о себе позаботиться? Хватит того, что ты за материну юбку держался. Ко мне не лепись, сам устраивайся. Меня все эти бездарные сынки и доченьки в искусстве раздражают до печеночных колик, я на них насмотрелся дай боже, и прилагать руку к появлению еще одного не собираюсь. Пробуй сам, если талант есть — пробьешься.

Измайлов не удержался, скрипнул зубами:

— Где тут пробьешься, без связей и денег!

Андриевский же невозмутимо парировал:

— Тогда заработай эти деньги или приобрети связи. Последнее к тому же для тебя, я думаю, несложно, ты же везде вхож.

Измайлов попытался возразить, но Андриевский продемонстрировал удивительную принципиальность:

— Когда я выбивался в люди, у меня не было ни денег, ни связей, даже прописки московской и той не было. Я уже не говорю о квартире. И учился я сам, безо всякой помощи и поддержки. По знакомым я, кстати, тоже не ходил и ничего не клянчил.

Измайлова взбесил не только обидный тон бывшего маменькиного верного воздыхателя, но также и то обстоятельство, что Андриевский в открытую открещивался от малейшего намека на их почти что родственные отношения, будто они всего лишь какие-нибудь шапочные знакомые. Ясное дело, Измайлов вспылил, наговорил с расстройства гадостей, в том числе и про молодую жену Андриевского, кажется, назвав ее приживалкой, так сказать, хлопнул дверью, уходя… Они так и не помирились. Измайлов даже пытался судиться с Андриевским за материну долю, но безнадежно. Добился только, что Андриевский окончательно и бесповоротно отказал ему от дома, а также воспротивился его общению со сводной сестрой Викой. К последнему, впрочем, Измайлов не очень-то и стремился.

Само собой, режиссерская карьера не удалась, но Измайлов по ней не слишком убивался, поскольку рассматривал ее скорее как инструмент достижения того положения в обществе, которое ему казалось достойным. Занялся бизнесом, но тоже не преуспел, как-то ему не везло. А ведь чего он только не пробовал и чем только не торговал: от детских колготок до компьютеров! На жизнь, конечно, зарабатывал, купил приличную машину, одевался не с барахолки, но того, к чему он — так ему думалось — был предназначен с рождения и чего его сверстники, а то и более молодые, давно достигли, он все еще не добился. А главное — он отдавал себе отчет — вполне мог не добиться никогда. Такого имени, как у матери, например.

Смерть Андриевского, кажется, произвела на Измайлова большее впечатление, чем смерть матери. Он вдруг так ясно осознал, что то, к чему он стремился, ушло от него навсегда, на веки вечные. Ясно, что Андриевский и не думал упоминать его в своем завещании, оставив все этой провинциальной выскочке, этой хорошенькой безделушке с фарфоровым личиком и ничего не выражающими глазами, своей невозмутимостью напоминающей сфинкса. И ей, именно ей доставалось все: роскошная квартира с мастерской, огромная дача, деньги, картины. Почему-то особенно обидно было за коллекцию русских авангардистов, которую Андриевский собирал всю жизнь. Коллекция эта теперь была занесена во все каталоги и вызывала горячий интерес у знатоков и ценителей. Осознав все это, Измайлов кинулся по адвокатам, но те только сокрушенно качали головами и цокали языками: дело, мол, не выгорит. Потом нашелся один, который для начала поименовал себя камикадзе, потом запросил кругленькую сумму, а в конце концов почесал шишковатый затылок и выдал:

— Дельце может выгореть, если обнаружатся какие-нибудь… м-м-м… скажем, намеки на то, что Андриевский когда-нибудь дарил эти картины вашей покойной матушке… Хорошо бы, если б нашлись свидетели или письма какие-нибудь…

Свидетелей удалось организовать за вполне разумное вознаграждение, и письма матушкины нашлись, как ни странно, точнее, письма от Андриевского к ней, где упоминались картины, какие, правда, непонятно, но адвокатишка прямо заурчал от удовольствия, когда их увидел. И ринулся в бой, затевая один процесс за другим, с переменным успехом, впрочем. Дело переходило из районного суда в областной и обратным порядком, потому что в нем обнаруживались новые обстоятельства, но постепенно заглохло. Стряпчий, однако, не растерялся, продолжал довольно потирать руки и бормотать с придыханием:

— Главное — создать прецедент, а там…

Мало всех этих неудач, так случилось еще кое-что похуже. У Измайлова начались нелады с бизнесом, и пока он утрясал свои дела, в том числе и за пределами Первопрестольной, безутешная вдовушка Андриевского умудрилась совершенно скоропостижно выскочить замуж за смазливого вертопраха. Поначалу это обстоятельство вкупе с невезением в суде повергло Измайлова в уныние, но он быстро взял себя в руки и придумал еще кое-что. Проявил находчивость и смекалку, и если бы…

Дзынь… Это телефон ворвался в неспешный ход его привычных размышлений.

— Да! — Измайлов рывком поднял трубку и тут же отодвинул ее подальше от уха, потому что голос был громким и визгливым. — Ты откуда звонишь? А чего так орешь? Нету никого… И у стен бывают уши. Ну выкладывай поскорее. — Дальше он только слушал, мрачнея, а минуту спустя положил трубку на рычаг и выругался.

Оглавление

Обращение к пользователям