55

От зеркальных пуговок фонендоскопов летели солнечные зайчики. Малиновый кант на бриджах медиков мелькал змейкой среди заляпанных грязью солдатских плащ-палаток. Сухая кожа сапог, натертая до блеска, тихо поскрипывала.

Солдаты подходили к медикам один за другим. Задирали бурые от грязи майки. Обнажали впалые животы, синеватую кожу на ребрах, вздрагивали от прикосновения холодных фонендоскопов, недовольно морщились, вытягивая изо рта опухшие, покрытые белой сыпью языки.

Брали от медиков градусники, усаживаясь на сухие холмики прошлогодней травы. Бугорки градусников вырастали под затертой выгоревшей тканью гимнастерок.

— Сплошной медицинский криминал! — удивленно ворчал майор с пшеничными усами, затянувший в ремни объемистое брюшко. — Уму непостижимо! Зачумленные поголовно! Почти у каждого хрипы в легких. У многих вместо ног — кровавое месиво. Вшивость поголовная. Что их только поддерживает?..

Один из медиков, молоденький, с легкомысленными усиками, подмигивал старшине Булочке.

— Они живут надеждой. Каждому бы по сто грамм… Я вообще-то вспоминаю Чуковского, — усики подпрыгнули в быстрой улыбке, — как там у него?.. И корь, и дифтерит у них, и оспа, и бронхит у них, и голова болит у них, и горлышко болит…

Он наклонился в сторону Булочки:

— Женщины файзабадского гарнизона передают привет покорителям «Зуба». Гордятся. Сочувствуют. Ну и соответственно…

Добавил, понизив голос:

— Страшно все волнуются и переживают… Просто, не находят себе места. Подурнели и похудели. А, главное, готовят для покорителей «Зуба» праздничный обед.

Солдат, стоявший перед балагуром навытяжку, задрав майку, шмыгнул носом и приоткрыл рот.

— Вольно, дружок, не переживай, — медик обернулся к нему, — не волнуйся. Тебя тоже ждут дома. Красивые женщины на руках будут носить. Цветами будут забрасывать.

Он вывернул внутренние швы майки:

— Ага, тоже вши. Лубочные. Потерпи, казачок. Дождется тебя Маруся. Глазки у тебя, брат, желтые. Какой у тебя стул? Цвет мочи?

— Какой еще стул? — солдат недоуменно поднял брови.

Медик засмеялся, начал объяснять подробности стула.

Списки больных в маленьких блокнотах неуклонно росли. Они перелились через край одной странички, другой. Ползли напротив фамилий кривые строчки предполагаемых диагнозов. Десятки разных болезней от легкой простуды до подозрения на тиф, желтуху, разные фолликулярные ангины, бронхиты, пневмонии, аритмии, дистонии — все это щедрым потоком лилось на удивленных медиков.

— Поразительно. Всего одна неделя. Семь дней. Каких-то семь суток… И каждый второй с серьезным диагнозом, — хмурый майор принимал от солдат потные градусники. — Что же это за семь дней? Впрочем, судя по вчерашнему нашему пациенту Лаптеву, с его физической истощенностью, психическим срывом можно догадаться о полном пределе человеческих сил.

Он бормотал себе тихо под нос:

— И все же никто не жалуется. На ногах не стоят, а нос держат по ветру.

Он вертел во все стороны худенького невзрачного Осенева.

— Кашель есть? Недомогание?

— Какой кашель, товарищ майор, — Осенев улыбнулся и вдруг судорожно вздохнул, поперхнулся, побагровел.

Длинный горловой звук с хрипом вырвался изо рта.

— Именно этот кашель, а не что-нибудь другое, — майор с досадой поморщился.

— Сглазили, товарищ майор. Ну, першит в горле немножко…

— Да не в горле, в груди у вас першит, молодой человек. У вас легкие свистят, как порванные меха.

Осенев нарочито округлил глаза:

— Так у меня жабры, а не легкие. Я ж под водой могу дышать.

— Поэтому у тебя и майка мокрая, — майор сжал пальцами влажную майку Осенева.

— Искупаться пришлось на переправе. Да я каждый день такой мокрый. И ничего…

— Действительно, ничего. За исключением воспаления легких, — майор сердито дернул бровями.

— Иди, измеряй температуру. Только без жульничества!

— Да что вы? — Осенев заулыбался лукаво. — Какая ж у меня температура? Совсем никакой!

Он заправил майку. Сунул градусник под мышку. Едва заметно дернул локтем. Градусник плавно сполз под майкой.

И все же Осенев тоже попал в длинный список больных.

Аккуратно сложив стопочкой исписанные листки, майор подчеркнул карандашом итог, особо обвел жирной чертой десяток фамилий.

Шульгин шагнул поближе.

— Ну, что, товарищ майор?

— Катастрофическое состояние! — Майор развел руками. — Впору объявлять карантин. Никто не жалуется, но госпитализировать можно практически каждого. Невероятно! Организмы изношены до предела. Вы сами посмотрите, это же не тела — это мощи. Люди запущены, — он резко махнул рукой, — в медицинском смысле, конечно. Духовным качествам ваших солдат можно только позавидовать. Если бы мой сын был хоть немного похож на любого из них…

Майор задумчиво потер переносицу и вдруг сердито сверкнул глазами.

— Только научите их, пожалуйста, говорить врачам правду. Сплошные жулики. Объясните им, что я вовсе не живодер на псарне. Некоторые из них, — майор ткнул пальцем в Осенева, — совершенно самонадеянны. Врут прямо в глаза. Объясните этому нахалу, мнящему себя здоровяком, что температуру измеряют не на животе. Градусник — не женщина. Животом его не согреешь.

Осенев зарделся. Неуверенно потянулся рукой к майке. Виновато шмыгнул носом.

Майор круто развернулся. Кровь вдруг бросилась ему в лицо.

— Андрей Николаевич, голубчик, да что же это я!.. Вот же неисправимый болван!.. Во-он, в той палатке, видите, процедурная. И там уж, представьте себе, трудится дорогая наша Елена Сергеевна. Перевязки, уколы, санобработка… Она же ради вас напросилась. Я, конечно, отговаривал. Куда же на боевую операцию женщину?.. Не Отечественная же ведь! И посмотрите вы на нее, — майор с удивлением развел руками, — не отрывается от пациентов…

Последние слова его неслись в спину стремительно отбежавшего Шульгина. Майор улыбался в пшеничные усы и потирал руки:

— Хорошие ребята…

Оглавление