ЗЕМЛЯКИ

Резкий, слегка дребезжащий голос репродуктора облетел ожидавших пассажиров. Они вмиг встрепенулись, засуетились, услышав о начале посадки, и дружно направились к самолёту.

Среди них шла Агриппина Васильевна, сгорбленная старушка, с лицом морщинистым, загорелым, с выражением растерянности на нём. Она впервые собиралась добраться до дому самолётом. Взойдя по лёгкой металлической лесенке, робко осмотрела просторную кабину, незнакомых людей и осторожно села подле молодой женщины. Беспокойно оглядывалась на дверь, словно кого-то ожидая и, перекинув взгляд на молодое бледно-болезненное лицо соседки, тихо её спросила:

– Зина, а не сойти ли нам, морем-то спокойнее будет?

– Не волнуйся, мама, всё будет хорошо, – ответила дочь, глядя на неё большими, глубоко запавшими чёрными глазами. Старуха, уловив в них искреннюю убеждённость, успокоилась.

Вдруг под левым крылом раздался оглушительный хлопок, второй, и мотор ровно заработал. Следом закрутился винт и у другого мотора.

Старушка, вздрогнув, вновь оглянулась на дверь, и увидела лётчика, быстро проходившего в пилотскую кабину. Она только и успела рассмотреть рослую фигуру и строгое, со шрамом через левую бровь, казалось, давно знакомое лицо.

«А ведь где-то встречала я этого паренька», – подумала Агриппина Васильевна. И мысль эта целиком овладела ей. В памяти стал смутно возникать чей-то, казалось, близкий образ.

– Ну, скоро полетим, – веско произнёс один из пассажиров.

Старушка поспешно туже затянула на голове клетчатую косынку. «Полетим? Скоро? Нет, ни за что не гляну». Она осторожно отодвинулась от светлого квадратного стекла и испытующим взглядом обвела кабину.

Зина, заметив это, невольно улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

Тем временем самолёт побежал по аэродрому, слегка подпрыгнул на неровностях, и, покинув землю, плавно устремился ввысь.

Агриппина Васильевна почувствовала толчки, ухватилась было за кресло и, прикрыв глаза, подумала: «Никак, полетели».

Но, вот опять всё также стало спокойно и только по-прежнему гудели моторы.

– Видно так показалось, – облегчённо вздохнув, сказала она и посмотрела на пассажиров.

Ни тревоги, ни страха, а попрежнему спокойные лица видела она, и тем успокоилась.

Под крылом самолёта проносились то озёра с густо заросшими камышом берегами, то крутые извилины рек, где к воде склонялись вётлы. Мелькали желтеющие бугры, облепленные квадратами серых коробок-домов, огромные поля камышовых дебрей, над которыми метались стаи птиц, и, наконец, заблестело осеннее ветреное море.

Зеленоватые волны растянулись, как меха гигантского баяна. Ветер неустанно сводил и разводил их могучие рёбра и представлялось, словно не моторы гудят, а море – грозное и сильное.

Самолёт, будто мёртво, висел в прозрачном спокойном воздухе. Внизу рябило море. Монотонно пели моторы. Клонило в сон. Многие из пассажиров смыкали отяжелевшие веки.

Одни сидели, поглядывая в окно, другие читали, а тех, что спали, Агриппина Васильевна считала счастливцами: проспят и страха не почувствуют. Ей тоже хотелось непременно уснуть. Она крепко сжимала веки, но сна не было. Напряжённое состояние, шум и лёгкое вздрагивание самолёта отгоняли его.

«Нешто, пока не поздно, забрать Зину да пересесть на моторную рыбницу», – подумала она и опять глянула на худенькое бледное лицо дочери.

«Только не вздумай, Васильевна, морем, – вдруг вспомнились напутственные слова зятя, – двое суток болтаться после операции Зине не легко. Самолётом, непременно самолётом, один час и дома будете…»

«Ну, ладно, – решительно заключила Агриппина Васильевна, снова посмотрев на дочь. – Будь по-твоему».

Вдруг Зина, как бы разбуженная взглядом матери, резко вскинула голову так, что дремота вмиг отлетела.

– Ну, как самочувствие, мама, как полёт?

– Вот когда полетим, скажу, а пока всё присноравливаюсь, как это лететь-то буду…

– Поздно, мама, думать об этом, поздно. Посмотри– ка, что под нами? – загадочно сказала дочь и, глянув на часы, добавила: – Уж скоро дома будем.

– Как до-ма бу-у-дем? – с дрожью в голосе повторила мать и недоверчиво, с испугом посмотрела на дочь. Но любопытство взяло верх над страхом и она осторожно, словно подходя к краю высокого обрыва, придвинулась к окну и поглядела вниз.

– Батюшки! – всплеснула она руками. – Да неужто… – и снова прильнула к прохладному стеклу.

Под крылом, на зеленоватой воде, как в ночном небе месяц, желтея, плыл остров Кулалы.

– Батюшки! – удивилась она. – Да маленький-то он какой. А домики-то, – показывала она на северный конец острова, где распластался в несколько домов посёлок: – ну, как есть спичечные коробки. Зина! Зина! – продолжала она, – ведь когда-то здесь мы жили. Помнишь?

Посёлок быстро удалялся, сливаясь с морем, а старушка присела на корточки, прикрыла ладонью глаза и сквозь узкую щель меж пальцев продолжала наблюдение.

– Мамаша, зачем это глаза закрыли, что страшно? – спросил удивлённый её перемене сосед.

– Так лучше видно, сынок, – повернув голову, пояснила она и снова увидела пилота со шрамом над бровью. Проходя мимо, он негромко сказал: «Родина!», – и показал рукой вниз. Она уловила лишь это слово и больше ничего не разобрала.

От новых впечатлений у ней кружилась голова, перед глазами проносились, сменяясь одна за другой, знакомые с детства картины… Ещё быстрее промелькнула в памяти прожитая на острове долгая жизнь.

Восьмилетней девочкой она впервые смело спрыгнула с небольшого парусника, доставившего её семью на этот затерянный в море клочок земли. С тех пор прошло шесть десятков лет. Вся большая трудная жизнь рыбачки протекла на узком, но длинном, усыпанном мелкой ракушей острове. И вот он лежит перед ней весь, как на ладони.

Недолго любовалась землёй Агриппина Васильевна. Самолёт уносил её вперёд, откуда навстречу выплывал огромным кораблём обрывистый угол полуострова Мангишлак. Вдоль его отвесных стен пенились набегающие волны.

Самолёт накренился на левое крыло, описывая круг. Заметив, что крыло круто провалилось вниз, а море будто покосилось и одним краем вздыбилось к небу, старушка отпрянула от окна. Сидевший напротив тучный пассажир в костюме песочного цвета заметил это.

– Крепись, мамаша! – ободряюще, мягким голосом крикнул он. С видом бывалого авиационного пассажира, сверкая улыбкой на круглом, как луна, лице, пояснил: – Вираж делает самолёт. – И его накренённая ладонь описала круг.

– Да я это так, – смущённо ответила старушка, чувствуя, что её слегка прижимает к сиденью какая-то сила.

На вираже она видела, как внизу пробежали песчаная коса с параллельными улицами посёлка, изогнутая дугою бухта, на которой чернело несколько рыбацких судов. В последний раз мелькнул обрыв берега, где море омывало разбросанные у подножья глыбы, и перед глазами бескрайней серой скатертью раскинулось Мангишлакское плато.

Шум моторов стихал. Самолёт планировал. Вот земля совсем рядом. Отчётливо мелькают голубоватые кустики полыни. Секунда, другая – и самолёт, пробежав по земле, остановился недалеко от домика с плоской крышей. Один за другим во всю мощь рявкнули моторы и, словно захлебнувшись, умолкли. Открылась дверь. Пассажиры, не спеша, выходили под раскалённый поток полуденного солнечного света.

Агриппина Васильевна больше не походила на ту робкую старушку, что шла в самолёт на посадку. Она приободрилась и уже весело смотрела на попутчиков.

Сойдя вместе с дочерью с машины, она устроилась на чемодане под тенью крыла большого транспортного самолёта.

Между тем у самолёта остановилась машина. Шумно открылась дверца кабины, из которой торопливо выскочил человек и, прихрамывая на правую ногу, направился к самолёту.

– Товарищ Лукин! Товарищ Лукин! – кричал шофёр, держа в руке букет цветов, но Лукин не обернулся.

– Зина! Наконец-то! – проговорил Лукин и, поцеловав жену, обратился к тёще: – Ну, спасибо тебе, Васильевна, всё же рискнула.

– Ради детей и к чертям на кулички пойдёшь, только бы вам хорошо было.

– А-а! Семён Петрович! – бесцеремонно прервал семейный разговор тучный пассажир в костюме песочного цвета. – Здравствуйте. – И, протягивая Лукину руку, продолжал: – К вам на завод с поручением из Главка. А вы что, своих встретили?

– Да, да, – как-то рассеянно проговорил Лукин, – знакомьтесь. Моя жена, а это наша мать, Агриппина Васильевна.

Агриппине Васильевне явно не понравился не в меру разговорчивый субъект. Желая избежать его, она осторожно за рукав отвела зятя в сторону и спросила, указывая на стоящих у мотора людей:

– Семён, который из них лётчик?

– Все они лётчики. А старший из них командир корабля, Петров, вон тот, – и он взглядом указал на высокого блондина со шрамом, пересекающим левую бровь.

– Будя тебе, Семён, – отвернувшись, с обидой проговорила Агриппина Васильевна. – Всё смеёшься. Это аэроплан. А ты мне – корабль. Ни трубы, ни мачты, ни палубы у него…

– Васильевна, так это же воздушный корабль, понимаешь, а всё это называют пятым океаном, – продолжал он, указывая рукой на небо. Старушка пристально посмотрела в голубоватую высь, где со стороны моря стайками летели белые курчавые облака. Над берегом они редели и, удаляясь в степь, исчезали в знойном необъятном небосводе. Но вот она снова мельком взглянула на лётчиков и, прикрыв глаза, стала напряжённо припоминать, где она видела лицо пилота со шрамом через бровь.

– Семён, – задумчиво обратилась она. – Позови-ка пилотов к нам. – И, подумав, добавила: – Посидим, поговорим, чайку попьём.

– Ну, Васильевна, – с напускной обидчивостью проговорил Лукин, разведя руками, – я тебя не узнаю. Да разве гостей только чаем поят?

– А ты для скромности так и скажи, чайку, мол, попить, а там и без тебя знаю…

Агриппина Васильевна видела, как Лукин, левой ладонью обхватив свой ремень, бойко разговаривал с экипажем, что-то показывая в её сторону. Они все громко смеялись. Потом тот высокий, со шрамом через бровь, крепко пожал ему руку. Лукин, возвращаясь, прихрамывал на правую ногу.

– Ну как ? – поспешно спросила она.

– Жди гостей, Васильевна, – ответил Лукин, – с разведки вернутся и пожалуют. 

* * *

Сгущалась вечерняя свежесть. С моря тянуло прохладой.

Агриппина Васильевна хлопотала вокруг стола, и её сосредоточенное лицо озарялось лучами заходящего солнца.

– Прогудели давно, а всё не идут. И Семён как стал директором, так всё днюет и ночует на заводе. – И, посмотрев на необычно красный закат, подумала: «Ох и ветрище завтра будет».

– Опять Семёну забота, – продолжала она рассуждать. – Приёмок-то с рыбой к заводу пристало, будто штормом всех прибило сюда. И всё надо вовремя разгрузить, не промешкать. Скорей освободит приёмки, они быстрее новую рыбку подвезут. И годовой к Октябрьским завод закончит. Как обещали, досрочно. Семён – голова. – расставляя тарелки, восхищалась она зятем, – изловчится. Да и люди заводские подстать ему. Эх, погодка бы удержалась. Помоги им господь.

Сказав, она ещё раз пристально посмотрела на красневший горизонт и, тяжко вздохнув, заключила:

– Нет, не отправит завтра Семён приёмки. Разве порт пустит в шторм. Нет, не даст им отхода…

– Бабушка! Идут! Идут! – вдруг раздались звонкие голоса с шумом влетевших внучат.

– Тише, тише, мать-то испугаете, – прижав к себе две светлые головки, сдерживала она детский порыв.

Первым вошёл Лукин и, пропуская гостей, проговорил:

– Заждалась, Васильевна. Ну, извини, сама знаешь, путина не ждёт, упустишь – догонять труднее будет. Знакомься, это Петров, – и, похлопав его по плечу, продолжал: – Думаю, ты его запомнила.

– А как же, помню, он капитан корабля.

– Да не капитан, а командир, – поправил Лукин. – Капитаны, Васильевна, у нас на моторных рыбницах.

Все рассмеялись, а Лукин продолжал знакомить:

– Остальные – все его помощники: второй пилот, бортмеханик, радист, словом, весь экипаж.

Агриппина Васильевна, слушая зятя, смотрела на пилотов, и все они казались ей одинаково молодыми, сильными со свежими жизнерадостными, добродушными лицами. Затем она подошла ближе к ним и сказала просто:

– Сынки вы мне, я так и буду вас звать. Проходите, миленькие сыночки, садитесь.

Вскоре вышла из соседней комнаты Зина, поздоровалась и села к столу.

– Так что же, выпьем, Васильевна, за твоё воздушное крещение, – поднимаясь, предложил зять.

– Значит, впервые летели, – не удивляясь, просто сказал Петров, обращаясь к Агриппине Васильевне. – Так пусть полёт ваш будет не последним.

– Первёхонький разок, сынок, первёхонький, – отхлебнув из большого блюдца чай, отозвалась Васильевна. И, украдкой, изучающе разглядывая его, продолжала:

– Как говорится, нужда меня на самолёт посадила. Коли бы Зина была здорова, то, Семён, и наказы твои не помогли бы, обязательно бы морем поехала. Век по нему, родному, плавала, а вот под старость довелось и сверху на него полюбоваться.

Из глубины посёлка донёсся отдалённый ритмичный стук двигателя. Вскоре комната озарилась мигающим светом. Агриппина Васильевна пристально посмотрела на большую электролампу, которая, как маяк, навела её мысль на далёкое туманное прошлое.

– Летим, и вдруг Кулалы, – говорила она, – маленький, узенький, как серпочек, лежит. А ведь это моя земля. Всю-то жизнь почти там прожила. – И Агриппина Васильевна заметила, как Петров при последних словах особенно насторожённо стал её слушать.

– И деток неплохих вырастила, – вставил Лукин.

– Вырасти-ка вот! Знаешь, как одной-то всех на ноги поднять? Чтобы делала, коли не власть наша советская?

Петров, подогреваемый любопытством, с ещё большим вниманием следил за разговорившейся Агриппиной Васильевной, и только тут он заметил орден, висевший у неё на груди. Над лучистой золотой звездой в бордово-красной планке Петров прочёл драгоценные слова «Мать-героиня».

А она, тяжело вздохнув, как бы с укором сказала Лукину:

– Да и тебе бы не больше, как быть на побегушках…

– Власть советская – это же ты, Васильевна… – медленно поднимаясь и краснея, Лукин обвёл рукою вокруг стола: – Народ! Понимаешь, весь наш народ! Народ породил эту власть. Не одну битву он выдержал за неё. Вечно будет он ею дорожить. – И, сжимая в широкой ладони ремень, Лукин продолжал: – Немало людей полегло. Всё ради чего? Чтоб мирным трудом народ жизнь украшал свою. Чтоб не было больше войны. Чтоб спокойно доживали отцы и такие же, Васильевна, как вы, наши матери. – Затем, смахнув проступившие на лбу капельки пота, садясь, тихо закончил: – Вот так твои Николай и Андрей в тяжёлый 1942-й отдали себя, лишь бы Родина жила.

Не хотела Агриппина Васильевна будоражить Лукина. Кому, как ни ей, известно его безрадостное детство. Кто, как ни она, перестрадала за него и за детей своих, гнувших спины на хозяев рыбных промыслов…

У неё это вышло так случайно. И вот он опять, затронутый нечаянно обронённым ею словом, упомянул о минувшем несчастье людей. Напомнил ей о погибших сыновьях, горькие воспоминания переполняли её сухую грудь. Клокотали в ней, подпирая к горлу, обжигающие комья, душили и выжимали слёзы из давно выплаканных глаз.

– Хватит, Васильевна! – подняв наполненный бокал, сказал Лукин и предложил гостям выпить.

А когда горечь воспоминаний улеглась, Агриппина Васильезна спросила:

– Что это на самолёте ни качнёт, ни тряхнёт тебя, словно в горнице сидишь?

– Это вам, Агриппина Васильевна, повезло, – отставляя тарелку, объяснял Петров. – Самолёт, так же как и корабль на море, качает. Бросает вверх, вниз, в стороны, а если поблизости гроза, то тут уж держись…

– Одним словом, Агриппина Васильевна, по-нашему это болтанка называется, – не отрываясь от тарелки и усердно работая ножом, вставил второй пилот Вася Сиваков.

Все обратили внимание на его склонённую над тарелкой голову с редкими русыми на косой пробор волосами. А он, не шевельнув ею, продолжал:

– Вот над морем, скажем, или ночью, рано утром, вечером и в хмурый пасмурный день с моросящим дождём, самолёт летит спокойно, как в молоке, по-авиационному говоря. Но в ясный знойный полдень, когда по небу разбросаны белые, пышные кучевые облака, – он поднял своё со вздёрнутым носом лицо, – вот тут-то воздух, как бурливый океан.

– Нет, всё не то, – старательно обдувая блюдечко с чаем, – возразила Агриппина Васильевна, – плох ваш океан. Говоришь, качает, а волны не видно. Да и убиться можно, высотища-то, страсть какая. Вот на море, как поднимем, бывало, с мужем парус, да как пустим реюшку по зелёным волнам, она, будто птица, только брызги в сторону. Простор, простор какой, аж на душе широко и весело!

– Да так и утонуть можно, глубина-то какая, опасно, – подшутил Лукин.

– Ну, ты не злоязычничай!

– Виноват, Васильевна, – смущённо ответил Лукин и, взяв со стола блюдо с жарким, попросил: – Продолжай, Васильевна, продолжай!

– Бывало, ветер к западному берегу льдины с залёжками тюленя натащит. Становится слышно, как белки, словно грудные дети, плачут. Залёжка почти домой пришла. Тут всем селом на лёд выбегаем. Прыгаем через трещины. Лезем через торосы. И страх, что льдина может от берега уйти, и тяжесть пути – всё забываешь, лишь бы с добычей вернуться. Этим мы, бабы, с ребятишками занимались. А мужчины далече в море на чунках выходили. День и два их ждём. Привезут тюленя, отогреются. Тем временем мы им крутых, крутых – вот с эту тарелку, лепёшек настряпаем. Уходя, они их вот так, – и Агриппина Васильевна, встав, ловко положила тарелку на грудь и запахнула полой кофты, – это, чтоб на морозе она у тела грелась… И снова ждём. – Вздохнув, она как-то скорбно произнесла последние слова. – Однажды ночью шторм занялся. На острове оставались дети да женщины. А ветер так завывал в чердаках, аж по коже мороз пробегал. Поднялась и зашуршала ракуша. Хлопали ставни, я вышла прикрыть их и не увидела огня маяка. Небо, остров и море, казалось, стали одной тёмной ямой. «Что будет, что будет?» – думала я. К утру затихло. На берег все бегут, бегу и я. Мелькают бабьи платки и быстрые ребячьи ноги. Слышу крики. Лёд оторвало! Лёд от берега пошёл!

Петров сидел, будто на горячем стуле. Он порывался встать и что-то сказать. Но все, увлечённые рассказом старой рыбачки, не замечали этого.

– Смотрю, – продолжала Агриппина Васильевна, – вместо льда синеет вода. Сердце так и сдавило, а ноги, как не мои, не идут, подкашиваются. Вдали чуть-чуть виднеется полоска льда. Вдруг вижу: невдалеке от берега льдину несёт, а по ней человек бегает. «Кто? Не мой ли?» – каждая рыбачка подумала тогда. Все с тревогой глядим и топчемся на промёрзшем песке, а помочь не можем. А он покружился, покружился у края, да и хлобысь в воду. Только ахнуть успели мы, а он уж поплыл.

– Лодку! Лодку! – раздавались голоса. Быстро спихнули и подобрали его. Сосед мой оказался.

Петров не выдержал. Вскочил и крикнул на всю комнату:

– Отец, отец то был мой!

В наступившей тишине комната будто сразу опустела. Агриппина Васильевна неуверенно повернулась к Петрову, протягивая перед собой руки, медленно переступая и пошатываясь, направилась к нему. Петров вмиг очутился рядом с Агриппиной Васильевной, и она, припав к нему на грудь, задыхаясь от волнения, заговорила:

– Петюша! Родной мой. – И, нежно поглаживая его мускулистые руки, продолжала: – Вот ты, разгадка моя. Ну, вылитый Тимофей… и ростом удался в отца. Зина! Земляк наш, какая встреча! С земляком ведь летели-то. Тебе, нет, не вспомнить его, совсем ты крошкой ещё была, когда покинули они остров. А Петюш… – она хотела сказать: Петюше – и поправилась: – Петру Тимофеевичу седьмой годок тогда шёл. – И старушка, будто нечаянно, легонько пальцами коснулась рубца на его брови.

– Полно, Агриппина Васильевна, – подведя её к столу, смущённо отговаривался Петров. – Называйте меня, как и раньше. А это ещё на острове… с детства он у меня…

– Вспоминаю, вспоминаю, как тебя льдиной тогда хватило, – и, сочувственно покачав головой, спросила: – Ну, что отец, матушка? Живы ли? – интересовалась она.

– Давно, в один год умерли, – тихо ответил Петров. А нас с сестрёнкой в детдом определили. Затем лётное училище и армия довершили моё воспитание. И вот, как видите, Агриппина Васильевна, я здесь перед вами. На родине, на Каспии. Буду летать, указывать ловцам рыбные косяки, помогать им в минуты опасности, – и он усадил землячку на стул.

Агриппина Васильевна улыбнулась ему и, переведя свой взгляд в далёкий угол комнаты, в раздумье заговорила:

– То один, то другой в ту пору возвращались рыбаки. А мой так и не пришёл, – почти шопотом закончила она, и было видно, как задрожали её сжатые сухие губы, а на глазах заблестели слезинки.

– Ну, опять ты, мама, – ласково сказала Зина.

– Нет, я так, уж, видно, просто от старости. – И, чтобы скорей забыть тяжёлые воспоминания, она снова завела речь про самолёт.

– Вот в ту пору, хотя бы самый маленький самолёт! Я бы на его хвосте полетела. Только бы найти, помочь. И жил бы, жил мой Егорыч! – И, скорбно покачав головой с прямым пробором седых волос, спросила:

– Скажи-ка, Петюша, когда же построили-то первый самолёт?

– Давно, Агриппина Васильевна, – вставая за спинку стула, будто для доклада, отвечал Петров. – Ещё в 1882 году русский моряк офицер Можайский построил первый в мире самолёт. Аппарат его поднялся в воздух, и человек впервые полетел, как птица. То было время рождения авиации. Но царизм мял и душил творческие силы народа. Великое изобретение было так же отвергнуто, как и многие другие. Старая Россия не могла создать своей авиации. Только Октябрьская революция положила начало советскому самолётостроению. После разрухи в стране поднималась индустрия, росла авиационная промышленность. И вот, дорогая моя землячка, когда только завершилась первая пятилетка, товарищ Сталин сказал: «У нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь», – и Петров, посмотрев в её задумчивое лицо, громко закончил:

– Да, Агриппина Васильевна, сейчас уж не тревожатся за свою судьбу такие, как твой Егорыч! Рыбаки воочию убедились, что наша авиация сильна!

– Да, да, – повторила она, находясь ещё под впечатлением слышанного, – это хорошо.

– А теперь меня послушай, родной. Старики вот всё говорят: мне осталось только на самолёте полетать, да и помирать можно. А я сейчас скажу: нет. Слетала и жить хочется. Хочется жить и видеть, как наши соколы на луну или там ещё на какую звезду первыми полетят.

– Живите, дорогая Агриппина Васильевна! Живите! На радость вашим детям… Всем нам. Живите! И вы увидите, что это будет! Непременно будет!

1

Оглавление