IV. ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ

Глава 9. Религия
1. Эпохальные события в Православной церкви

Уже в нашем веке в жизни РПЦ произошли события, едва ли не наиболее значительные за всю более чем тысячелетнюю историю ее существования. Первое из них — церковная реформа, прошедшая в 10-х годах, на фоне реформы конституционной. Таким образом, церковная жизнь не оказалась исключением, когда в стране происходили самые радикальные процессы обновления всех аспектов жизни, сопровождавшие установление Третьей Империи. Началась она с того, что новая Конституция в части сословности предусматривала не только служилое, но и духовное сословие, причем его права и обязанности описывались довольно подробно, как и структура (несколько отличающаяся от существующей); поэтому Русской православной церкви необходимо было провести определенные реформы для приведения собственной структуры в соответствие с новыми конституционными установлениями. Необходимость этих реформ, которые РПЦ вовсе не планировала как глубокие, наложилась на несколько факторов: ярко выраженный религиозный характер новой Конституции, причем в самой ее сути — в части, касающейся целей, а также сильную религиозность Гавриила Великого (как, кстати, и его предшественника, Владимира Восстановителя) и всего руководства страны; эта внутренняя религиозность жаждала изменений в русском православии в сторону увеличения его пассионарности. Сказалось и то, что начиная с 1991 года Церковь постепенно стала набирать силы и значительно окрепла как материально, так и духовно. Хотя бывший тогда священноначальником РПЦ святитель Алексий, Патриарх Московский, избегал резких действий (как и его современник правитель России Владимир Восстановитель), считая Церковь духовно ослабевшей и не готовой к ним, подспудно и незаметно количество воцерковленных людей заметно выросло, как возросла и роль церковной жизни в коллективном сознании народа. Наконец, как всегда в истории, важную роль сыграл субъективный фактор — появился и быстро обрел популярность среди русского народа (благодаря телевидению) яркий проповедник со всеми качествами духовного лидера, петербургский протоиерей Никита, который называл себя на древний манер протопопом Никитой (по аналогии с пассионарным участником церковных событий XVII века протопопом Аввакумом). Он вошел в историю (точнее, войдет — он еще жив и после овдовения принял монашество и схиму в Псково-Печорском монастыре) под именем Никиты Проповедника. Он бросил клич, который обрел многочисленных сторонников и стал в результате стержнем церковной реформы: давайте отменим реформы Никона. Эти реформы XVII века (именно с ними боролся в свое время протопоп Аввакум), проведенные под лозунгом возврата к исконно греческому обряду, на самом деле привели к бюрократизации и огосударствлению Церкви, а также к расколу, в результате чего от нее отделились так называемые старообрядцы, с которыми неустанно велась борьба в XVII–XIX веках.

Вначале руководство РПЦ постаралось утихомирить протопопа Никиту, причем не из каких-то злодейских побуждений, а просто во избежание скатывания в анархию и нового раскола. Но Никиту поддержал Гавриил, и, хотя он оговорился, что не собирается диктовать свою волю Церкви и высказывает свое личное мнение как православный мирянин, игнорировать точку зрения Гавриила РПЦ не хотела и объявила невиданную ранее вещь — общецерковное обсуждение. Большую роль тут, судя по всему, сыграло то обстоятельство, что Гавриилу удалось убедить патриарха Кирилла в частной беседе, что такое обсуждение вызовет огромный всплеск интереса к делам Церкви и, таким образом, пойдет Церкви на пользу независимо от результата. Патриарх доподлинно знал, что Гавриил полностью разделяет его боязнь нового раскола, и доверился его доводам. Обсуждение длилось три года и вместе с последующими действиями вошло в историю России как церковная реформа 2013–2017 годов.

Прогноз о всплеске интереса к церковной жизни более чем оправдался — разгорелась ожесточенная борьба позиций. В нее включились и старообрядцы — причем не только так называемые единоверцы (те, кто сохранил старый обряд, но признавал РПЦ Московского Патриархата и соответственно имел с ней каноническое общение), но и многие другие, кто до этого считал РПЦ чуть ли не оплотом Сатаны, а российское государство — царством Антихриста. Эти последние существовали совершенно автономно и в Первой, и в Красной Империях, в большинстве случаев даже не попадая в переписи населения (сначала это было следствием гонений, а когда они прекратились — следствием памяти о них). Столь же автономной была их духовная жизнь, в том числе, кстати, и друг от друга. Казалось, ничто не могло их повернуть от этого тотального непризнания окружающей жизни и ощущения себя островком спасения в предапокалиптическом мире, но лозунг отмен реформ Никона словно бы возвращал ситуацию в дораскольный период и весьма затруднял им апологию дальнейшего неприятия государства. Забегая вперед скажу, что в итоге основная часть старообрядческих «согласий» и «толков» (означает примерно то же, что деноминации у протестантов в наших северных штатах) вернулась в лоно единой Русской православной церкви — можно сказать, что вернулись все, кроме скатившихся в сектантство. Это оказало позитивное влияние на последующее развитие России и в духовной, и в материальной жизни — потому что, хотя старообрядцев было всего около четырех миллионов человек, они стали весьма пассионарной частью Церкви и очень деятельной частью экономики (последнее, к слову, было характерно и для последних десятилетий Первой Империи, вплоть до коммунистической революции).

В ходе церковной дискуссии выяснилось, что отмена никонианских реформ в части богослужения и церковных текстов, ради чего они в свое время и затевались, не вызывает особого неприятия, поскольку новая идеология России уже не требовала ощущения себя потомками византийцев. Гораздо более востребованным стало националистическое восприятие себя как абсолютно самобытной цивилизации, не более чем подхватившей из рук Византии знамя центра православия. А такая идеология делала малоактуальной никоновскую идею возврата к греческим корням, то есть отметания всех различий с греческим оригиналом, которые скопились за шесть с половиной веков в русском православии, — получается, что такие различия, наоборот, надо оберегать.

Но реальные страсти разгорелись вокруг структурных вопросов никонианских реформ — упрощенно говоря, вокруг отношения общины («мира») и иерархии. Этот накал страстей, как часто бывает, завел и дискуссию об изменениях в каноне, поначалу довольно консенсусную, гораздо дальше возврата к дониконианскому обряду. В результате в 2016 году Поместный собор Русской православной церкви принял реформу, которая возвратила дониконианский текстовой и богослужебный порядок, а также ввела ряд других изменений фундаменталистского характера. В наши дни она называется реформой святителя Кирилла и Никиты Проповедника, и никто в церковных кругах не сомневается, что, когда Никита преставится, его канонизируют и совершение его памяти установят в один день со святителем Кириллом. (Патриарх был причислен к лику святителей почти сразу после своей кончины потому, что прославился и многим другим — борьбой с маркианской и другими ересями, организацией VIII Вселенского собора, учреждением Вселенской церкви, обращением большей части немцев в православие, а также многочисленными совершенными им чудесами. Заслуги и святость его столь велики, что ныне, когда я пишу эти строки, во Вселенской Русской православной церкви идет дискуссия о том, не изменить ли его прославление с лика святителей на лик равноапостольных.)

Сейчас трудно сказать, какую роль в принятии реформы сыграл Гавриил Великий. Он с очевидностью симпатизировал тем целям, которые в конечном итоге и воплотились в жизнь, и явно обладал различными возможностями неформального влияния на руководителей РПЦ. Как бы то ни было, реформа прошла, в результате чего, помимо прочего, сложились принципы организации духовного сословия (см. главу «Сословная структура»).

Но еще более значимое событие произошло через восемь лет после церковной реформы. Глобальные изменения, произошедшие на евразийском пространстве после событий 2019–2022 годов, особенно покорение Европы и ее включение в состав Российской Империи, не могли не повлиять на церковную жизнь. Почти все поместные православные церкви оказались на территории России — Албанская, Болгарская, Грузинская, Иерусалимская, Константинопольская, Кипрская, Польская, Румынская, Сербская, Украинская, Чехо-Словацкая и Элладская. Александрийская же и Антиохийская поместные церкви перестали существовать после указа халифа Махди Омара о высылке из страны христиан и иудеев в 2024 году, а Американская православная церковь сильно потеряла свои позиции после событий 2019–2020 годов, в частности статус поместной, как и Китайская и Японская православные церкви. И хотя наша страна обеспечивает по Конституции свободу вероисповедания в том числе и православным, но так устроен современный упорядоченный мир пяти цивилизаций, что иноверцы испытывают большое давление — у нас-то хоть со стороны общества, а не властей, как в Поднебесной.

Таким образом, практически весь православный мир оказался внутри России. С другой стороны, впервые со времен Крещения Руси русское государство оказалась в ситуации, когда большинство населения составляли хоть и христиане, но никак не православные, к тому же весьма недружелюбные к России и православию. Результатом осмысления этого явился созыв VIII Вселенского собора в 2026 году — на нем РПЦ была трансформирована в ВРПЦ (Вселенскую Русскую православную церковь), а все поместные церкви ликвидированы как автокефальные единицы и воссоединились и слились с РПЦ. Этой идее было более 250 лет, с нею носились и при царях в девятнадцатом, и при правителях СССР в XX веке, но только теперь появились реальные предпосылки ее реализации.

VIII Вселенский собор продолжался более трех месяцев и действительно явился эпохальным событием в жизни Православной церкви и русского государства, а возможно, и всей Земли. Он проходил совсем не просто: никто из поместных церквей не был против провозглашения Вселенской Русской православной церкви и не был против вхождения в нее, но никто не хотел потери своего статуса. Пусть мы будем если не автокефальными, то по крайней мере автономными и самоуправляемыми церквями, говорили они. Но в РПЦ хорошо помнили, что произошло с самоуправляемой Украинской православной церковью в конце прошлого — начале нынешнего века: сначала уход в раскол Филарета, который и смог его осуществить в основном из-за долгого бесконтрольного периода самоуправляемости, а потом и УПЦ Московского Патриархата, вроде бы лояльная РПЦ, де-факто стала полностью независимой, и украинские православные в основной массе стали ощущать себя чадами вовсе не РПЦ. Так что Патриархат проявил в этом вопросе полную твердость, и никаких автономных и самоуправляемых Церквей в составе ВРПЦ нет. В резолютивных документах VIII Собора впервые формально появилась концепция канонической территории Православной церкви (до того этот термин был неофициальным) — ею была названа вся Российская Империя, и только она. В сущности, это означало отказ от прозелитизма в других государствах и потому вызвало (и продолжает вызывать поныне) сопротивление наиболее радикальной части Русской церкви. Но Патриархат твердо стоит на своем (вместе, кстати, с имперскими властями) и утверждает, что столь большая часть мира, каковой ныне является Империя, есть вполне достаточный оплот для торжества истинной веры. «Между прочим, в нашу Империю, — сказал на Соборе архиепископ Феогност, — входит большая часть мира и народов, известных людям в период земного воплощения Спасителя — надо ли нам идти проповедовать туда, куда и Он не посылал учеников Своих?» Однако полного единомыслия и согласия на эту тему нет и поныне: очень многие из духовенства и мирян полагают, что Церковь совершает чуть ли не преступление перед Богом, не начиная широкую проповедь в Индии и у нас (в Поднебесной и Халифате она запрещена).

Интересно, что в православном мире давно существовало предание — своего рода пророчество, — что VIII Вселенский собор будет последним перед концом света. Многие при этом предрекали, что это будет Собор торжества сил Антихриста, Собор безбожников, на котором возьмет верх обновленческая и экуменическая ересь — все веры будут объявлены одной, посты и монашество будут упразднены, Церковь перейдет на григорианский календарь, а епископат станет женатым. Поэтому страсти перед открытием Собора бушевали нешуточные. Но патриарх Кирилл сам обратился к этой теме в своей вступительной речи. «Этот Собор и впрямь станет последним Вселенским в нашей святой, соборной и апостольской Церкви, — сказал он. — Но лишь потому, что теперь на регулярные Поместные соборы нашей Церкви будут собираться все православные люди Земли, и они ничем не будут отличаться от Вселенских. Как можно собрать Вселенский собор, если нет поместных Церквей, кроме русской, а ее собор по уставу является Поместным, а не Вселенским? А что до пророчеств о Соборе безбожных, то не зря Спаситель заповедал нам остерегаться лжепророков: посмотрите, где видите здесь безбожников? Никогда не были мы так крепки в православии и неприятии чужебесия — вон, даже католическая церковь уехала из Европы за океан, подальше от нас, и над соборами Святых Петра и Павла в Риме православные кресты, как и над главной нашей святыней — Святой Софией в Константинополе. Никогда не было раньше столько монастырей и монахов, даже и в Византии. Календарь поменяла не Церковь на григорианский, а все государство на наш старый, юлианский, и сатанинский ИНН отменили, и даже в паспортах теперь нет цифр! (Русские верующие издавна иррационально считают, что любое обозначение человека помимо его имени неким номером, например ИНН, даже просто для удобства, является знаком Антихриста, а вживленный в руку идентификационный биочип, как у нас в Американской Федерации, почему-то называют апокалиптическим знаком.) Сатанисты ныне не у власти, а в тюрьме, потому что теперь это преступление и по мирским законам. Как же иначе — ведь теперь у нас по Конституции православная Империя, и это не может быть изменено!»

Это было убедительно, но когда Кирилл внес предложение о введении белого (то есть женатого) епископата и рукоположении женщин в диаконисы (их рукополагали еще с 2017 года, это было одним из пунктов церковной реформы, но только в РПЦ), страсти вспыхнули вновь, причем в основном по первому вопросу. Но Кирилл был непреклонен — ему было видение от Пресвятой Богородицы, велевшей ему наставить народ на путь истинный, и от его небесного покровителя, равноапостольного Кирилла, учителя словенского, просившего не оставить в заблуждениях народ, который он с братом впервые просветил. Таким образом, Кирилл выполнял явную Господню волю. «Что сравниваете наш Собор с сатанинским Вторым Поместным и упрекаете меня в обновленчестве? — гневно вопросил он. — Меня, который всю жизнь боролся с алтарями в центре храма, и с богослужением на русском языке, и с второбрачием священников? А святые отцы VI Вселенского собора, установившие епископат только из монахов, тоже тогда, по-вашему, обновленцы? Ведь они изменили ранее принятые апостольские правила! Или вон католики в XI веке у всех иереев самовольно и не канонически установили целибат — так что же, если захотят они вернуться в этом к исконному порядку, которого и мы придерживаемся, тоже обновленцами будут? Помолитесь лучше Николаю Чудотворцу, Мирликийскому архиепископу, который был женат, чтобы вразумил он вас». (Этот святой у православных, в отличие от нас, один из самых почитаемых, если не самый.) Тем не менее раздавались все новые голоса о том, что монахов сейчас много, вполне достаточно, чтобы выбирать епископов из них, как и во времена VI Собора, — а если разрешить епископов из белого духовенства, то это убьет монашество.

На помощь патриарху Кириллу пришел митрополит Константинопольский и Иерусалимский Арсений, бывший до присоединения Европы митрополитом Петербургским, — пожалуй, второй по весу человек в РПЦ, у которого с Кириллом отношения были довольно прохладные. Но он видел правоту Кирилла и ставил свой долг выше личного отношения. «Что значит «убьет монашество»? — жестко и с сарказмом сказал он. — По-вашему, в монахи идут только за шансом на епископское место? А в великую схиму для чего тогда монахи постригаются, теряя шансы на архипастырство, — или у нас в схимонахи уже никто не идет? Что, может, тогда введем для каждого сотого постригающегося приз, как при покупке бытовой техники, и труд облегчим монахам, и введем немалое довольствие, а также позаботимся об удобствах — чтобы монашество точно не погибло?» Зал притих. «Вот чтобы такого не было, — продолжил Арсений, — и нужно, чтобы путь в епископы не обязательно лежал через монашество. Тогда только можно быть уверенными, что среди принимающих постриг не будет волков в овечьей шкуре, неугодных Господу. Не убьем монашество этим, а спасем, потому что только тот выбор истинно свободен, при котором не появляется у человека никакой мирской пользы — а стать архипастырем многим очень хочется, потому что соблазн гордыни и властолюбия победить тяжелее, чем соблазн угождения плоти. А то, что можно найти достойных и среди монахов, — так можно, конечно, но ведь дело совсем не в этом. Просто есть два образа веры — путь жизни в миру и путь ухода от мира. И кто возьмется уверенно сказать, что Господу всегда приятнее какой-либо из них? Вот посмотрите, среди святых наших есть схимники, а есть цари, которые ели с золота, есть мученики, а есть преставившиеся с миром в глубокой старости. По словам Спасителя, «в доме Отца Моего комнат много». И я, сам монах много лет, скажу вам так: что же, Господь допускает даже мирян в святые Свои — а мы не допустим и иереев в епископы? Без монашества, говорят, не будет православия — но кто же предлагает его упразднить? И правильно тогда спросить у таких: а будет ли православие без мирян? Возьмется ли кто-либо из присутствующих утверждать, что, если бы сейчас, не дожидаясь наступления апокалиптических времен, весь народ наш постригся бы и перестал размножаться, это соответствовало бы промыслу Божьему?»

В результате этот, самый противоречивый, пункт повестки дня был принят, причем, как и положено на Соборе, консенсусно (по-русски это так и называется — соборно). Так же были приняты и другие новшества, а кроме того, утверждены положения реформы РПЦ 2016 года и анафематствованы крайне опасные ереси (см. далее).

Особого упоминания заслуживает то, что Собор принял новую редакцию апостольских правил, своего рода кодекс благочестия, определяющий то, что делать и чего не делать воцерковленным людям в их церковной и повседневной жизни. Новые апостольские правила ни в чем принципиальном не отличались от древних, но в этом и заключалась их революционность — за прошедшие века все привыкли к гораздо более мягким и менее однозначным трактовкам. Правда, кое в чем они были скорректированы с учетом опыта предшествующих веков, но почти исключительно в сторону ужесточения. Например, теперь при постриге монах, давая обет нестяжательства, обещает не только не стремиться иметь собственности, но и не пользоваться чужой или общественной, кроме необходимого для поддержания жизни. Аналогичный обет, лишь немногим более мягкий, дают теперь и иереи при своем рукоположении. И хотя с того времени прошло еще пять Поместных соборов Вселенской Русской православной церкви и после святителя Кирилла правит второй по счету Патриарх ВРПЦ, Николай, избранный уже по новым правилам (Кирилл был последним патриархом, избранным не жребием), но столь масштабных событий в жизни Церкви более не происходило. Это и не удивительно — такое бывает раз в несколько веков, а то и реже (предыдущий перед 2026 годом Вселенский собор прошел в 787 году).

2. Канонические и богослужебные нововведения

Как я уже указывал, реформа 2013–2017 годов прошла под знаком отмены никонианских реформ XVII века и возвращения к дораскольным нормам, хотя вовсе этим не ограничилась. В части богослужения действительно были восстановлены основные элементы старого обряда: написание имени Спасителя с одним «и» (Исус), добавление «аз» в третьем члене символа веры для Сына («рожденна, а не сотворенна») и слова «Истинный» в восьмом члене для Духа Святого, двуперстное крещение, двойная (так называемая сугубая) аллилуйя вместо тройной, служба на семи просфорах, хождение «посолонь» при крещении, венчании и освящении храма, использование шести– и восьмиконечного креста и иное. Но были восстановлены и гораздо более древние элементы, причем уже не богослужения, а канона, постепенно упраздненные существенно ранее раскола — еще в XV веке. К семи таинствам: крещения, миропомазания, исповеди, причастия, рукоположения, венчания и соборования — прибавилось еще пять, существовавшие ранее: великое освящение воды, постриг в монахи, освящение храма, освящение иконы и постановка священника на приход. Все эти обряды («чины», по-православному) существовали и до реформы, но не считались таинствами.

Великое освящение воды, производимое в Крещение Господне (оно же Богоявление), стало, как и в древние времена, таинством в отличие от всех других водосвятительских молебнов. Интересно, что следы этого сохранялись и в не являвшемся таинством чине великого освящения воды даже и до 2017 года (слова «…причащающихся от этой воды…» — а ведь причаститься можно только от Господа). Постриг в монахи также стал таинством, причем и первый, и второй, так называемый великий (в схиму) — а до того это был просто чин. То же и с освящением храма. Для верующих в России было крайне важно то, что таинством стало освящение иконы — иконы в России очень любят и имеют в каждой семье, а отличие таинства от обряда, как известно, в том, что при таинстве событие (в данном случае освящение) происходит точно и несомненно.

Особо важным для жизни Церкви стало возрождение таинства постановки священника на приход. Это относится только к настоятелю, а не к другим священникам, служащим в том же храме, если там священников несколько. Этому таинству предшествует направление прошения правящему архиепископу — в нем община прихода, новообразованного либо потерявшего настоятеля по смерти или иной причине, просит назначить им конкретного священника, то есть указывает имя. Процедура выбора общиной кандидатуры для направления епископу четко регламентирована. В частности, если тот, кого она хочет, не имеет сана иерея, то она все равно может подать просьбу о его рукоположении. Архиерей (архиепископ или уполномоченный им викарный епископ) может и не удовлетворить просьбу общины, даже и несколько раз подряд, в том числе и не объясняя причины, — община будет направлять в этом случае прошения с новыми кандидатурами; но поставить того, кого община не попросила, архиерей не может. Если же община не знает, кого она хочет, то она в прошении попросит прислать им кого-то достойного. Но дальше все будет так же, как обычно: после знакомства с присланным епархией кандидатом, если он понравится, община должна будет направить прошение уже с его именем. Когда епископа удовлетворяет кандидат общины, он приезжает с ним и осуществляет само таинство — им, естественно, является только само действо епископа, а не предшествующая процедура. Как и в таинстве венчания, там есть вопрос и к приходу: «Согласны ли вы иметь этого человека пресвитером?», и к священнику: «Согласен ли ты стать пресвитером этого прихода?» Причем, как и в случае венчания, развода здесь нет, то есть на приход настоятель ставится пожизненно (так было и в Византии — в этом символический смысл так называемых наручей в священническом облачении). Перестать быть настоятелем он может только в двух случаях (кроме ликвидации прихода и своей смерти) — при великом постриге в схиму или при рукоположении его во епископы. В этих случаях его уход не есть акт его волеизъявления — просто по уставу ни схимонах, ни епископ не могут быть приходскими настоятелями.

Помимо восстановления этих четырех таинств, одно из прежде существовавших — таинство миропомазания — претерпело изменение: теперь для крещенных в детстве его совершают повторно в 15 лет, чтобы взрослый человек сознательно присоединился к Церкви Христовой, без чего он не считается ее частью (хотя является христианином в общем смысле, поскольку крещение по православному символу веры может быть только одно). Это примерно соответствует нашей католической конфирмации. Кроме того, изменился богослужебный порядок всех двенадцати таинств — ныне, как и в древние времена, и прежние семь, и новые пять таинств вписаны в литургию, являются ее частью и не могут проводиться без литургии. В практике это означает не то, что теперь для венчания, например, служат отдельную литургию, а что это таинство происходит во время общей субботней или воскресной литургии, перед всеми присутствующими прихожанами (как чтение заздравных и заупокойных записок).

В разделе «Духовное сословие» главы «Сословная структура», как и ранее в настоящей главе, я уже писал о том, что церковная реформа и Вселенский собор ввели и другие канонические изменения, касающиеся духовенства, причем имеющие радикальный характер. Тем не менее ни одно из них, даже рукоположение женщин, нельзя считать модернистским, потому что это имело место еще во времена Василия Великого (IV век), да и в Русской церкви обсуждалось неоднократно, причем вовсе не антагонистически. Ко времени Вселенского собора к диаконисам уже привыкли, потому что их сразу стало довольно много. И другие новации и по букве и по духу являются обращенными к традиции, а не к модернизму: епископат был в том числе и женатым до VIII века, а предстоятеля избирали жребием на Руси еще в XV веке, например, в Великом Новгороде. Но Русская церковь ведет этот обычай гораздо ранее, от святителя Николая Чудотворца, который был избран архиепископом Мирликийским по Божьему повелению (как человек, который с ночи первым войдет в храм — то есть, в сущности, по тому же жребию). К тому же эти нововведения не вызвали таких уж качественных изменений в составе епископов: и по сию пору, почти через тридцать лет после Собора, не более 20% епископов являются женатыми, и никто не поручится, что эта доля увеличится в дальнейшем. Но среди них были и есть истинные светочи Православной церкви, такие как здравствующий владыка Петр, архиепископ Ростовский, и священномученик архиепископ Георгий, мученически погибший в 2037 году. А избрание Патриарха жребием среди всех епископов привело к тому, что среди них значительно меньше стал элемент иерархизированности — когда каждый может стать патриархом, причем со строго одинаковыми шансами, то это не может не оказать влияния на атмосферу среди архиереев.

Канонические изменения затронули и более фундаментальные вопросы — в первую очередь это касалось почитания святых. Сам сонм святых, как и иконы с изображением Богородицы и святых, всегда играли важнейшую роль в православии, причем на уровне и Церкви в целом, и чувств каждого верующего. Поэтому ни о каких изменениях по типу европейской реформации Лютера и Кальвина, направленных на отмену этого, в Русской церкви не могло и не может идти и речи. Но руководство РПЦ пришло к выводу, что в этой части скопилось множество отклонений от исходной традиции и древнего благочиния, и VIII Собор был сочтен подходящим моментом для исправления этого. Им и был принят ряд решений в этом направлении, а именно: из богослужебного канона были изъяты слова «пресвятая Богородица, спаси нас», и на будущее такие же слова были запрещены и при молитвенном обращении к любым святым — спасать может только Бог. Они были заменены на слова «пресвятая Богородица, моли Бога (или «моли Сына Своего») о нас», как и было принято для святых.

Храмы сохранили названия по тем или иным святым или событиям, отмечаемым как церковные праздники, но только после имени Бога. Таким образом, ныне храм может называться, например, «храм Господа нашего Исуса Христа в память Николая Чудотворца» или «храм Господа нашего Исуса Христа в память об Успении Богородицы» — наименование же просто «храм Николая Чудотворца» считается неканоническим.

Церковные праздники чудотворных икон Божьей Матери (так же как и наименования храмов и приделов) также теперь положено именовать «в память о чуде такой-то иконы Божьей Матери» — иное наименование считается неканоническим.

Иконы Богородицы и святых можно и нужно держать дома и молиться им (просить «моли Бога о нас»), но теперь только вместе с иконой Спасителя или Святой Троицы. Иметь дома или на работе только иконы святых считается нарушением благочиния. При этом теперь канон устанавливает, что на любой иконе Богородицы или святого должно быть хотя бы маленькое изображение Спасителя или Святой Троицы; впрочем, это относится только к новым иконам, которые пишут сейчас, — старые иконы, не соответствующие этому канону, никоим образом не запрещены и считаются вполне благодатными (как, кстати, и все новообрядческие никонианские иконы с иным, чем до XVII века и после VIII Собора, написанием имени Спасителя). Все это было направлено на то, чтобы почитание Пресвятой Богородицы и святых было дополнительной частью веры в Бога, пусть и важнейшей, а не подменяло ее, как это, на взгляд православных, имеет место в католицизме. Так было издревле — не случайно в православном символе веры в отличие от католического не сохранилось слов «…и в общение святых» в девятом члене (после слов «Во единую святую, соборную и апостольскую Церковь»). Кроме того, VIII Собор ввел иерархию святых: теперь отдельно есть собственно святые, критерием принадлежности к которым является наличие явных и несомненных признаков Богоизбранности. А отдельно есть благоверные, критерием принадлежности к которым является просто прожитие такой жизни, которая может служить примером для православных христиан. К святым относятся лишь чудотворцы, а также мученики — потому что, как сказал по этому поводу на Соборе уже упоминавшийся митрополит Константинопольский Арсений, «если человек предпочитает умереть, но не произнести слов отречения от веры, от которых ведь потом можно и отказаться, — это и есть самое великое чудо». Соответственно их называют по лику, с добавлением слов «чудотворец» или «мученик» — например, «святой преподобный имярек чудотворец». У благоверных же нет ликов, их называют с добавлением их положения в земной жизни, например «благоверный князь имярек» или «благоверный монах имярек». В благоверные был полностью переведен лик страстотерпцев (святых, принявших смерть вовсе не за веру, но смиренно), существовавший со времен прославления Бориса и Глеба в XI веке. Это практически завершило противостояние внутри Церкви по вопросу о том, правильной ли была канонизация последнего русского царя Николая II — против его причисления к благоверным никто не возражал. То же относится к причислению многих правителей и военачальников, таких как Дмитрий Донской или адмирал Ушаков. Соборно благоверных поминают лишь в благодарственных молитвах, а с просьбой о помощи к ним не обращаются (в индивидуальной молитве просить молить Бога за вас вы можете кого угодно, хоть почивших родственников).

Священнослужителей стало запрещено называть «отец», потому что Спаситель сказал: «Отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах». Поэтому все верующие обращаются друг к другу «брат» или «сестра» (по тем же словам Спасителя — «…все же вы — братья»), а к священнику — «старший брат» или, сокращенно, «старшой» (например, «старшой Иоанн, благослови»). Однако любого епископа по-прежнему называют «владыко», потому что на это в Священном Писании запрета нет, а русские понимают Писание буквально.

Наконец, был установлен праздник Сотворения мира, только в отличие от иудеев не еженедельный, а ежегодный — он празднуется в последнюю субботу года, в рождественскую неделю. Собор счел, что в отсутствие этого праздника православный народ склонен недопоклоняться первой ипостаси Троицы — Безначальному Создателю. Кстати, при произнесении символа веры теперь креститься обязательно при произнесении и первого члена («во единого Бога Отца Вседержителя»), и второго («и во единого Господа Исуса Христа»), и восьмого («и в Духа Святаго»).

3. Взаимоотношения Церкви и государства

На протяжении веков Русская, да и вообще восточная, церковь знала лишь две модальности отношения с государством — симбиоз («симфония») или же преследование со стороны последнего. Первое имело место всю историю Византии, как и всю историю Первой Российской Империи, а второе — всю историю Второй Империи.

Для восточной Церкви не характерно желание приобрести для себя светскую власть, как желала этого, и не безуспешно, в Средние века церковь католическая, — за такого рода притязания инициатор раскола XVII века, патриарх Никон, был лишен и архиерейства, и вообще священства. Но и соправление двух равных сторон тоже в большой степени является мифом — в реальности и в Византии, и в Московской Руси государство руководило Церковью (например, в структуре царской власти еще в XVII веке был монастырский приказ). Ну а про послепетровскую Россию и говорить нечего — там примат государства вообще был формализован, поскольку Священный Синод официально являлся государственным учреждением.

Когда святитель Кирилл и Гавриил Великий размышляли над тем, как выстроить новый статус Церкви в Третьей Империи, ничто из вышеперечисленного их не вдохновляло и примером для них не служило. Это касалось не только гонений и прямого огосударствления, но даже и соправления — мирская власть, даже и «в доле» с государством, разлагает Церковь, в силу самой ее природы. С другой стороны, это не означало, что в прошлом не на что было ориентироваться — был период раннего христианства, когда Церковь могла рассчитывать только на себя, поскольку была гонима, но она была сильна духом и потому не склонялась перед государством, но и нисколько не пыталась его подменить, в точном соответствии со словами Спасителя «отдайте Богу Богово, а кесарю кесарево». Примерно это (только без гонений) и составляет русский идеал в отличие от византийского — не государство и Церковь вместе правят державой, а государство правит державой, а Церковь — духом людей. Цель Церкви — вместе спасаться, и ничего больше. Ее интересы и цели лежат вне нашего мира (верующие стремятся стяжать Царства Небесного, а «Царство Мое не от мира сего»), и потому участие в любых земных делах, даже самых богоугодных, таких как материальная помощь сирым и убогим, является для нее сугубо вторичным делом. Церковь, безусловно, должна обличать зло этого мира, в том числе исходящее от власти, не боясь ничего, как это делал святитель Филипп при Иване Грозном, но не для того, чтобы сменить эту власть, а чтобы свидетельствовать перед миром, что жива вера Христова в Церкви Его.

С учетом сказанного ясно, что если уж открывать новую страницу во взаимоотношениях Церкви и государства, то следует избежать соблазна — немалого, надо сказать, — а именно принятия модели активной прямой помощи Церкви со стороны государства. Это неизбежно приведет к зависимости Церкви, даже если таковая помощь, финансовая или иная, будет абсолютно искренней. Как гласит грубая русская поговорка, «кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Трудно обличить зло, исходящее от власти (сегодня его нет — а завтра, глядишь, и появится), если она тебя содержит. Еще более скверный вариант, чем прямая бюджетная помощь, — предоставление хозяйственных льгот разного рода, дающих возможность легко заработать самим. Это все равно есть зависимость от государства (льготы же можно отозвать!), но к тому же как можно служить двум господам, одновременно заниматься спасением и коммерцией? Не зря же Спаситель изгонял менял из Храма. Что же касается прямой помощи, не являющейся финансовой, как это имело место в Первой Империи с XVIII века, то есть установления государственных и гражданских льгот православным и дискриминации иноверцев, а также использования государственного репрессивного аппарата против противников Церкви (еретиков, например), то худшей услуги Церкви оказать нельзя. Может, она и станет в результате этого могущественной в земном смысле организацией (хотя все равно это будет колосс на глиняных ногах), но Телом Христовым перестанет быть точно. Что же тогда могло государство сделать для Церкви, при искреннем таковом желании?

Ответ лежал в двух плоскостях, в двух, так сказать социально-политических планах.

Первый план — государство личным примером задало образец воцерковления, в том числе — и даже в особенности — для элит. Служилое сословие, к которому перешла вся государственная власть в результате конституционной реформы, обязано по Конституции быть православным, а по своему уставу — не просто верующим, но реально воцерковленным. Причем это была не формальная запись, как говорят русские, «для галочки» — прямо с начальной военной службы кадетов, то есть будущих опричников, усиленно воспитывают в истинно православном духе. Это делает Церковь — военное начальство отвечает лишь за то, чтобы ее требования безоговорочно выполнялись. Соответственно, когда эти кадеты становятся высшим руководством страны, они не могут принимать решения иначе, чем в духе впитанных ценностей. И действительно, в российской политике первостепенное значение имеют соображения, правильно ли и справедливо то или иное действие, и перед каждым важным решением руководители обычно постятся и молятся и часто даже на несколько дней уезжают в монастырь или скит. Причем граждане понимают, что это не показуха — в России нет демократии, власть избирается только опричниками, и ей глубоко наплевать, что публика о ней думает. Когда власть так ведет себя, это непременно перенимается значительной частью других элит — такова многовековая российская традиция, и поэтому активная церковная жизнь и обращение к Богу для принятия ответственных решений стали нормой для большого количества российских бизнесменов и управленцев и в несколько меньшей степени ученых, врачей, инженеров и других.

Второй план — государство объявило в Конституции Россию православной страной. Казалось бы, это прямой отход от концепции отделения Церкви от государства, которая для нас есть синоним цивилизованности, но, как ни странно, Церковь по Конституции отделена от государства и в России. Это и есть новая модальность взаимодействия Церкви и государства: ни Церковь не подчиняется государству, как это имело место в Первой Империи в XVIII–XX веках, ни государство Церкви, как в теократиях. Правда, в отличие от нас это сделано для защиты не государства от Церкви, а Церкви от государства — считается, что Церковь Христа, Чье Царство не от мира сего, только ослабнет духом от слишком тесного симбиоза с властью. Любопытной иллюстрацией такого рода отделения служит брак — он в России бывает гражданским (там под этим понимают не сожительство без регистрации, как у нас, а, наоборот, государственную регистрацию) и церковным. Так вот, Церковь при венчании не принимает во внимание гражданский статус брачующегося (он может быть и женат), важно лишь, венчан ли он, и, напротив, сожительство с законно зарегистрированным супругом, если с ним не обвенчался в церкви, считается тяжким грехом, такого человека обычно не допускают до причастия. И наоборот, для государства, например в имперских судах, венчанные, но не зарегистрированные граждане считаются неженатыми. Логика здесь проста: венчаешься, чтобы спасти душу, то есть получить защиту Спасителя и Его закона, а регистрируешь брак, чтобы получить защиту Империи и ее закона. Если сделал только одно — значит, второе тебя не интересует, и нечего теперь жаловаться.

Вообще же статус России как конституционно православной страны, как я уже писал в разделе «Национализм», не означает какой-либо дискриминации иноверцев или атеистов и вообще каких-то конкретных управленческих решений, а скорее относится к сфере целей и норм. Например, православные, особенно воцерковленные, могут быть и меньшинством населения, но естественной нормой по умолчанию является быть православным. То же и с конкретными духовными и этическими аспектами личной и общественной жизни. Поэтому православный статус России в основном проявляется в сугубо символических вещах: в православных гербе, знаке, флаге и гимне, что не может подвергаться корректировке или даже обсуждению; в героизации православного вектора российской истории, также без возможности публично даже обсуждать это в плане сомнений; в общегосударственных праздниках, которые в большинстве своем православные; в возвращении к юлианскому календарю, отличающемуся ныне от нашего на 13 дней; в запрете использовать любые номера для людей, в том числе в местах лишения свободы, — даже в паспорте теперь нет номера, а для различения полных тезок дополнительно к имени используется время и место рождения и полные имена родителей; и тому подобное. Проявляется православный дух страны и в конкретных законодательных и нормативных актах государственной власти — выше я много писал о том, как православные ценности воплощаются в экономике, социальной сфере, правопорядке и т.д. То есть конституционный статус России как православного государства проявляется во многом, но не в прямой поддержке Церкви и не в борьбе с еретиками либо иноверцами, как это имеет место в Халифате.

Что касается финансовой базы существования Церкви, то в условиях распространения реальной воцерковленности распространился и древний обычай десятины, существовавший и в ранней Церкви, и в ветхозаветные времена. Только сейчас для активных прихожан, не являющихся, однако, общинниками, это не десятина (10%), а сороковина (2,5%) или, реже, двадцатина (5%) дохода. Церковные люди, они же общинники, платят обычно пятину или, реже, десятину, а в автономных общинах (см. раздел «Духовное сословие») часто решают отдавать весь заработок, оставляя себе лишь на карманные расходы. Кроме того, для всех прихожан принято не реже раза в месяц участвовать в делах своего храма и прихода непосредственно своим трудом — убирать, шить, готовить, ремонтировать, мастерить и т.д.; притом откупиться большим денежным взносом нельзя — деньги деньгами, а труд трудом. Налогов Церковь не платит, но она и не занимается никакой хозяйственной (в смысле коммерческой) деятельностью, за исключением ее немногочисленных предприятий — но те и платят налоги как все (кроме некоммерческих). То есть это не особая льгота Вселенской Русской православной церкви, а естественное следствие ее статуса некоммерческой организации. Вот то, что православное духовенство — первое сословие — не платит личных налогов, есть именно демонстративная льгота, поскольку священнослужители других религий, даже трех традиционных, ею не обладают. Но большого значения это не имеет, поскольку все они небогаты, давая обет нестяжательства, да иное в их среде и не терпится.

Все это дает достаточно основательный фундамент церковным финансам, особенно с тех пор, как пенсионеры, традиционно составляющие значительную часть прихожан, перестали быть нищими. Конечно, и крупные спонсорские взносы от богатых приходятся весьма кстати, но они уже не являются единственным серьезным источником, и потому Церковь может позволить себе не заискивать перед ними и не принимать такую помощь от тех, от кого ее принимать не следует. В конце прошлого — начале нынешнего века Церковь в массовом порядке брала деньги у бандитов (не от хорошей жизни, конечно), но впоследствии это было признано неправильным. Не потому, что не надо прощать и их — Спаситель велел прощать до седмижды семидесяти раз, — а потому, что прощать надо за искреннее раскаяние и готовность отряхнуть прах старой жизни, а не за денежный взнос.

4. Борьба с ересями

С 90-х годов прошлого века в России стали набирать силу обновленческая и экуменическая ереси, преданные анафеме VIII Собором как одна обновленческо-экуменическая ересь. Обновленцы призывали привести церковную жизнь в соответствие с изменившейся жизнью общества: разрешить вдовцам-священникам повторный брак; сделать епископат женатым — не просто допустить женатых епископов, как это сделал VIII Собор, а сделать это обязательным; резко сократить количество и продолжительность постов. Впоследствии некоторые из них пошли еще дальше — предложили вообще упразднить монашество, разрешить церковный развод, разрешить жить вне брака с женатым мужчиной или с замужней женщиной, как и проживать друг с другом без венчания, разрешить мужеложство и лесбиянство. Добивались они и богослужебных изменений: заменить язык служб с церковнославянского на современный русский; иметь алтарь не за царскими вратами, а в центре храма — так якобы было в ранней Церкви; и резко сократить продолжительность литургии (примерно так, как у нас была сокращена месса с 70-х годов прошлого века, что отменил I Ново-Римский собор в 2028 году).

Все это вполне укладывалось в русло тех модернистских тенденций, которые нарастали в либеральных обществах с конца ХХ века во всех религиях: и, как я только что указывал, в католичестве, и в иудаизме (так называемый реформированный иудаизм), и даже в исламе. Про протестантские деноминации я уж и не говорю, потому что им названные тенденции были присущи изначально.

Обновленцы упирали на то, что, дескать, все обряды и ритуалы в религиозной жизни — это пережитки прошлого, пришедшие из времен темноты и дикости людей, а важно лишь то, веришь ли ты в душе в Бога. Любимым выражением было: «Бог обитает в храме из кости (имеется в виду грудная клетка), а не из камня». На самом деле все это вело к десакрализации религии и, как следствие, к полному ее выхолащиванию и превращению в светский клуб, потому что главное в благой вести Христа — это сам Христос, а не этические установки Его учения; а главное в религии — это спасение души, а не благородное поведение в быту (хотя это тоже важно).

В России чисто религиозные причины неприятия подобных новшеств усугублялись двумя историческими особенностями. Во-первых, еще жива была в памяти относительно недавняя горькая история церковной смуты начала 20-х годов ХХ века, во время которой обновленцы уже пытались прийти к власти при помощи большевиков и даже созвали II Поместный собор РПЦ. А во-вторых, еще на пять веков ранее первая попытка такого рода была сделана так называемыми жидовствующими, которые пытались изнутри уничтожить Русскую православную церковь путем выхолащивания ее сути и тоже под лозунгами обновления. Ко всему обновленцы конца ХХ и начала нашего века материально поддерживались западными протестантскими фондами (а к лютеранству у православия традиционно было особенно плохое отношение, как к «безблагодатным»), да и просто спецслужбами; морально же они поддерживались российскими «демократами», от которых к тому времени всех уже тошнило, во всяком случае среди чад Церкви. Поэтому РПЦ при патриархе Кирилле повела с ними борьбу на уничтожение, сменив этим имевшее до того место негативное, но попустительское отношение. В результате обновленчество было признано на VIII Соборе ересью, анафематствовано, и на все его конкретные богослужебные и иные проявления была наложена клятва. Но Церкви хватило соборной мудрости не выплеснуть с водой ребенка и по-своему использовать те немногие разумные зерна, которые были в обновленческой ереси, или, точнее, просто обратить особое внимание на ряд проблем. Помимо допуска женатого епископата, это касалось языка богослужения — о переходе на русский не могло быть и речи, но вместе с тем надо было решать проблему, поскольку основная часть прихожан не понимала священных текстов. В итоге был сохранен, естественно, старый богослужебный язык, но при Московском Патриархате решили создать комиссию по совершенствованию церковнославянского языка, по аналогии с такой же комиссией по русскому языку при Российской Академии наук. Эта комиссия внесла определенные коррективы в сам церковнославянский язык, сделавшие его существенно более понятным для любого знающего русский язык человека. А в качестве временного решения всем приходам было предписано во время завершающей части литургического богослужения, наряду с отпустом и проповедью, по-русски читать Евангелие и Апостол, которые читались в этот день на литургии по-церковнославянски.

Экуменисты же делали упор не на модернизации Церкви, а на том, что все религии суть одно и то же, только выраженное в разных терминах, а уж все христианские религии так и вовсе строго тождественны, различия же между ними надуманы духовенством ради собственных интересов. Поэтому надо двигаться к объединению, а пока что общаться между собой, в том числе молитвенно, обсуждая и преодолевая разногласия. Очевидно, что корни этого течения крылись в глобализации всех аспектов жизни в конце прошлого и начале нашего века, с одной стороны, и в модернистских тенденциях, о которых шла речь выше, — с другой. Ведь если все обряды, канон и даже догма — глупость, а религия — это лишь внутренняя вера в некоего туманного бога (туманного — потому что вся конкретика дается лишь Церковью и другими организованными религиями), то, конечно, между мировыми религиями и не может быть разницы. По этой причине экуменизм и был определен VIII Собором как часть одной с обновленчеством ереси и анафематствован вместе с ней. Кроме того, экуменизм противоречил самим базовым принципам цивилизационной самоидентификации русских (автономности, национализму и т.п.).

Тем не менее еще в начале века экуменизм представлял серьезную угрозу православию, особенно пока в России еще думали, что ее будущее — быть неотъемлемой и значимой частью мирового сообщества. Имели место случаи, когда даже известные иерархи РПЦ проводили церковные службы вместе с католиками. По-человечески это понятно — ведь так приятно чувствовать себя не провинциальным русским, пусть даже и высокопоставленным, а гражданином мира, причем не из последних, на равных общающимся с вершителями судеб планеты, — точно так же забывали про свою родину и корни древние вожди и цари, оказавшись в блестящих и могущественных Александрии или Риме. Во избежание такого в будущем в новой редакции принятых на Соборе апостольских правил вернулись в этом вопросе к изначальной жесткости, имевшей место в древних апостольских правилах: любой православный, и мирянин и клирик, вошедший по своей воле в иноверный храм (под таковыми понимаются в том числе и католические храмы, и протестантские молитвенные дома) во время богослужения, подлежит отторжению от Церкви. Интересно, что при этом современное православное догматическое богословие считает католическую веру в отличие от лютеранской благодатной (хотя и ошибочной), но чужой: по выражению преподобного старца Иоанна Угрешского, умершего в 2041-м и канонизированного в 2052 году, «католик, наверное, может спастись, но католик из русских — никак».

Гораздо более серьезным вызовом стало для РПЦ маркианское учение. Оно возникло позже, во втором десятилетии нашего века, хотя тоже имеет корни в общих тенденциях духовной жизни либеральных обществ рубежа веков, впрочем, скорее нецерковной их части. Еще в конце ХХ века заметно повысился и распространился в обществе интерес ко всему оккультному и эзотерическому — пожалуй, интерес этот получил даже более широкое распространение, чем на рубеже XIX—ХХ веков. Причем распространение повсеместное — как на Западе, так и в Российской Федерации и других странах-обломках Второй Российской Империи. Хотя к началу ХХI века увлечение это во многом приобрело характер религии (у нас она даже получила общепринятое название «New Age», причем именно как одна из религий), особого волнения у христианских церквей оно не вызывало — церкви всегда жестко реагируют на ереси внутри себя и гораздо спокойнее на то, что происходит за их пределами, с людьми, так и так не являющимися их паствой. Но в 2012 году получило распространение учение иеромонаха игумена Марка (позже названное маркианством), которое уже нельзя было игнорировать, поскольку оно продвигало оккультизм и эзотерику с православно-христианских позиций — по крайней мере, сами маркианцы так себя позиционировали. Понятное дело — если и раньше такого рода вещами, как я уже указывал, интересовались широко, то маркианство пошло по свету, как пожар по степи.

Это было типичное синкретическое учение, соединившее в себе некоторое количество православной риторики (скорее, просто ощущение, что ты не отрываешься от своих национальных корней), некоторые наиболее расхожие представления и термины New Age’а (типа энергетики, ауры и т.п.), некоторые вошедшие в плоть и кровь современного человека позитивистские представления о всесилии человеческого разума, а также ряд элементов иудейского каббалистического учения. Насколько последние имели отношение к реальному учению каббалы, я сказать не могу, потому что на самом деле это учение тайное. Бог создал человека по Своему образу и подобию, учил игумен Марк, но что это значит — не телом же мы на Него похожи, Бог ведь не имеет тела? У нас есть бессмертная душа и свобода воли, но разве этого достаточно для того, чтобы назвать нас Его образом и подобием? Если бы дело этим ограничивалось, то в Писании было бы просто сказано: «Сотворил их со свободной волей и бессмертной душой». Нет, Бог создал человека полностью равным Себе, а значит, обладающим всеми способностями Творца. Причем понятно, зачем Он это сделал, учил игумен Марк, — чтобы иметь Себе товарищей, ведь это единственное, чего нет у Бога, — Он абсолютно одинок. Но ведь, казалось бы, мы не имеем никаких сверхъестественных способностей — а все дело в том, говорили маркианцы, что Бог не хотел давать человеку этого сразу и просто так, потому что тогда человеку будет стыдно и неловко, и никаких равных отношений с ним не будет — так же как если миллиардер просто так подарит вам часть своего состояния, то вы от этого вовсе не почувствуете себя равным ему, скорее наоборот. А вот если вы сами заработаете себе состояние, пусть и с его помощью, тогда другое дело. Так же и Бог дал людям лишь возможность стать равными Ему, чтобы они могли ею воспользоваться и гордиться тем, что возвысились сами. Так что люди должны развить в себе заложенные сверхспособности, чтобы исполнить замысел Бога о себе, — это их долг. Тогда они, помимо прочего, смогут видеть Его и общаться с Ним еще при жизни, да и сами человеческие понятия жизни и смерти перестанут для них существовать. И Исус Христос являлся в наш мир для того, чтобы научить людей этому, а сам прежде прошел такой же путь и поднялся до Бога и слился с Ним — это и значит стать Сыном Божьим.

Свое учение Марк аргументировал тремя местами из Евангелий: как женщина с кровотечением незаметно коснулась одежды Христа и тут же исцелилась, а Он почувствовал истечение из себя Силы (Мк., 5, 28–30) (именно так, с большой буквы, писали это маркианцы, по обычаю New Age’а); как Исус сказал ученикам, что если будете иметь веру, то сможете двигать горы и вообще не будет для вас невозможного (Мф., 17, 20); и как Исус писал (в других переводах — чертил) что-то на земле, когда ему привели прелюбодейку (Ин., 8, 6–8), — маркианцы утверждали, что, кроме как каббалистические знаки, чертить или писать Ему было решительно нечего.

У меня нет цели подробно описывать теологию маркианского учения, а тем более приводить его аргументацию или апологию — я лично ни в коей мере ей не симпатизирую, поскольку воспитан в строгом католическом духе, — но необходимо пояснить, почему оно так быстро распространялось и представляло столь большую опасность. В маркианских группах (сами маркианцы называли их общинами) люди действительно начинали обретать парапсихологические навыки: видеть и даже читать с завязанными глазами, узнавать все о незнакомом человеке с первого взгляда, двигать предметы без рук, одним усилием воли, исцелять многие болезни без лекарств, наложением рук или просто взглядом, и другое тому подобное — я сам знакомился в архивах с протоколами государственных комиссий, изучавших этот вопрос. Помогал ли маркианцам в этом сам Князь Тьмы, как утверждал на Соборе святитель Кирилл, или все это на самом деле доступно любому, вроде как накачать мышцы или выучить языки, а маркианцы просто разработали или откуда-то получили действенную методику, мне сказать трудно. Во всех странах, и Россия здесь не исключение, такими вопросами особо интересуются спецслужбы, и серьезной публичной информации об этом мало. Маркианцы начинали и заканчивали свои собрания в группах христианскими молитвами, а наиболее продвинутые из них (так называемые посвященные пятой ступени) утверждали, что общаются со многими святыми, Богородицей и даже самим Исусом Христом. При этом они говорили, что на данном уровне духовного роста (приближения к Творцу, по их терминологии) как раз и становится очевидно, что все религии суть одно и то же.

Народ валил к маркианцам валом, причем платил за занятия в группах I, II и III ступеней немалые деньги (IV и V ступени, куда проходили уже не все, были бесплатными). У игумена Марка, однако, хватило веры или же просто ума не начинать роскошествовать и не давать этого делать своим соратникам. Когда Патриархат спохватился, а произошло это в конце 10-х годов, было не очень понятно, что делать с Марком: запрещение его в иерейском служении было бесполезно, поскольку треб он и не совершал, а лишение его священнического сана или тем более благодати монашеского пострига лишь превратило бы его в мученика, да и ничего бы не дало. К тому же и не за что было это делать — он регулярно исповедовался и причащался в обычных храмах (у себя в общинах маркианцы не осуществляли таинств, видимо, специально для того, чтобы им было труднее предъявить претензии). Марк исправно повторял символ православной веры и, по-видимому, искренне в него верил. Просто он считал, что такие, как он, знают несоизмеримо больше, и символ веры, да и сама вера, для них как детский букварь для взрослого — вещь, безусловно, правильная, но уже не слишком актуальная.

Просить о вмешательстве светские власти также не было оснований — под понятия тоталитарной или тем более сатанинской секты маркианцы никак не подпадали: у них не было жесткой иерархии или подчинения, не было обобществления имущества, они не поклонялись Сатане и не служили ему черные мессы, да и вообще на службы ходили в обычные церкви. К тому же любой из посвященных высших ступеней обязан был сколько-то времени тратить на то, чтобы ходить и бесплатно исцелять страждущих. Однако в 2018 году Марк публично предсказал, что через год Россия начнет короткую и победоносную войну, а через два года станет мировой империей, — после того, как предсказание исполнилось, ситуация стала критической: уже не просто народ, как говорят русские, «ломанулся» туда, причем со всей новой территории Империи, но целые приходы вместе с настоятелями стали объявлять себя маркианцами. Борьба Московского Патриархата с ними, которую возглавил святитель Кирилл, закончилась только в 2026 году, на Вселенском соборе.

На VIII Соборе обсуждение маркианства стало самым острым вопросом. На Соборе присутствовало много маркианцев, и, поскольку отступать было уже некуда, сам игумен Марк перестал изображать из себя овечку и выступил достаточно прямо. «Не будем лукавить и изображать согласие и единомыслие, братие, — сказал он. — Не будем уподобляться тем, про кого написано у Иеремии: «Говорят: мир! мир! — а мира нет». Хочу сказать вам словами Спасителя, когда пришли к Нему двое учеников Иоанновых: «Пойдите и скажите, чту слышите и видите — слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат»; не так ли и сейчас? Знаю, говорят обо мне, что силою бесовскою мы это делаем — но не так же ли говорили и о Спасителе? Я не объявляю себя Спасителем, я всего лишь человек, которому Богом открыто и велено открыть другим: вы все как боги и можете все, а раз можете — значит, должны. И ныне говорю вам, братие: да, открыто мне, недостойному, что вера наша неполна, и надо ее дополнить, а если угодно называть это словом «изменить», как говорят мои обвинители, — что же, пусть будет изменить. В наш символ веры, в третий член, после слов «Нас ради челове…» надо вставить «…единосущных Ему». И так вам скажу, братие: на Первом Вселенском соборе Арий говорил, что Сын Божий единосущен человеку, потому что нет в Нем Божественного естества, — и был не прав. А те, кто возражали ему и одолели его, говорили обратное — и тоже были не правы. На самом деле Сын Божий и вправду единосущен человеку, но не потому, что не обладает Божественным естеством помимо человеческого — Он им обладает. А потому что так же и все человеки — это только тела наши сотворены в шестой день, а души все рождены от Отца прежде всех век. А меня и моих учеников что упрекать в том, что мы делаем — разве не Богу мы молимся об обретении всех наших способностей, и, значит, разве они не от Бога? Да и для себя разве делаем, ради денег или чего-либо иного низкого?»

Очень многие из делегатов Собора прельстились его словами, даже и не маркианцы, но не все. Истинным воином Христовым показал себя Климент, митрополит Московский. «Есть вещи запретные для человека, — сказал он, — и не важно, во зло или на пользу: еще в Моисеевом законе, который Спаситель пришел не отменить, но исполнить, категорически воспрещено всякое волшебство или чародейство — разве сказано там, что запрещено только во зло, а для хороших дел давайте, мол, колдуйте? Да, вы и исцеляете, причем бесплатно, и я даже не говорю вам, как здесь многие из братии, что это непременно от дьявола, — но это нельзя, и нет пользы в таком исцелении, потому что не так задумано Творцом». — «А таблетки от сердца тогда не принимайте! — воскликнул протопресвитер Фома, один из видных маркианцев. — Они ведь людьми придуманы, а не Богом, и на машинах не ездите, и по телефону не звоните!» — «Когда таблетку принимаешь или даже изготовляешь, себя не меняешь, — ответил Климент. — Не более, чем когда горшок из глины лепишь или посох из дерева вырезаешь. Если поймут в будущем ученые, как эти ваши умения работают, и окажется все это обычным материальным, и изобретут машины или химию, которые это делать будут, — пожалуйста, я и сам этим воспользуюсь. А себя менять — это нельзя, это как поесть плоды с древа познания, как пращуры наши Адам и Ева. Мне же кажется, что то, что вы делаете, еще хуже — это плоды с древа жизни, и вовсе запретного».

Я не буду здесь касаться всех перипетий этого диспута, дорогие соотечественники, он продолжался более месяца, и о нем написаны десятки книг; точку в нем поставил святитель Кирилл. «Да, верно ты сказал, Марк, что мы возвращаемся к арианской ереси, — изрек он. — Так и должно быть, начало и конец всегда смыкаются, и потому на последнем Вселенском соборе перед нами опять те же вопросы, что и на Первом, пусть и по-другому поставленные. Посему и говорю прямо в отличие от многих моих братий тут, что именно от Князя бесовского твое учение — его именно рука видна в этом. Не получается искоренить веру и Церковь Христову без утверждения, что нет разницы между Христом и человеком, — значит, надо попробовать иначе, чем Арий. Что такое для Сатаны семнадцать веков — его в дверь, а он в окно! Правильно говорили тут многие, но я скажу про другое: вот ты говоришь, что все люди это могут — а так ли уж все? Разве у вас все прошедшие первую ступень достигают пятой, а тем более становятся наставниками совершенства, как вы это называете? Знаю, говорите вы, что может это каждый, только не у каждого желания и усидчивости хватает, но не лукавь: ты же сам используешь слово «способности». А разве могут какие-либо способности, как, к примеру, к математике или к музыке, быть одинаковыми у всех? Разве есть на свете такая усидчивость и такое желание, которые бы могли сделать Моцарта из Сальери? А раз нет, то, значит, ты разделяешь людей гораздо сильнее, чем могут разделить их богатство, происхождение или обычные природные способности. Да, Спаситель говорил, что если будете иметь веру, то сможете повелевать и горами — но ты говоришь другое: некоторые из вас смогут повелевать и горами, и большим, а некоторые — нет. Значит, что же получается — есть просто люди, а есть иные? И кто же тогда люди для этих иных: они им не творения, как Отцу, потому что они их не сотворяли; они им и не паства, как Сыну, ибо пришли они в жизнь не пострадать за них, как пастырь добрый, а только возвыситься самим, — и с полным основанием скажут словами Каина: «Разве сторож я брату моему?» Да и не братья они им — тоже мне братья, которые ничего не могут; разве что, как мы про животных говорим, «братья наши меньшие». Так что соблазнил вас Сатана не чем-то новым, а тем же, чем и всегда, — силой, которой нет у других, и гордыней от того, что у вас она есть. А что используете силу не на еду с золота и не на содержание гаремов, а на другое, так гордыня в разном может проявляться — тебе ли, Марк, жившему в монастыре, этого не знать. Божественное в Сыне не то, что Он по воде ходил или даже исцелял — это ты, может, и взаправду не хуже делаешь, — а в том, что Он, безгрешный, пришел принять муку за нас, погрязших в грехе, и плакал в Гефсиманском саду в смертной тоске Своего человеческого естества, но не отступился. Ты не Сын и не можешь быть единосущным Ему, потому что ты для всех своих умений обращаешься с молитвой к Творцу — ты сам тут говорил, что без молитвы они не обретаются, — а Ему ничего не надо было от Отца, кроме как исполнить Его волю. А тебе горе, не будет тебе спасения за гордыню твою, как сказано Спасителем: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

В результате было принято решение об анафематствовании маркианства, наложении клятвы на все их обычаи и отлучении от Церкви самого Марка и наиболее видных его соратников, а также всех маркианцев, кто в трехмесячный срок не покается в ереси. Как сказал председатель комиссии епископ Георгий из Харькова: «Вы можете практиковать свое учение за пределами Церкви — пока вы не творите зла, земных законов вы не нарушаете, а нас это не касается. Вы можете даже называть себя христианами, если хотите, — законы нашей Империи не возбраняют и это. Но православными вы не являетесь и называть себя так не должны — да вам это и не нужно, судя по тому, что я от вас услышал».

Интересно, что итоги голосования (а соборный принцип, напоминаю, требует для принятия решения 75% голосов) замечательно иллюстрировали исходное значение слов «соборное решение», то есть получающееся в результате снисхождения Духа Святаго: часть маркианцев уже на Соборе поменяла под действием выступлений свои взгляды, а еще часть ушла, что и сделало возможным вышеуказанные итоги голосования. Маркианство после Собора полностью не исчезло — оно есть и по сию пору, правда уже за пределами ВРПЦ, и по аналогии с арианством можно предположить, что оно будет живо еще довольно долго. Но наиболее сильные и зримые проявления маркианских сверхспособностей исчезли, как будто анафема Собора лишила их силы — все воцерковленные люди России уверены, что так оно и есть. Так была побеждена самая опасная за последние века угроза русскому православию, а может быть, и всему христианству, — она, безусловно, была страшнее физических гонений на Церковь со стороны большевиков, точно по словам Спасителя: «Не бойтесь убивающих тело, души же убить не могущих; а бойтесь Того, Кто и душу может погубить в геенне».

5. Народная религиозность

Когда я уже вернулся из России и готовил эту книгу, в частности обсуждая ее с научным руководителем и коллегами на семинарах, один из преподавателей с нашего факультета, профессор Мартинез, спросил по поводу этой главы: «А какое место занимает в России религия в жизни народа? Вот вы весьма любопытно пишете, уважаемый господин душ Сантуш, о духовенстве, о реформах и Соборах, о ересях и каноне — а вот помимо духовенства, много ли тех, кто готов, как говорил Христос, бросить все и пойти за Ним? Во многом ли люди себя ограничивают в повседневной жизни ради заповедей Христа; боятся ли смерти?» Я задумался и дополнил эту главу тем разделом, который вы сейчас читаете.

Людей, для которых православная вера является не просто частью жизни, а ее основным содержанием, в России, конечно, меньшинство, но не такое уж и малое — по моим представлениям и наблюдениям, процентов 10–12 от общей численности православных, то есть около 55 миллионов человек. Это те, для кого пропустить более одной воскресной службы подряд — ЧП, а такие вещи, как воровство, прелюбодеяние или отказ в посильной помощи нуждающемуся, даже не придут им в голову. Их доля выше в малых городах и поселках и ниже в мегаполисах, и они обычно скромны по манерам поведения и положению в жизни и потому мало заметны, хотя их сразу видно по выражению лица и особенно по глазам. Но именно они являются аккумуляторами истинно российского духа, и в любую тяжкую для страны пору они — первая подмога. Среди остальных (помимо духовного сословия, о котором я уже писал в соответствующем разделе) еще процентов 20–25 от всех православных составляют люди, живущие обычной земной жизнью, такой же, как мы, для которых тем не менее наличие Бога и Церкви является постоянно присутствующим и ощущаемым фактором этой жизни.

Русские очень любят рассуждать и спорить о вопросах веры; жаркие дебаты на богословские темы не редкость и среди застолья, и на улице. Но этим дело не ограничивается — религиозность накладывает отпечаток на все аспекты жизни русских. Мысль «Нехорошо так поступать, потому что Господь не велит» точно посещает русских чаще, чем нас; им она заменяет многие общественные нормы. Русские больше, чем мы, склонны прощать других — я имею в виду тех, кого прощать нет оснований с позиций обычной морали. Притом под словом «прощать» я имею в виду не отсутствие враждебных действий или даже слов, как это зачастую понимается у нас, а восстановление дружелюбного отношения и общения в полном объеме. Русским более свойственна простая жалость, без элементов долга и справедливости: например, я не могу сказать, что там больше подают нищим, чем у нас, но если у нас никто не подаст профессиональному попрошайке, то русский запросто может сделать это и сказать: «Ну и что, разве мне решать, кто достоин помощи?»

Как я уже писал в главе «Экономика», русским более свойственна не тяга к неограниченной роскоши, а созерцательное отношение к жизни. Они более склонны задавать себе вопрос «А зачем это все?», и хотя многих это приведет лишь к меланхолии, пьянству и другим негативным проявлениям, но многие и задумываются над этим вопросом, и разрешают его для себя в религиозном ключе. Русские более склонны видеть в своей жизни непосредственное проявление Божьей воли и не противиться ему; такие соображения, как «не буду противиться этому ходу событий не потому, что ленюсь или боюсь, а потому что ощущаю, что это со мной неспроста», весьма распространены.

Столь же распространены представления о том, что твои достижения являются не твоей заслугой, во всяком случае не только и не столько ею, а проявлением Божьего благоволения или иного Его промысла о тебе. Это порождает чувство благодарности — у русских в быту благодарственные молитвы даже более часты, чем просительные. Но еще это приводит к характерному мироощущению: для того, чтобы сохранить свое счастье и отвести напасти, надо не столько прилагать усилия для сохранения имеющегося — близких, здоровья, денег, — сколько молить Бога и совершать угодные Ему дела. И наоборот, стоическое терпение в тяжелых жизненных обстоятельств, отсутствие ропота на судьбу и вера в то, что все будет решено Господом наилучшим образом, также почитаются за большую добродетель и весьма распространены. Бороться же за исправление нежелательных обстоятельств своими силами, обычным земным образом, считается приемлемым, но не главным средством исправления этих обстоятельств.

Загробная жизнь для многих русских гораздо более реальна, чем для нас: в обычной жизни достаточно часто встречается боязнь наказания на Страшном суде за уже совершенные грехи, не дающая человеку покоя и заставляющая его это замаливать или чем-то хорошим компенсировать. Столь же часто встречается не концептуальное, а совершенно реальное и серьезное ожидание встречи после смерти с почившими близкими — абсолютное большинство русских, например, верит тому, что венчанные супруги непременно встретятся на небесах, и специально для этого венчаются, хотя это не догмат, а просто предание.

Наконец, русские очень серьезно относятся к богоизбранности своей страны: так, социологические опросы показывают, что более 80% русских твердо уверены, что изложенные в Апокалипсисе события произойдут во всем мире, но не в Российской Империи — ее армия под незримым водительством Архистратига Михаила отразит войска Антихриста, и Россия будет стоять оплотом истинной веры в своих границах, как за стеной, под покровом Пресвятой Богородицы. В этом, кстати, одно из наиболее глубинных обоснований русского изоляционизма (принципа автономности).

В общем и целом, дорогие соотечественники, российский социум воцерковлен значительно сильнее, чем наш, — и воцерковлен реально, то есть не только в части следования установленным порядкам, но и в общественном сознании. И это именно воцерковление, а не просто абстрактная вера или превознесение нравственных норм самих по себе. Потому что «обмирщенное» православие у русских уже было: и православие без Церкви — последние десятилетия перед 1917 годом, и православие без Христа, с одними нравственными нормами, непонятно откуда взявшимися, — с 1930-х годов и до конца Второй Империи.

Нельзя не сказать несколько слов о веровании служилого сословия. Как я уже писал, опричники весьма религиозны, но у их веры есть особенность, которая поначалу показалась мне дикой, — они верят в переселение душ. Для индуиста, буддиста или поклонника New Age’а это естественно, но для православного? Когда я стал разбираться с этим, выяснились любопытные подробности: во-первых, опричники считают, что души не всех людей неоднократно возвращаются на Землю, а только воинов (и в физическом, и в духовном смысле слова), потому что их мало, и их судьба и удел — вечный бой. При этом воины в их представлении вовсе не тождественны просто солдатам. Во-вторых, они полагают, что в опричники и идут те, в кого вошла душа вечного воина, а если это происходит с человеком не в минимально разрешенные 15 лет, а во взрослом возрасте, то это всего лишь значит, что после какого-то шока предыдущего воплощения душе надо немного отдохнуть. В их представлении здесь нет никакого предопределения, просто никто другой в опричники пойти и не захочет.

Я указывал нескольким из них, какие аргументы использовала Церковь, когда в свое время не принимала учения о метемпсихозе: наиболее существенным из них лично мне всегда казался тот, что если душа проживает несколько жизней, то как может она нести ответ на Страшном суде за эту конкретную жизнь? Но при обсуждении с опричниками именно этого аргумента выяснилось, что они представляют себе переселение душ довольно своеобразно, вовсе не так, как отвергнутые Церковью учения, и напрямую их взгляды догме вроде бы и не противоречат. В частности, никакой кармы, оставляющей судьбу и спасение каждого механически работающему духовному закону, вместо живого милосердия Божьего, они не признают. Не вдаваясь в подробности, которые я к тому же не все понял, могу сказать, что вера в многократное перевоплощение части своей души для вечных боев занимает весьма важное место в мироощущении опричников. Церковь, судя по всему, относится к этому терпимо. Вообще мироощущение у опричников содержит, помимо православия, весьма значительный элемент стоицизма, идущий сквозь времена, как я уже писал, от их предков по духу — древних варягов. Если у остальных истинно верующих людей страха нет потому, что Господь не допустит случиться с тобой ничему реально плохому, то опричники вовсе не ждут для себя ничего хорошего, но боязнь за свою жизнь считают противоречащей долгу и чести своего сословия.

6. Другие религии

В России существует градация религий: с 1998 года — по тому, насколько эта религия является традиционной, и с 2013 года — по тому, имеет ли она организационный и духовный центр за границей. Конституция в России декларирует свободу вероисповедания (кроме сатанизма и тому подобного), поэтому право на отправление культа имеют все, но их права на публичную деятельность сильно дифференцированы. Нетрадиционные религии не имеют права на публичную проповедь (российское определение публичности см. в главах «Социальная сфера» и «Культура») и на любые свои школы, но никак не ущемлены в способах финансирования; для государства они как бы не существуют. Религии традиционные, но имеющие центр за границей имеют право на публичную проповедь, но не на свои общеобразовательные школы (хотя имеют право на факультативные), а также жестко регламентированы в источниках финансирования и постоянно в этом контролируются. Наконец, есть религии, и традиционные для народов Российской Империи, и не имеющие центра за границей — они не отличаются по правам от Православной церкви, кроме как в общегосударственной символике, и в частности имеют свои общеобразовательные школы. Но надо твердо понимать, что дискриминированы могут быть только организованные религии в их организационной и прозелитской деятельности — сами люди, верующие не по-православному, в своей светской жизни дискриминированы быть не могут, это требование Конституции.

С 1998 года к традиционным религиям народов России, помимо православия, были отнесены ислам, иудаизм и буддизм ламаистского толка (издревле исповедуется калмыками, бурятами и тувинцами). А с 2013 года абсолютно полноправной религией остался только ислам — у него вообще на тот момент не было мирового центра; католицизм и протестантизм одновременно были и нетрадиционными, и имели центры за границей, иудаизм имел центр в Израиле, а буддизм в Китае (Тибете) — впрочем, последнее было властям неочевидно, и реально никаких ограничений буддизм не претерпел, во всяком случае в местах традиционного исповедания. Кстати, в исламе этот подход позволил властям дискриминировать определенные течения, как раз явно имеющие центры за границей, — в первую очередь это относится к ваххабизму. Но эта ситуация радикально изменилась в 2020 году, когда в связи с присоединением Европы и Израиля к Российской Империи католичество, протестантизм и иудаизм стали традиционными религиями народов Империи, и к тому же их центры, не меняя своего географического положения, из заграничных стали российскими.

С 2025 года, после исхода Римско-католической церкви в Американскую Федерацию, католицизм опять оказался религией с центром за границей, хотя и традиционной для народов России (западноевропейцев). С другой стороны, с созданием Исламского Халифата в 2022 году у ислама появился отчетливый мировой центр.

Таким образом, на сегодняшний день религиями традиционными, но имеющими центр за границей и потому ущемленными в некоторых правах являются католицизм (центр у нас); некоторые деноминации протестантов (центр у нас); традиционный ислам (центр в Халифате) — в отличие от равилитского, см. ниже; хасидский иудаизм любавичского толка (центр у нас). Полноправными же религиями считаются:

а) армяно-григорианская церковь;

б) основная часть иудаизма, кроме вышеуказанного любавичского хасидизма;

в) ламаистский буддизм — наличие у него центра в Поднебесной было сочтено Конституционным судом недоказанным;

г) часть протестантских деноминаций, в основном из Северной Европы;

д) равилитский ислам.

Описывать эти религии я не буду — это предмет лишь специального интереса, — кроме равилитского ислама, поскольку это любопытно.

Когда в конце XX — начале XXI века ислам подвергался сильнейшему давлению по всем фронтам со стороны Запада, при этом находясь в материальном и геополитическом смыслах на мировой периферии, это не производило на мусульман особого впечатления — все понятно, Аллах испытывает их и готовит к решающему сражению с шайтаном-Западом. Но когда Запад был-таки сокрушен, причем явно волей Всевышнего (вспомните пророчество муллы Омара), но вовсе не ими, это заставило многих задуматься: так кого больше любит Аллах, кого Он делает Своим мечом — мусульман или христиан (последние по Корану являются «людьми Писания», то есть тоже избранниками Всевышнего, а не неверными-язычниками)? Но особенно остро этот кризис религиозной самоидентификации коснулся мусульманских народов, оказавшихся частью православной империи (не важно, когда оказавшихся — в стародавние времена или только что): кем считать себя в чуждом окружении, когда единоверцы наконец-то создали волею Аллаха самое большое в мире государство, живущее по законам ислама? Теми ли, кто должен собраться и отбыть туда — но ведь именно здесь родина! Или теми, кто должен терпеливо ждать, покуда и эта «территория войны», дар-эль-харк, не превратится в «территорию ислама», дар-эль-ислам, — но эта Империя сильна, сильнее всех в мире, в том числе и духом, так что очень сомнительно, что ее можно победить в обозримом будущем. А может, следует считать себя передовым отрядом, который должен не ждать, а готовить изнутри победу в последнем джихаде — но Всевышний явно благоволит к этой Империи, и не пойдем ли мы в этом случае против Его воли? Так в чем же смысл нашего существования как мусульман?

Как уже говорилось, многие ответили для себя на этот вопрос принятием православия или вообще переходом в русскую нацию, но большинство искало ответ в рамках ислама. И наконец в 2023 году его дал молодой мулла, татарин Равиль Идиатуллин. «Все в мирах происходит по воле Аллаха, и ничего не делается просто так, — сказал он. — Во всем есть смысл, и задача разумных понять его по признакам, и тогда они смогут послужить Аллаху. Давайте посмотрим, какие признаки мы видим ныне: Аллах явно любит империю русских и дает ей силу — это видно не только по результатам — они впечатляли и у сынов Иблиса, американцев, но и по тому, как они достигнуты. А также и по тому, что не дал Он Омару III победить православных, как дал почти полтора тысячелетия назад Омару I. Значит, воля Аллаха не в том, чтобы повергнуть эту империю. Но и Халифат явно образовался по Его воле, и Его благоволение на нем — значит, замысел Его и не в том, чтобы уничтожить за грехи ислам и мусульман, и, значит, не в том Его воля про нас, чтобы нам перейти в христианство. Но если благословенны Аллахом и Халифат с исламом, и Империя с православием, то в чем же замысел Его о нас — мусульманах, живущих в Империи? Только слепой не увидит этого, поскольку в Коране ясно сказано: христиане суть люди Писания, и есть среди них праведники, верящие в Господа и Судный день, и уготовано им воздаяние от Аллаха, и попадут они на небеса. Но так же ясно сказано, что крайне близки они к неверности и тогда только попадут в рай, если удержатся у этой опасной черты и не перейдут ее. Разве там не сказано ясно, что есть среди людей Писания такие, которым можно доверить и кинтар золота, и отдадут его тебе — а есть и такие, что не отдадут и мелкую монету, сколько ни стой у них над душой? У последователей же Пророка единобожие гораздо строже — значит, наша цель от Аллаха в том, чтобы влиять на православных, живя среди них в Империи, и не давать им скатиться под прикрытием Писания в многобожие и идолопоклонство. Так же, как дело жизни одних воевать или торговать, других же — обучать воинов и купцов, и эти другие не менее важны и уважаемы. И наступит день, может уже и незадолго до Судного дня, когда выяснится, что мы и они веруем по-разному в одного Господа; ибо разве не сказано в Коране: «О люди Писания, давайте признаем единое слово для нас и для вас»?

Вот основная суть равилизма, который за десять лет стал полностью доминировать среди российских мусульман, давая им ощущение своей роли, причем сакральной, в Империи. И Империя признала равилитский ислам не дискриминируемой религией (центр находится в России) и в целом нормально к нему относится, как и Русская православная церковь, — настолько, насколько религиозные люди вообще могут нормально относиться к иноверцам.

Глава 10. Образование и наука
1. Школьное образование (концепция)

К началу XXI века в России, как и на Западе, и в экономически процветающих странах Востока, абсолютно доминирующей стала тенденция увеличения продолжительности всеобщего обязательного образования за счет увеличения объемов преподаваемых знаний. Эта тенденция относилась и к высшему образованию (для некоторых профессий продолжительность образования всех уровней достигла 25 лет, то есть трети жизни), но об этом речь пойдет далее. В России обязательное школьное образование в 60–80-х годах ХХ века было 10-летним, в 90-х годах завершился его переход на 11-летнее, а после 2007-го — на 12-летнее. Аргументировалось это возросшим в результате научно-технического прогресса объемом необходимых человеку знаний вообще, и особенно квалифицированному работнику. Единогласия в обществе это удлинение не вызвало, наоборот, многие считали его неоправданным (родители и учителя), но исключительно в плане того, что возросший объем материала можно было донести и за прежние десять лет, за счет более эффективного использования времени. В объективной же необходимости увеличения объема материала никто не сомневался. Ведь уровень сложности техники, с которой приходится иметь дело на каждом шагу, растет? Растет! Значит, и взаимодействующие с ней люди, и на работе и в быту, должны по уровню своих знаний этому обстоятельству соответствовать, именно уровень знаний определяет конкурентоспособность страны в нашем веке. Тем более что мы можем такому уровню отвечать — в советское время наша система школьного образования уже была лучшей в мире! Эти соображения считались общим местом, пока всеобщие реформы в стране не докатились и до сферы образования.

У Владимира Восстановителя до коренной реформы системы школьного образования руки не дошли, хотя он многое для нее сделал в подготовительном режиме — в первую очередь перевел ее финансирование от так называемого остаточного принципа к приоритетному, что по крайней мере оздоровило ситуацию в среде людей, профессионально занимающихся образованием. Но когда начались реформы Гавриила Великого, правительство взялось за эту область вплотную.

Кроме общей атмосферы глобальных перемен, реформе образовательной системы способствовало и то обстоятельство, что в любом случае надо было выстраивать схему образования для опричников — качественно новую даже в своих чисто гражданских аспектах. Как это принято в российской власти, сначала была создана комиссия — но не бессмысленное бюрократическое образование, а ударная рабочая группа, достаточно обеспеченная ресурсами и полномочиями. Она проанализировала (и самостоятельными исследованиями, и изучением исследований, проведенных другими), насколько взрослые люди разных поколений владеют пройденным в школе материалом. Результат расстроил — весьма небольшая часть помнила даже основы многих предметов, причем это относилось не только к тем, кто учился в 1990-х (с ними по-другому быть и не могло), но и к тем, кто закончил школу еще в период ее расцвета, до краха Второй Империи. Впрочем, такой результат был вполне ожидаем.

Комиссия, однако, не остановилась на этом прискорбном факте и сделала следующий шаг в анализе — по каждому предмету определила владение им отдельно у тех, кто с этим предметом хоть как-то связан по работе (инженер — с математикой, гуманитарий — с литературой и т.д.), и у тех, кто не связан. Выяснилось, что если у первых активные базовые знания невелики (кроме тех, которые они регулярно используют в работе, как, например, конструктор тригонометрию), но все-таки присутствуют, то вторые не знают практически ничего. Это было бы очень обидно, если бы по ходу не выяснилось, что в остальных странах картина та же, причем в некоторых — например, в США — даже хуже. Но самое интересное открылось дальше. Оказалось, что для большинства профессий, в том числе общепринято считающихся престижными и творческими, нет вообще никаких школьных дисциплин, которые бы им соответствовали и были использованы преуспевающими в этих профессиях людьми. А если что-то базовое эти люди и знали, то знания эти оказывались не просто специализированными, а ультраспециализированными. Например, журналист, ведущий в журнале колонку про искусство, естественно, знал историю — но только историю культуры: он мог, конечно, ответить на вопрос, в какой стране и когда творили барбизонцы, но вот что вообще происходило в это время с этой страной, с кем она воевала, как развивалась — об этом он, как правило, не имел никакого понятия. Менеджер турагентства знал, естественно, географию и знал про любую страну не только то, где она находится и какой там климат, но и другие важные для него и его клиентов вещи — состояние ее экономики, историю, культуру. Но вот каковы основные партии в этой стране, он уже обычно не знал, поскольку отдыхающие этим не интересуются. Открывшаяся картина заставила задуматься: а для чего мы вообще учим наших детей в школе, если они не используют и забывают большую часть полученных знаний, зачем тратим на школьное образование немалые деньги, которые можно было бы вместо этого пустить на увеличение пенсий, освоение космоса или производство авианосцев?

Можно было бы подумать, что школа просто учит не тому, ведь какие-то знания люди все-таки получают, иначе они не могли бы работать. Но всеобщее обязательное образование по самой своей природе вовсе не предполагает давать специализированные знания и навыки, тем более что с этим прекрасно справляются платные курсы. Да и надо ли, задалась вопросом комиссия, учить тому, что реально необходимо в повседневной жизни? Ведь тому, что действительно надо, все научаются и так, сначала подражая окружающим, а в более старшем возрасте сознательно учась у них. Например, никто специально не учит ребенка говорить, а он все равно научается, хотя это, если вдуматься, гораздо сложнее, чем читать и писать. Даже если признать, что многие родители его этому учат, то в неблагополучных семьях, где ребенком вообще никто не занимается, все умственно полноценные дети тем не менее начинают говорить.

Более того, скрупулезное исследование однозначно показало, что те дети, которые по каким-то причинам не учились в первом-втором классе школы и не занимались при этом с частными учителями, все равно все каким-то образом научились читать (таким образом, утверждение, что в США много тех, кто читать не умеет, оказалось выдумкой). А как же раньше, сто лет назад, когда лишь меньшинство ходило в школу и соответственно большинство читать не умело? — возражали оппоненты. Однако это обстоятельство вполне укладывалось в те представления, которые начали сформировываться у комиссии. Умение читать в современном мире не есть требование великосветского этикета или императив для интеллектуалов — это навык, без которого почти невозможно существовать на чисто бытовом уровне, потому что невозможно понять ни этикетку на товаре, ни гиперссылку в Сети. А сто лет назад мир был устроен так, что без этого вполне можно было обойтись — именно потому, что он был рассчитан на большинство, которое читать не умело. Вот писать в современном мире обычному человеку совершенно не обязательно, поэтому не ходившие в школу дети этому и не научаются (как, впрочем, и многие ходившие) — но это если под словом «писать» понимать писание ручкой на бумаге и без ошибок. А если понимать под этим пользование клавиатурой без соблюдения орфографии, то этому научаются все — потому что без этого нельзя пользоваться компьютером, а компьютер стал частью повседневной жизни. Дело тут именно в бытовой и социальной необходимости, а не в сложности или простоте — те же сто лет назад печатать на пишущей машинке (та же клавиатура) считалось гораздо сложнее, чем просто писать, и этому специально учили. Но самым убедительным оказался тот факт, что большинство лучших хакеров и даже программистов-системщиков — а это, по принятым представлениям, уже одна из наиболее сложных и престижных в современном мире профессий — никогда не учились своей специальности в традиционном, формализованном смысле.

Таким образом, по мере осознания ситуации складывалась следующая картина: начальная школа учит читать, считать и писать, причем последнему плохо, — но всему перечисленному дети выучились бы и без нее. Средняя же школа учит большому объему довольно детализированных знаний по всем основным научным и гуманитарным дисциплинам, которые практически никто не помнит уже через год, не говоря уж про более долгое время, прошедшее после окончания школы. Но эта близкая к нулю результативность — лишь одна сторона медали. Другая же, на первый взгляд парадоксальная, состоит в том, что, может, и слава Богу, что ничего этого дети не запоминают, может, и не надо этому учить? Может, как раз и нормально, что никто никогда не научился ни петь, ни рисовать на соответствующих уроках музыки или изо: почему государство должно волновать, умеет ли человек все это — что, не умеющий петь — разве второсортный гражданин? Может, и ничего, что никто не научился на физкультуре прыгать через «козла» — а собственно, зачем через него уметь прыгать, особенно когда определилось, что в армии служат только добровольцы-опричники, а остальным не надо даже делать вид, что они потенциальные воины? И то, что никто не помнит из курса стереометрии, что такое призма, может, и не повод для печали? Или все-таки повод? Тут вспоминается персонаж известной русской классической пьесы «Недоросль», который говорил, что незачем знать географию — извозчик довезет куда надо. С одной стороны, не хочется ему уподобляться — а с другой, в обратную сторону можно легко дойти до того, чтобы учить детей географии в объеме университетского спецкурса. Одним словом, комиссия пришла к заключению, что не просто огромные средства тратятся почти впустую, но и невозможно определить — как, собственно, должно быть, чему и как надо учить в школе. Во всяком случае, пока не будет сформулирован абсолютно четкий ответ на вопрос: в чем состоит для государства цель школьного образования и вообще воспитания детей?

В попытке найти ответ на этот вопрос комиссия проанализировала все типы школ и системы образования, существовавшие с античных времен и по наши дни, и пришла к довольно парадоксальным, но достаточно аргументированным выводам. Идея всеобщего образования в том виде, в каком она сложилась на рубеже XIX–XX веков, и не могла появиться раньше — но вовсе не из-за нехватки материальных ресурсов или отсутствия новых взглядов на гуманизм и справедливость. Дело в том, что до этого сам подход к образованию был антиподом подхода, возобладавшего в ХХ веке, — подхода всеобщности образования.

Раньше образование мыслилось и практиковалось как признак отличия положения в мире молодого человека, а не как способ уравнять его до известной степени со всеми сверстниками. Для европейского Средневековья и начала Нового времени характерным было образование, закрепляющее сословные отличия, в первую очередь феодальные (позже — дворянские); именно здесь находятся корни понятия «классически образованный человек», или иначе джентльмен. Подрастающее поколение учили географии не потому, что извозчик без этого не довезет, и уж никак не для того, чтобы они выросли гармонично развитыми личностями — таких представлений то время не знало, а если бы узнало, то не приняло бы. Нет, детей растили дворянами, плотью от плоти своего сословия, не жалеющими жизни за его права и статус, — а для этого они, как члены сословия, должны были отличаться от других чем-то, кроме паспорта: иначе и своего не отличишь в нештатных ситуациях, и природное свое право быть над остальными не обоснуешь.

Религиозные школы в той же Европе также были инструментом воспитания сословных отличий, только другого сословия — духовного. А образование в Китае служило инструментом воспитания членов их главного сословия — чиновничества, игравшего там примерно ту же роль в управлении государством, что дворянство в Европе.

Так что нынешние сторонники изучения латыни и античной литературы, вздыхающие о разностороннем человеке Возрождения, должны четко понимать, что этому учили исключительно с целью воспитания человека, отличного от других. Весьма вероятно, что это вполне благородная мотивация, но абсолютно неприменимая к всеобщему образованию — если этому учат всех, она просто теряет смысл. Что же касается античных школ Эллады и Рима, то они тоже воспитывали отличия, только не сословные, а национальные (точнее, племенные). В языческо-племенную эпоху важнее всего было воспитать не столько верных сынов своего сословия, сколько своего племени — и античные школы прекрасно с этим справлялись. И в греческом, и в латинском языках было слово «варвар», означающее любого человека из иного племени, как и в еврейском аналогичное слово «гой» — а в основных современных языках таких слов нет.

Важно, что до определенного времени образование всегда рассматривалось как подготовка молодого человека к тому, чтобы он был верным сыном какой-то определенной группы — сословия, Церкви, племени. Оно должно было в разных аспектах сделать его способным к выполнению своего национального, религиозного или сословного долга — а задачи сделать его подготовленным к жизни в плане личных успехов и преуспевания образованием никогда не ставилось, поскольку это считалось его личным делом.

С конца же XIX века, когда все европейские страны уже готовились к мировой войне, как раз из-за изменения типа войны и появилась новая задача — ее решением послужила система современного всеобщего образования. Школы современного типа, где изучали светские науки, существовали и раньше и кое-где — например, в США — были довольно популярны, поскольку окончить такую школу означало сделать первый обязательный шаг на пути к ставшим весьма желанными профессиям юриста, врача и инженера. Но такие школы не были государственными и бесплатными, как не были всеобщими и обязательными. Но война нового типа в массовых количествах требовала офицеров и унтер-офицеров, владеющих науками. То есть офицеры и унтеры существовали и за сто лет до этого, но их обязанностью было в основном палкой выбивать дурь из солдат, что непросто, однако же не требует никакого особого образования. А вот для контрбатарейной артиллерийской стрельбы унтер-офицеру надо по воронке и хвостовику вражеского снаряда, используя логарифмическую линейку, вычислить по формулам баллистики местонахождение вражеской батареи, причем достаточно быстро, — для этого надо знать механику, геометрию, тригонометрию и прочее. Для этого, и ни для чего другого, государства и ввели всеобщее обязательное среднее образование — они готовили пушечное мясо, во всяком случае его элитную часть. То, что такое образование весьма полезно и для работы на промышленном оборудовании и со сложными механизмами, выяснилось уже потом — индустриальные гиганты тоже нуждаются в пушечном мясе.

Но сейчас подобные требования уже перестали быть актуальными, поняли члены комиссии: не только армия, состоящая теперь исключительно из опричников с отдельной системой образования, не нуждалась больше в массах образованных солдат и сержантов, но и мирная техника, хотя сама по себе стала сложнее, вследствие автоматизации не нуждалась более во всесторонне образованных рабочих и служащих. Это был удивительный, хотя и достаточно бесспорный вывод — техника сама по себе стала сложнее, но работать на ней стало намного проще. Хотя, если вдуматься, это довольно очевидно — стрелять из ружья гораздо эффективнее, чем из лука, но при этом еще и легче, а вовсе не сложнее.

Таким образом, комиссия подошла к ответу на вопрос, чему же надо учить в рамках всеобщего обязательного образования, — а с другой стороны, сделала выводы, чему учить не надо. Был принят Закон «О всеобщем обязательном школьном образовании», в котором провозглашались три цели школьного образования: первая — воспитать из учащегося хорошего гражданина Империи, вторая — создать у учащегося базу, информационную и особенно методическую, которая в дальнейшем, уже вне рамок школы, облегчит усвоение им нужных для карьеры или хобби специальных предметов и навыков, и третья — подтянуть физические кондиции учащихся до считающихся приемлемыми и научить их в дальнейшем поддерживать себя в физической форме. И всё!

Эти задачи кажутся не слишком амбициозными, но было решено, что именно это как раз и делает их полностью выполнимыми. К тому же комиссия искренне считала, что учить чему-то большему означает вмешательство со стороны государства (ведь всеобщее обязательное образование есть требование государства) не в свое дело. Потому что указанные три цели легко обосновать: иметь идейно преданных базовым установкам и ценностям Империи граждан — это необходимость. Иметь население, способное быстро учиться и переучиваться чему-то конкретному, — это в конечном итоге усиление экономики и, как следствие, государственного бюджета. А здоровое и владеющее навыками самоподдержания физической формы население — это меньшие затраты на здравоохранение. А вот такие понятия, как гармонично развитая личность, являются полностью субъективными, и у государства нет никаких оснований принудительно, если называть вещи своими именами, обучать всех подряд, например, музыке или рисованию исключительно ради этого. Нет и никаких оснований рассматривать школу как место подготовки молодых людей для поступления в институт, потому что в институт поступит меньшинство (больше просто не надо). Нет оснований и для обучения разного рода конкретным навыкам, даже если они вроде бы и общеполезны, типа языков или трудового обучения (у девочек — домоводства). А с другой стороны, нет оснований и для обучения чтению или компьютеру в начальной школе — начни ее на год позже, и все или почти все и так уже будут этим владеть, как все не умственно отсталые научаются говорить к трем годам.

2. Школьное образование (реальность)

Этот длинный исторический экскурс был нужен мне для того, дорогие соотечественники, чтобы не просто изложить современное устройство российской школы — это показалось бы вам странным и непонятным, — а донести логику властей России, с которой они к реформе школы подходили. Теперь можно перейти к устройству.

Обязательное всеобщее образование в Российской Империи семилетнее — эти классы очень примерно соответствуют классам со второго по восьмой у нас или в СССР до 1990-х годов. Идут дети в первый класс (соответствующий нашему второму) с восьми лет, а не с шести, как у нас или как в России до 2014 года; в Империи считают, что нечего мучить детей раньше времени, тем более с результативностью, близкой к нулю.

Начальная школа, где, как и у нас, один учитель ведет все предметы, длится три года, и в ней учат (точнее, доучивают) чтению, арифметике, письму и компьютеру — таких предметов, как «Природоведение» или «Окружающий мир», там нет, потому что они все равно дублируют проходимое в старших классах, а музыки, рисования и труда нет по указанным выше причинам. Зато с первого же класса здесь учат Закон Божий, а начиная со второго класса все крещеные дети, помимо уроков катехизиса и богослужения, ходят на службы в церковь. Соответственно в исламских школах изучают Коран, в иудейских — Тору и ходят в мечеть или синагогу. Атеистическое образование в России разрешено, потому что по Конституции какое-либо вероисповедание не является обязательным, но атеистических государственных школ не предусмотрено (а негосударственных нет вообще, см. далее). Поэтому русские дети-атеисты должны идти в православную школу (в исламскую или в иудейскую их просто не возьмут), а во время уроков Закона Божия и походов в церковь они выполняют черную работу по школе. Это весьма унизительно, но так и задумано, поскольку соответствует установке России, как конституционно православной страны, к неверующим (в отличие от иноверцев). Эта установка выглядит так: существовать вам разрешено, и вы пользуетесь такими же юридическими, экономическими и социальными правами, как мы, но этим дело и ограничивается — рассчитывать на равное уважение вы не должны. Также с первого класса преподается физкультура, но она разительно отличается от нашей или имевшей место в России ранее — в ней не учат никаким конкретным умениям типа плавать или ходить на лыжах, а большая ее часть представляет специально разработанный комплекс упражнений, схожих с китайским у-шу. Там же, на физкультуре, всех детей учат медитировать — в отличие от оккультистов русские не вкладывают в это понятие ничего эзотерического, только умение глубоко расслабить тело и мозг для быстрого восстановления физических и умственных сил (по-русски это и называется не медитация, а аутотренинг). Главная же особенность российской начальной школы — наличие в ней предмета (на него отпущено самое большое количество часов), называемого «Всеобуч». В него входит набор хорошо известных психологам навыков, которым, однако, ранее никому не приходило в голову учить в государственных школах: скорочтение, различные мнемотехники, то есть техники быстрого запоминания, обычного и эйдетического (образного), умение концентрировать внимание и т.п. Название предмета связано с тем, что полученные на нем навыки помогают быстрому и эффективному усвоению любого другого предмета. Общая цель начальной школы сформулирована в нормативных документах совершенно конкретно: создание у учащихся навыков, необходимых для усвоения всего того, чему учат далее.

Обучение в средней школе продолжается четыре года, с четвертого по седьмой класс (очень грубо соответствует нашим с пятого по восьмой). Официально ее цель соответствует цели школьного образования вообще. В отличие от наших школ в российских школах нет системы «для каждого предмета — отдельный преподаватель»: русские не верят в предельную специализацию учителей, хотя раньше у них дело обстояло именно так. Сейчас в каждом классе есть всего четыре учителя — по религии (это сотрудник епархии или соответственного органа для других религий, а не Управления образования), по физкультуре, по естественным наукам и по гуманитарным предметам. Кстати, профессия школьного учителя в России достаточна престижна, хотя относится скорее к средне-, чем к высокооплачиваемым: учитель начальной школы имеет базовую зарплату чуть более 1000 рублей и средней — 1500 (соответственно 4000 и 6000 наших долларов), но разные доплаты могут составлять здесь до 40–60%.

На уроках религии учат Ветхий и Новый Завет, а также историю православия с избранной святоотеческой литературой. На физкультуре продолжается то же, что и в начальной школе, с добавлением практических навыков снятия у себя боли и самоисцеления при легких заболеваниях, а также обучения правильному дыханию. Я спросил у Петра Мещерова, начальника отдела в Имперском агентстве школ, почему на физкультуре нет собственно тренировки физических данных, например как в фитнес-клубах. Он очень удивился моему вопросу. «А почему государство должно волновать, какого объема бицепсы у мальчика или какой формы попа у девочки? — спросил меня он. — Мы обеспечиваем с помощью уроков физкультуры некий базовый уровень здоровья, а вовсе не силу или хорошую фигуру — это уже личное дело ученика и его родителей, пусть идут в зал или занимаются дома, если хотят».

Естественные науки, изучаемые в российской школе, примерно те же, что у нас, — математика, физика, химия и биология, но их объем существенно меньше: например, в курсе математики почти нет тригонометрии и стереометрии — по ним есть только введение в базовые понятия, занимающее всего по паре десятков часов. Алгебра и геометрия также преподаются в существенно меньшем объеме, а программирования и черчения вообще нет (как, кстати, и астрономии): они считаются не нужными никому, кроме специалистов, даже на уровне общих понятий — а специалистов российская средняя школа не готовит. Что касается физики, то ситуация здесь следующая и весьма показательная: если раньше в шестых-седьмых классах часть разделов физики проходили на уровне общих представлений, а в восьмых—десятых и оставшиеся разделы, и ранее пройденные проходили уже на достаточно глубоком уровне, то сейчас все четыре года средней школы, с четвертого по седьмой класс, вся физика от механики до квантовой механики проходится на уровне общих представлений. В этом вся суть российской концепции обучения — если учить только базовым понятиям, то их усвоят и запомнят, а если учить углубленным знаниям, то все они, кроме тех, что связаны с каждодневной работой, по большей части забудутся, как и нетвердо усвоенные базовые понятия. К естественным наукам добавлена еще технология, на которой изучается принципиальное устройство наиболее важных машин и агрегатов и механизм наиболее распространенных процессов. Лабораторных работ по физике, химии и биологии нет, как и трудового и технологического обучения, — считается, что ни для кого, кроме будущих студентов соответствующего профиля, в этом нет необходимости.

Из гуманитарных дисциплин основную часть занимает история — этот предмет считается главным в части формирования гражданина, и он единственный, по которому объем преподавания больше, нежели то было раньше. При этом история как общеобразовательный предмет понимается расширительно — в нее включаются элементы философии и социологии, и после изложения любых событий не меньше времени занимает объяснение, почему случилось именно так и какие из этого следует извлечь выводы. Именно на уроках истории изучаются те художественные произведения, которые создают пантеон героев Империи, причем с позиции не литературоведения, а именно героики. Изучается история не последовательно — сначала история Запада, потом Востока и т.д., — а параллельно: когда изучаются, например, 1200-е годы, они изучаются как временной срез всего мира, то есть на материале всех стран, с проведением сравнений и параллелей. Особое внимание уделяется изучению истории народов Империи, в основном русского народа, хотя достаточно много времени отводится и истории народов-союзников (в первую очередь немецкого народа); вообще именно на уроках истории происходит основная часть политической индоктринации.

Второй после истории предмет — «Наша страна». На нем проходят географию, экономику и конституционный строй Российской Империи, то есть ее территориальное, экономическое и государственное устройство. География изучается в четвертых-пятых классах, на уровне общих представлений о материках Земли и основных планетах и астероидах.

Относительно немного времени уделяется в четвертых-пятых классах русскому языку. Иностранных языков в Империи не учат (за исключением немецкого) — это считается уделом стран-колоний, да в Империи языки почти никому и не нужны, если учитывать ее автаркичное устройство. Кроме того, в национальных школах изучают еще родной язык, кроме русского, а курс истории дополнен историей своего народа.

Экономики и обществоведения как отдельных предметов в русских школах нет. Удивительно, но нет здесь и литературы в привычном виде — по словам упоминавшегося Петра Мещерова, «книги, в том числе и классику, читают и так, когда это интересно, а нудным их разбирательством очень легко отбить охоту к любому чтению». Поэтому здесь есть программа обязательного внеклассного чтения, и на уроках просто проверяется, что ученик действительно прочел то, что положено, — выводы же из прочитанного пусть делает сам.

Основной смысл существенно сокращенной по объему программы обучения (в сравнении с тем, что было до этого) состоит в том, что уж ее-то учащиеся усваивают основательно, на всю жизнь. Достигается это, во-первых, всеобучем начальной школы — усвоенные на нем ментальные техники в дальнейшем существенно увеличивают воспринимаемость любого материала (для чего они и преподаются); а во-вторых, другой системой преподавания материала и контроля за его усвоением. Материал структурирован скорее по-университетски — это, в частности, выражается в том, что разные части одной науки изучаются не последовательно, а параллельно. Например, вместо того чтобы на уроках биологии изучать в четвертом классе ботанику, а в пятом — зоологию, в течение всех четвертых-пятых классов изучают параллельно и то и другое, а также на их примерах и эволюционную теорию. После каждого класса, начиная с третьего (при том, что он относится еще к начальной школе), сдаются экзамены по каждому предмету: после третьего — по Закону Божьему, чтению, письму, арифметике, всеобучу и физкультуре, после четвертого и пятого — по Закону Божьему, русскому языку, истории, нашей стране, географии, математике, физике, биологии и физкультуре, а после шестого и седьмого — то же, однако без русского языка и географии, но с добавлением химии и технологии. На экзаменах нет оценок, их результат выражается в виде «зачтено» или «не зачтено», а знание соответствующего предмета проверяется не в объеме прошедшего учебного года, а накопительно за все годы с начала его изучения — поэтому вариант «выучил—сдал—забыл» здесь не очень проходит. Экзамен после седьмого класса считается выпускным, поэтому на нем опять сдают всеобуч, географию и русский язык, которые были закончены соответственно в третьем и пятом классах. В итоге результат всеобщего обязательного образования в Империи именно тот, которого хотели добиться разработчики реформы: у окончивших школу даже тридцать лет назад (первые выпуски после реформы) уровень религиозной и политической индоктринированности весьма высок, как и уровень физической формы. А естественные науки хотя и даются в не очень большом объеме, но в этом же объеме их и помнят.

Как я уже писал в главе «Социальная сфера», обучение в российских школах полностью раздельное, причем в мужских школах все преподаватели мужчины, а в женских — женщины. Лишь по Закону Божьему это иногда диаконисы, а иногда мужчины-священники. Таким образом, кроме как на улице, юноши и девушки видят друг друга только на балах в честь праздников — ноябрьских, рождественско-новогодних, пасхальных и июньских выпускных, в обязательном порядке устраивающихся в школах каждый год. Чтобы никто из учеников не чувствовал себя ущемленным, в бюджете предусмотрены средства на роскошные костюмы и платья для этих балов.

Школы в России исключительно государственные, частная инициатива (в виде и предпринимательства, и некоммерческой деятельности) здесь не допускается, как и инициатива общин и земств. Логика здесь та же, что и для здравоохранения: эта сфера относится к тем, где по Конституции возможности граждан не должны различаться, и, следовательно, подразумевается полная унификация. Управляют школами земства, которые получают на это субвенции из федерального бюджета; но добавлять свои средства они не имеют права, программа строго едина, и инструктивные письма Имперского агентства школ обязательны. Более того, чтобы не возникали школы государственные, но привилегированные, у родителей по закону нет права выбора школы — она однозначно и без возможности исключений определяется местом жительства. А чтобы не становились привилегированными де-факто школы, находящиеся в богатых районах, их стараются располагать по периферии этих районов, на границе с районами не столь зажиточными. Родителям, как и бывшим учащимся и вообще всем, запрещено давать какие-либо деньги учителям или школе в целом; даже если они были внесены в кассу и истрачены в равной степени на всех учеников, это рассматривается как взятка и соответственно наказывается. Национальные школы открываются без ограничений, и их контролируют, помимо Имперского агентства школ, соответствующие национальные палаты. Их статус не в полной мере соответствует религии — бывают школы национальные, но православные, например немецкие или осетинские (правда, обратного не бывает — чтобы исламская или иудейская школа была русской).

Специализированные школы, например математические или гуманитарные, и специализированные классы в обычных школах запрещены, как и любая градация классов в одной школе по уровню способностей или успеваемости учеников. Исключением являются специальные школы для детей с серьезными физическими и психическими нарушениями, а также спецшколы интернатного типа для неуспевающих, куда сразу и без разговоров переводят не сдавших экзамены за год — если в следующем году они подтягиваются, их переводят обратно в обычную школу. Именно по той причине, что целью школы является воспитание граждан, а не специалистов, здесь стараются избегать конкуренции между учениками: как и на экзаменах, оценок за четверти нет, лишь зачет или незачет. А оценки за урок хоть и не запрещены, но официального статуса не имеют — их наличие является личным делом конкретного учителя, и есть много школ, где оценок нет вообще. Также и на физкультуре избегают упражнений, в которых результат имеет числовое выражение (вес, время и т.д.), как и спортивных игр на счет — диаметральная разница с нами, где в каждом классе все ученики по итогам семестра занимают места с первого по последнее, а в спорте поощряется дух соревновательности! Русские полагают, что для воспитания хороших граждан важно, чтобы никто не выделялся, поскольку главное свойство граждан — их полное исходное равенство для Империи; конкурентоспособность же важна для личного успеха в карьере, а он государству безразличен. Зато ему вовсе не безразлично то, чтобы ученик не сталкивался ни с одной безнаказанной несправедливостью — гражданин должен твердо знать, что жизнь — не джунгли. Поэтому в каждой школе есть оперчасть с оперуполномоченным из милиции, следящим не просто за порядком в нашем понимании, но и за отсутствием всякого рода «дедовщины» между школьниками. При малейшем подозрении на это, а также на распространение алкоголя, наркотиков и тому подобные противозаконные действия (а средства на видеонаблюдение и иное спецоборудование школьному оперу выделяются немалые), подозреваемые дети без всяких сантиментов подвергаются технодопросу. Выявленные виновные достаточно жестоко телесно наказываются (по закону в ряде случаев сразу, иногда после первого предупреждения), непременно на глазах всей школы. По этой причине выпускники русских школ, безусловно, отличаются серьезной законопослушностью, причем «зашитой» с детства на очень глубинном уровне. Это не просто страх, хотя и он тоже, а твердая уверенность в том, что ни одному обиженному государство не откажет в защите и ни один виновный не будет расхаживать как ни в чем не бывало, нагло ухмыляясь. Так что выражение «большой брат» (про государство) воспринимается в России абсолютно буквально и сугубо положительно.

3. Специальное и высшее образование

Российский подросток заканчивает школу в 15 лет, и этот возраст считается совершеннолетием — он или она получает паспорт и все гражданские права, в том числе право жениться, владеть любым имуществом, выступать в суде и избирать и быть избранным на земских выборах. На вопрос о том, не рано ли даются эти права, русские обычно замечают, что еще 300 лет назад (до акселерации, между прочим!) дворянские дети начинали военную службу именно в 15 лет. А у древних народов совершеннолетием вообще считалось просто наступление половой зрелости — что происходит в наши дни существенно раньше 15 лет. Конституция Российской Империи запрещает иметь для чего-либо иной возрастной ценз, нежели совершеннолетие, и поэтому даже продажа алкоголя и разрешенных наркотиков с 15 лет разрешена. (Впрочем, это не значит, что занять должность в структурах имперской власти можно в реальности с 15 лет — ведь для опричников необходимо вначале отслужить восемь лет до принесения обетов.)

Кандидаты в служилое сословие могут продолжить свое образование сразу — путем поступления в кадеты, а кандидаты в духовное сословие — путем поступления в семинарию или в монастырскую школу. А вот все остальные молодые люди, относящиеся по умолчанию к третьему сословию, могут продолжить свое образование не ранее чем через три года, каковое время они должны работать где и кем угодно. Русские не хотят, чтобы деловую, интеллектуальную, творческую и управленческую элиты государства составляли люди, до окончания университета или даже аспирантуры не видевшие реальной жизни. Им кажется диким, когда у нас человек становится врачом или юристом в возрасте под 30 лет, причем сразу не рядовым, и, таким образом, имеет хорошие шансы вообще никогда не примерить на себя жизнь обычного человека и соответственно эту жизнь нисколько себе не представлять. Логика такого законодательства та же, что и для школ: от элит государство тоже хочет в первую очередь того, чтобы они были правильными гражданами. Считается, что без опыта рядовой жизни это затруднительно (если это не заменено серьезным самоотречением, как у первого и второго сословий), поэтому обязательные три года работы не могут по закону быть проведены в фирмах и организациях, хозяевами или руководителями которых являются родители и родственники молодого человека или их друзья.

По истечении этих трех лет юноша или девушка могут поступать в любое училище, институт или университет. Училище дает специальное образование (примерно то же, что наш двух– или трехлетний колледж), а институт и университет — высшее. Насколько в отношении школы все унифицировано и монополизировано государством, настолько этих уровней образования государство практически не касается: и училища, и институты могут учреждаться кем угодно, в виде как коммерческих предприятий, так и бесприбыльных организаций, никаких лицензий для этого не требуется, и учить они могут чему угодно и как угодно. Империя считает эту сферу чисто рыночной и предоставляет рынку возможность ее регулировать. Соответственно обучение в училищах и в институтах платное, а если какое-то из этих учреждений считает целесообразным бесплатно отдавать часть мест наиболее одаренным абитуриентам, как это часто практикуется и у нас, это его личное дело — пусть отдает хоть все. Единственное жесткое правило, о котором я уже писал, — не принимать тех, кто не отработал положенные три года после школы. Ну и конечно, выполнять общие требования законодательства — не допускать к преподаванию гомосексуалистов, не допускать в лекциях и учебных пособиях высказываний, порочащих Российскую Империю, ее народ или религию, и т.п.

Единственным исключением, в плане участия государства в системе высшего образования, являются университеты. По закону этим и только этим словом должны называться государственные вузы, а иные называться так не могут — следовательно, все университеты по определению государственные, то есть имперские, они так и называются (Московский имперский университет, Петербургский имперский университет, Берлинский имперский университет и т.д.). Частные же или земские вузы называются институтами, и любой институт может иметь любую структуру факультетов и учебных программ, в том числе и университетского типа. Империя дифференцирует названия исключительно во избежание путаницы, а не для создания преференций. В большинстве университетов кроме естественнонаучных и гуманитарных есть педагогические, медицинские и ряд технических факультетов — поскольку эти сферы исключительно государственные (в технике это относится к ВПК, космическим отраслям и т.п.), соответственно государство само же и готовит для них кадры. Но есть и некоторое количество отдельных технических, медицинских и других специализированных университетов. Медицинские и педагогические училища часто также находятся при университетах. Обучение в университетах исключительно бесплатное, причем с предоставлением бесплатного общежития — но не только и не столько ради социальной справедливости, сколько для подъема уровня выпускников. Дело в том, что российская общественная мысль считает, что бесплатное высшее образование в сравнении с таким же платным отфильтровывает людей отчасти менее целеустремленных (в сравнении с теми, кто зарабатывает деньги на учебу сам), но более талантливых. А это считается более значимым, например, для науки или освоения космоса, для которых университеты в большой степени и готовят кадры (напоминаю, что эти сферы в России исключительно государственные). Излишняя целеустремленность вообще в российской жизни, особенно в той ее части, которая связана с государством, не очень приветствуется и традиционно считается граничащей с карьеризмом — это слово в Империи имеет отрицательный оттенок.

Престижность университетов поддерживается, помимо их относительной малочисленности, не только бесплатностью и, таким образом, более высоким интеллектуальным уровнем студентов, но и еще двумя вещами. Во-первых, государство не жалеет на них денег, и уровень технического оснащения и преподавательского состава там выше, чем в самом богатом институте. А во-вторых, на работу в государственную систему (в госсектор экономики, в государственные учреждения и органы управления, в науку) берут либо только выпускников университетов, либо они имеют абсолютный приоритет перед окончившими частные институты. На поступление в университеты стабильно высокий конкурс, и студенты отбираются из абитуриентов по результатам сдачи экзаменов — никакие сданные в школе экзамены или тесты, как это имеет место у нас, там не учитываются. Более того, поскольку закон не устанавливает подготовку к поступлению в вуз одной из целей школы, то университеты и институты имеют полное право устраивать экзамены по разделам, которые в школе вообще не проходились. Их можно изучать самостоятельно либо посещать виртуальные курсы, которые есть при любом университете и большинстве институтов. Можно ходить и на очные курсы, но они платные даже в университетах, плюс надо оплачивать общежитие или другое жилье.

Поскольку на экзаменах в университет, по сути, отбирается значительная часть элиты государства (кроме правящей, разумеется, — та только из опричников), контроль за ними очень жесткий; взятки в этой сфере (как и личные договоренности без денег — например, по родству) караются крайне жестко.

Для тех случаев, когда молодой человек много лет подряд не может поступить в имперский университет, хотя имеет вполне приличные знания и способности, но все же недостаточные для поступления из-за высокого конкурса, при том что данная профессия для него призвание и без нее ему не жизнь, предусмотрен специальный порядок — так называемый корпус гражданских добровольцев (КГД). Гражданин, вступивший в КГД, посылается на самые различные неквалифицированные или малоквалифицированные работы, где по тем или иным причинам не хватает людей — либо в силу опасности и физической тяжести, как, например, на астероидных рудниках, либо в силу нравственной тяжести, как, например, уход за терминально больными или что-то иное, связанное с человеческим горем. Отработавший в КГД три года получает право на многочисленные неденежные льготы от государства, в том числе поступить в любой университет вне конкурса, то есть получив на экзаменах не оценки, а зачет (при работе в КГД более трех лет льготы увеличиваются, но к поступлению в вуз это уже не относится). Таким образом, если абитуриент никак не может поступить на один и тот же факультет, он после провала может написать заявление о том, что он просит поставить по итогам его последней сдачи зачет или незачет. В первом случае он идет в КГД и по истечении трех лет поступает уже без экзаменов; или же он может сначала отработать в КГД, а потом сдавать вступительные экзамены, вернее, уже зачеты. Кстати, рассматривает это заявление и принимает по нему решение не университет, а комиссия при Агентстве высших школ. Вообще никакого намека на самоуправление университетов нет — это государственные учреждения, без всяких изъятий из этого статуса; если даже самый уважаемый ректор откажется выполнять предписание агентства или хотя бы публично заявит, что он с ним не согласен, он будет уволен еще до конца рабочего дня.

Учебные программы в университетах не особо отличаются от таковых в институтах для одной и той же специальности и примерно соответствуют нашим. Программы двух– и трехлетних училищ тоже примерно такие же, как в соответствующих наших колледжах. Единственно, что в российских вузах и училищах нет курсов по выбору студента — все курсы программы жестко фиксированы. Структура же образования несколько отличается от нашей — в первую очередь это касается понятий бакалавриата и магистрата. Если у нас первые четыре года высшего образования называются четырехлетним колледжем и дают степень бакалавра, а последующие два или три называются той или иной школой (медицинской, юридической и т.д.) и дают степень магистра, причем школа может быть в другом университете и даже несколько иного профиля, то в России такая система не прижилась. Здесь высшее образование одноуровневое, продолжается 5–6 лет и никакой степени не дает — просто все иное не считается высшим образованием. Если вы закончили несколько курсов, вы, конечно, можете указывать это в своем CV как незаконченное высшее образование, но никакого официального статуса это не имеет. Другое дело, что образование в России устроено еще более модульно, чем у нас; иными словами, если вы закончили сколько-то семестров в вузе или в училище, то вы имеете безусловное право уйти и через любое время продолжить обучение со следующего по номеру семестра — для этого не требуется ни поступать заново, ни предоставлять уважительную причину перерыва. Более того, вы можете написать заявление о желании продолжить обучение в другом вузе или училище или на другом факультете (разумеется, сходного профиля). В случае университета его будет рассматривать упомянутая комиссия при Агентстве высших школ, а в случае частных вузов или училищ — тот институт или училище, куда вы хотите перевестись. Закон содержит исчерпывающий перечень причин, по которым вам могут в этом отказать, поэтому такой перевод, как правило, происходит без проблем.

Такая законодательная позиция (у нас это тоже широко практикуется, но исключительно в рабочем порядке) вызвана тем, что в России считают неправильным, когда высшее образование можно получить только за раз, затратив на это 5–6 лет, и без возможности смены его ориентации — в такую колею почти невозможно вернуться, если выпал из нее по каким-то жизненным обстоятельствам (особенно это актуально для женщин, родивших детей). Как результат таких общественных представлений, в Империи 50% врачей и 60% учителей по факту сначала заканчивали соответствующее училище, потом сколько-то времени работали по специальности (медсестрой или медбратом в первом случае и учителем начальной школы — во втором) и лишь потом доучивались и переходили на должность, требующую уже высшего образования.

Помимо одноуровневости, есть и другие отличия. Так, если у нас университеты расположены, как правило, в малых городах или вообще на отшибе и студенты съезжаются туда со всей страны и живут в кампусах, то в России все университеты расположены в крупных городах, и обычно не менее половины их студентов местные, а из приезжих не менее четверти снимают квартиры. Имперское агентство высших школ сознательно старается не допустить появления кампусов и даже принимает меры по разнесению общежитий одного университета в разные места города. Российская власть хорошо изучила историю, европейскую и нашу, и считает кампусы потенциальным местом высоковероятного начала гражданских беспорядков — она этого не боится, но полагает, что незачем зря проливать молодую кровь. Поэтому же в договоре, который поступивший студент подписывает с университетом, любое его участие на университетской территории в политических акциях или вообще в любых общественных акциях, кроме одобренных ректоратом, является основанием для незамедлительного отчисления (хотя и не запрещено Уголовным кодексом Империи). Конституционный суд рассматривал этот договор в 2041 году на предмет соответствия Конституции и нашел его законным, как и вообще введение под страхом увольнения работодателем или его аналогом (в данном случае университетом) некоторых дополнительных, по сравнению с общим законодательством о правах граждан, ограничений. (По этому решению, например, работодатель может требовать от своих работников не публиковать свои фото в эротических журналах и сетевых изданиях, хотя вообще это и не запрещено.)

Что касается двух– и трехгодичных училищ, а также их более упрощенного варианта — полу– и одногодичных курсов, то это звено в России крайне широко распространено и по своему устройству от нашего не отличается.

Хотя на первый взгляд российская система специального и высшего образования достаточно сходна с нашей, имеющиеся различия приводят к системным общественным особенностям. Главная из них следующая. Поскольку российские молодые люди не могут поступить в институт или университет сразу после окончания школы и должны идти работать (сами-то они этому только рады — в этом возрасте очень приятно чувствовать себя взрослым), то непрерывность обучения пресекается. А через три года они уже имеют возможность осмотреться и подумать, да и влияние родителей на 18-летнего человека, уже три года как работающего и совершеннолетнего, далеко не столь сильно. В итоге многие из тех, кто при старой системе пошли бы не задумываясь из школы в институты и университеты, просто потому, что так принято, ныне не торопятся с этим; они либо приходят к выводу, что им высшее образование не нужно, либо идут туда позже, в 20–25 лет.

Как следствие, процент людей с высшим образованием в Российской Империи заметно ниже, чем 40 лет назад и чем у нас (со специальным — наоборот, несколько выше). Большую роль здесь сыграла и конституционная отмена призыва в армию, который был весьма сильной мотивацией для поступления в вуз у юношей (в силу наличия отсрочки для студентов). Эта ситуация вполне устраивает имперские власти — они вовсе не в восторге от той тенденции, которая имела место в России еще в 10-х годах (а у нас имеет и по сию пору), когда многие работодатели требовали наличие институтского диплома от кандидатов даже в официанты, не говоря уж о продавцах или турагентах. На индивидуальном уровне это их право, считают власти, но в масштабах страны в целом такой подход явно означает разбазаривание человеческих и материальных ресурсов (поскольку люди учатся тому, чем они не будут пользоваться) и, следовательно, должен быть неким косвенным образом дестимулирован. Российские власти не смущает, что это может стать фактором потери страной конкурентоспособности в сравнении с нами или другими странами — как я уже писал, их исследования однозначно показывают, в том числе на нашем материале, что в современном мире неиспользуемые знания у подавляющего большинства людей все равно не удерживаются. Следовательно, толк от высшего образования будет только у тех, кто занят на рабочих местах, реально его требующих, — остальные просто зря потратили свои деньги и время; а количество таких мест в России не меньше, чем у нас.

К тому же другие их исследования столь же четко показывают, что мобильность и «легкость на подъем» в плане смены профессии у людей со специальным образованием существенно выше, чем у людей с высшим. А возможность для людей относительно часто менять профессию, в соответствии с тенденциями на рынке труда, в России рассматривают как фактор и конкурентоспособности страны, и качества жизни граждан в плане самореализации — особенно сейчас, когда активная трудовая жизнь продолжается не менее чем до 85 лет. Исследования русских говорят о том, что у них в стране (а у нас тем более) для огромного количества работ, про которые все твердо уверены, что они невозможны без высшего образования, более чем достаточно образования специального — в первую очередь это касается самых разных корпоративных менеджеров. Таким образом, нашу всеобщую нацеленность на получение высшего образования они считают типичной ложной общественной целью, имеющей место отчасти из-за вышеупомянутой обязательности его на большом количестве работ, где оно реально не нужно, отчасти из-за несуразных доходов некоторых профессий (доходы наших врачей и юристов они считают безумными), а главное — из-за утери предпринимательского духа. Если хочешь разбогатеть, думают у них, открывай собственное дело и богатей, а не иди получать образование — жизнь сама научит, а необходимые специальные знания получишь по ходу дела.

Другая особенность российской системы образования также исходно связана с тем, что их молодые люди после 15 лет в обязательном порядке начинают работать (если вдруг работу не удается найти, ее гарантирует государство). Причем работают они не среди себе подобных, а среди людей всех возрастов, поскольку они совершеннолетние и, таким образом, не могут рассчитывать на особые нормы и условия труда, кроме как по медицинским показаниям. С другой стороны, та молодежь, которая все же идет в вузы, в не столь уж большой степени находится в среде своих сверстников — в силу вышеупомянутых причин возрастной состав российских студентов ныне гораздо более разнороден, чем ранее, когда подавляющая часть первокурсников была восемнадцатилетними. Это привело, уж не знаю сознательно или нет, к полному исчезновению молодежной субкультуры: если у нас уже целый век молодежь по-другому одевается, слушает другую музыку, имеет свой жаргон и обычаи и со времен хиппи и другое мировоззрение, чем зрелые люди, то в России после реформы образования это довольно быстро стало не так (хотя до того было точно так же). В Империи у молодежи имеет место сочетание ряда моментов: совершеннолетнего статуса, наличия собственных доходов, растворенности в среде разновозрастных взрослых и отсутствия сугубой среды сверстников, как это имеет место у нас в старших классах и колледжах. В сумме это приводит к тому, что все тамошние тинейджеры — это просто молодые взрослые. Соответственно их представления, язык и потребительские предпочтения ничем не отличаются от остального, более старшего по возрасту населения. Не знаю, хорошо это или плохо, но в России это сразу бросается в глаза. Названная особенность, впрочем, вполне ложится в общий вектор российской жизни — вектор сознательного и целенаправленного частичного регресса к более древним и традиционным общественным формам. Потому что в традиционных обществах совершеннолетняя молодежь никогда и нигде не была отдельной группой, отличающейся от других: в зависимости от пола она либо рожала, либо шла на охоту или войну.

4. Наука

Считается, что в период Второй Империи российская наука переживала свой звездный час. На самом деле это было безоговорочно так лишь для крупных общегосударственных проектов типа создания водородной бомбы или полетов в космос, а с поисковой наукой все было вовсе не столь гладко. Но эти проблемы показались воистину цветочками тогда, когда началось второе Смутное время с его всеобщим развалом, — наука оказалась в числе наиболее пострадавших сфер жизни, причем одной из наиболее трудно восстанавливаемых. В частности, почти все ученые из наиболее модных тогда областей науки эмигрировали на Запад. Как ни парадоксально это звучит, но самое скверное заключалось в том, что фундаментальная наука не развалилась окончательно к моменту возврата к приоритетному финансированию в конце первого десятилетия нашего века — потому что все хорошее от организации науки в СССР она утеряла (концентрацию ресурсов на ключевых направлениях и т.п.), а вот все плохое сохранила, в том числе отжившие формы, саботирующие любые изменения. Наверное, проще было бы создавать ее с нуля. В результате до коренной реформы науки, как и в случае школьного образования, у Владимира Восстановителя и его правительства не дошли руки. Правда, и здесь тоже произошел перелом в зарплатах, в результате чего «отток мозгов» почти прекратился и, наоборот, постепенно пошел процесс возвращения в страну ранее эмигрировавших.

А вот Гавриил Великий уже решил заняться проблемой всерьез и для начала задался вопросом: почему в крайне несвободной атмосфере эпохи Иосифа Великого, особенно в так называемых шарашках (лабораториях, устроенных в тюрьмах и лагерях для работы ученых, отбывающих срок, чаще всего полученный ни за что), наука двигалась вперед семимильными шагами? Это действительно было так, кроме как в ряде научных областей, зачем-то запрещенных Иосифом, но это уже другая история. Но ведь считается, что для научного творчества вроде бы нужна свобода? Отталкиваясь от этого парадокса, Гавриил посмотрел дальше: уже после смерти Иосифа, когда в обществе стало посвободнее, по крайней мере исчез всеобщий страх, основная часть естественно-научных достижений приходилась на так называемую закрытую (в смысле секретную) часть науки. Анализ показал, что причины такого положения вещей явно не сводились к лучшему обеспечению ресурсами. Более того, львиная доля этих достижений пришлась на так называемые закрытые города, а в несекретной части науки — на их аналоги, так называемые академгородки. Даже в затрагивающем эту тему культовом русском романе второй половины XX века — «Понедельник начинается в субботу», — где квинтэссенциально были выражены представления общества об идеальной (на самом деле даже идеализируемой) науке, действие происходит в вымышленном городишке, по сути являющемся академгородком, а практически все сотрудники вымышленного института живут в общежитии на его же территории. То есть получается, что и в послесталинское время наиболее успешной наука была там, где свободы было меньше всего!

Обдумав это, Гавриил пришел к неожиданному выводу: главным фактором, усиливавшим научное творчество во всех указанных случаях, была именно несвобода. Он понял, что для ученого свобода нужна внутренняя, интеллектуальная, свобода путей научного поиска, а вовсе не свобода выбора места жительства или занятий для проведения свободного времени. В своей «внешней» несвободе, от шарашки до закрытого городка, ученый был в той или иной степени оторван от обычного окружающего мира с его соблазнами, заботами и суетой и поставлен в ситуацию, когда ему практически нечего было делать, кроме как заниматься наукой (причем не только в работе, но и в мыслях), и не в чем самовыражаться, кроме как в науке. Именно в этом было дело, а не в мотивации — мотивация в «открытой» науке Красной Империи была, по существу, той же, что и в закрытой. Интеллектуальной же свободы, как ни странно, у ученого в «шарашке» или в секретном институте было больше, а не меньше, чем у его коллег в институте обычном, потому что им руководили офицеры спецслужб или военные, а не другие ученые. Они могли требовать быстрее дать результат, но не выбрать тот или иной научный путь. Эффективность секретных институтов стала падать именно тогда, когда учеными в них реально стали руководить другие ученые, а не офицеры.

Поняв, что надо делать, Гавриил создал ряд закрытых научных городков, в которые предложил ехать работать ученым на следующих условиях: они соглашались в течение стандартного трех– или пятилетнего контракта не только жить в этом городке в общежитиях, но и не заводить семью (все это, разумеется, сугубо добровольно). Естественно, взамен ученые, отработавшие весь контракт, особенно пятилетний, получали очень большое поощрение, и моральное и материальное, и весьма существенные карьерные преимущества в дальнейшей работе. Разумеется, при условии научного успеха — но немало обещалось и в случае успеха ограниченного. Рабочей ячейкой в этих городках был не институт, а небольшая группа, в том числе зачастую один ученый с лаборантом или техником, реже лаборатория. Начальствовали над ними чиновники или офицеры. Что же касается защиты от жуликов, которые не могли не появиться там, где заказчик не профессионал, российские власти не особо переживали. Все-таки основные мотивации ученого моральные, поскольку очень большого заработка ему все равно не светит, а это ставит определенный естественный заслон жульничеству. Кроме того, отсутствие непосредственного научного руководства вовсе не означало отсутствие научного сообщества в целом, в любом случае прямо или косвенно оценивающего любые научные результаты. Создать такую систему оказалось возможным достаточно быстро, поскольку многие такие научные городки, и открытые и закрытые, все еще функционировали со времен Второй Империи, хотя и влачили жалкое существование.

Результаты эксперимента оказались весьма впечатляющими, но один оказал особое влияние на мировую историю — именно в таком городке и был разработан стратегический щит, позволивший России выиграть Двенадцатидневную войну у США и стать мировой империей. Такие городки (с начала 2000-х они официально называются «наукограды») весьма широко распространены и ныне — в них расположено более 60% финансируемой государством науки. Правда, режим работы там сильно смягчился — никто теперь не ограничивает ученым передвижение или создание семьи, потому что ныне эти цели достигаются самой атмосферой в них, уже сложившейся и самоподдерживающейся.

Дальнейшая реформа науки, проведенная в течение 20-х годов, была в большой степени основана на развитии тех же идей. Главная из них состояла в следующем: фундаментальной поисковой науке противопоказана формализованная иерархия структурных единиц и, как следствие, самих ученых. Не должно быть Академии наук во главе с президентом, которой подчиняется институт во главе с академиком, которому подчиняется отдел во главе с членкором, которому подчиняется сектор во главе с доктором наук, которому подчиняются кандидаты наук, имеющие на побегушках неостепененных научных сотрудников. По крайней мере такая структура не должна быть главной. Она стала доминирующей тогда, когда под наукой, во всяком случае под важнейшей ее частью, понимали создание новых типов оружия или решение очередной комплексной космической задачи. Иными словами, когда есть спущенная сверху внятная цель — даже если сразу и не вполне понятно, как ее достигнуть, — такая структура весьма эффективна. Так создавался в середине ХХ века ракетно-ядерный меч России, и время таких проектов отнюдь не прошло, даже в гражданских сферах — например, именно так в 20–30-х годах нашего века разрабатывались магистральные планетолеты с ядерным приводом. Но фундаментальные научные прорывы происходят не там, где их ожидают, и запланировать их сверху невозможно. Для них нужна не отлаженная научная машина, способная разбиться в лепешку, но решить поставленную задачу, не жалея ресурсов. Для них нужен только талант, способный сформулировать такую задачу, не видимую другим, которая создает новую область науки. На поверку сплошь и рядом оказывается, что в силу нетривиальности подобной задачи никаких особых ресурсов для ее решения и практического воплощения и не нужно. Именно так был создан научный фундамент российского стратегического щита — хотя материалы по этому вопросу до сих пор засекречены, но судя по опубликованным мемуарам, в его основе лежит какая-то столь необычная концепция, что, когда она была экспериментально подтверждена, на создание действующей установки не потребовалось ни длительного времени, ни больших материальных затрат.

Таким образом, стало понятно, что в стране должны параллельно сосуществовать два типа фундаментальной науки (пока я говорю исключительно о науках естественных) с совершенно различными принципами организации. С середины 20-х годов так и было сделано. Первый тип воплотился в имперских научных центрах, организуемых под крупные научные задачи, создающие, как правило, множество новых разделов науки и техники. Если новый центр создается для решения конкретной проблемы, которая в основе пусть и фундаментальная, но подразумевает определенный результат, как в свое время создание атомной и водородной бомбы, то предполагается, что в какой-то момент после его успешного получения центр займется каким-нибудь совершенно новым проектом. Центр также может создаваться под группу научных проблем, объединенных не общей целью, а общим инструментарием исследований, — так происходит, когда этот инструментарий крайне дорог, как, например, в темпоральных исследованиях. В этих случаях для существования центра нет четкого проекта, а просто очерчена область той науки, в рамках которой ведутся исследования.

Во всех таких центрах существует достаточно выраженное разделение труда, авторские коллективы часто весьма большие, есть четкая градация от рядовых научных сотрудников до руководителей разного ранга — словом, они построены по традиционному иерархическому принципу. В общем и целом они мало отличаются от аналогичных наших центров по принципам организации: Имперский научный центр фундаментальной энергетики имени Курчатова — это, по сути, та же федеральная Лос-Аламосская энергетическая лаборатория, а Имперский центр полей и частиц в Дубне — тот же федеральный Субъядерный центр в Хьюстоне.

Такие центры со времен первой ядерной программы были одной из двух форм организации фундаментальной науки и во Второй Империи, и в Российской Федерации — второй формой были так называемые академические институты. Однако проблема заключалась в том, что устроены они были принципиально так же, хотя цели имели совершенно иные. Академические институты создавались для свободного научного поиска, а устроены были так же иерархически. Причем если в выборе научной тематики влияние академии на институт и института на отдел или лабораторию было не очень сильным (хотя все равно было, и для этого существовали все необходимые рычаги), то влияние отдела или лаборатории на отдельных научных сотрудников и их группы было абсолютным. Притом никакой вразумительной апологии такой ситуации не существовало: решаемые задачи выбирались учеными самостоятельно и потому никак не могли считаться общегосударственными. Сверхдорогой и сверхсложной исследовательской техники, диктующей финансовую и научную необходимость кооперации, в большинстве исследований не использовалось (да что там — иерархическая структура существовала даже для теоретиков, которым, кроме зарплаты, вообще ничего не надо!). А тезис о большей вероятности прорывных идей у немолодого маститого ученого, в сравнении с молодым и амбициозным, не находил подтверждения в практическом опыте.

Но совсем уж пародийной была организация академической науки в целом: все ее институты принадлежали и подчинялись Академии наук (либо двум так называемым малым академиям — медицинских наук и сельскохозяйственных наук), которая имела все атрибуты и права министерства, в том числе существовала исключительно на средства государственного бюджета. Но при этом ее руководители (как и вообще члены) вовсе не назначались государством, и она сама вместе со всеми институтами формально вообще не являлась государственной! Всем ее имуществом (созданным или приобретенным не на свои, разумеется, а стопроцентно на госбюджетные средства) распоряжалось собственное агентство имуществ, а не федеральное министерство (позже агентство) имуществ государственных. Помимо злоупотреблений, сами можете догадаться какого масштаба, от этого ничего нельзя было ожидать. Эта мимикрия академии, точнее академий, под государственное отраслевое министерство принимала подчас анекдотические формы: например, считалось, по крайней мере формально, что одним разделом науки должен заниматься только один институт, как одной отраслью хозяйства в министерстве — один главк. Поэтому при создании нового института приходилось ломать голову, чтобы его тематическое название не совпадало ни с одним из существующих, придумывая для этого порой нечто маловразумительное. Так, когда от возглавляемого лауреатом Нобелевской премии Физического института Академии наук в Москве отпочковался самостоятельный институт под руководством его же коллеги по Нобелевской премии, то его пришлось назвать Институтом общей физики Академии наук (довольно бессмысленное словосочетание). Как будто нельзя иметь в огромной стране два или хоть двадцать два физических института, названия которых уточнялись бы их местонахождением или по дополнительным собственным именем!

Эта ситуация привела к вполне предсказуемому результату — если в научных центрах, где в подобной организации существовал какой-то смысл, наука была более-менее на уровне и кадры как-то сохранялись даже и в 90-е годы, то в академических институтах в основном (были, конечно, исключения) и наука топталась на периферийных позициях в сравнении с мировой, и после краха СССР все мало-мальски чего-то стоящие кадры эмигрировали. В частности, именно это обстоятельство предопределило весьма сильное отставание в России биологических наук, а вовсе не запрет генетики в течение четырех лет при Сталине — ведь тогда же была запрещена и кибернетика, а между тем российские программисты и по сию пору считаются лучшими в мире. Просто у биологических наук нет потребности в особо сложной технике, и научный поиск здесь поэтому сугубо индивидуален — в этом случае негде проявиться преимуществам крупных научных центров.

Замкнутый круг получался и с финансированием — руководство Академии наук говорило, что результатов нет из-за недостаточного финансирования, а чиновники им на это отвечали, что зачем давать финансирование, если все равно нет результатов. Последнее оказалось ближе к истине — когда к концу первого десятилетия нашего века в результате увеличения зарплат и финансирования многие эмигранты вернулись в страну, наука в России почти сразу вернулась на уровень позднего СССР, но не выше — здесь уже явно сказывались дефекты системы организации. В 10-е годы, когда явственно запахло предстоящей мировой войной, стало понятно, что систему академических институтов в сложившемся виде терпеть нельзя.

На смену ей, параллельно имперским научным центрам, пришло Имперское Общество Фундаментальных Исследований (ИОФИ). В его структуре также были научно-исследовательские институты, но на этом его сходство с почившей в качестве органа управления Академией наук и заканчивалось.

Институт в системе ИОФИ не является отдельным учреждением — он лишь здание с некоторым набором общей инфраструктуры. У него нет научных планов, отчетности и даже собственного имени — он обозначается как «институт такого-то профиля, находящийся там-то», если надо — с номером или именем (например, «институт генетического профиля ИОФИ ?2 в Пущино»). Структурной же единицей ИОФИ является ученый-исследователь, принимаемый на работу непосредственно в этот или иной институт; сам институт не является нанимателем (работодателем). В нем обычно работает 200–500 исследователей, причем исследователь сам определяет, в каком институте он будет работать, и может в любой момент без объяснения причин сменить его на другой — единственным мотивом отказа может быть физическое отсутствие там места.

Наем ученого-исследователя является пожизненным — он может быть уволен лишь в случае нарушения им контракта (в основном это касается маловероятной ситуации, когда удастся доказать, что он в течение трех лет вообще не работал). В других случаях, как если он, например, поступит на работу куда-то еще или откроет свой бизнес (совмещение статуса исследователя с получением иного дохода не допускается), его контракт будет лишь приостановлен до исчезновения мешающих обстоятельств, как и в случае лишения свободы или добровольного заявления.

Исследователь занимается чем хочет — нет ни отчетов (кроме добровольных), ни аттестаций, ни обязательств; считается, что ученый работает лишь за любопытство и славу, и не надо в это вмешиваться. ИОФИ закупает научное оборудование и распределяет его по институтам сходного профиля, и им может пользоваться любой исследователь (для дорогого оборудования даже из другого института). В случае большой загруженности оборудования в порядке самоорганизации появляется очередь; следит за порядком в этом и решает конфликтные ситуации управляющее предприятие (см. далее), при этом фактор относительной научной значимости работы того или иного исследователя не учитывается.

Исследователь получает 30 тысяч рублей в год, то есть около 120 тысяч долларов, но из них он оплачивает свои командировки, необходимое ему лично оборудование, всякого рода расходные материалы для экспериментов, научные и информационные услуги и наем технических помощников (сверх имеющегося в институтах для общего пользования). Считается, что 1400 рублей в месяц из них — собственно зарплата, но можно оставлять себе хоть все — неизрасходованный остаток считается собственностью исследователя. На практике последний оставляет себе, как правило, не более чем 1000–1300 рублей в месяц, а иногда и меньше. Исследователи могут кооперироваться деньгами, например нанять лаборанта или техника на несколько человек — это широко распространено; но происходит это исключительно в порядке самоорганизации. Так же происходит публикация результатов — публикуйся в Сети (в России, как и у нас, научных изданий в бумажном виде не осталось) где хочешь, хоть на индивидуальном сайте, хоть в сетевом издании, хоть организуй вместе с группой единомышленников новое сетевое издание — но опять же в инициативном порядке.

Управляются несколько институтов одним управляющим предприятием — таким образом, у института нет даже директора. Эти предприятия в основном частные, хотя есть и несколько государственных — ИОФИ платит им одинаково, пропорционально численности исследователей. Нет в институтах и ученых советов, хотя опять же, если все или часть исследователей какого-то института или группы институтов решат его создать в инициативном порядке, это их дело. Но никакой власти над остальными иметь он не будет.

Диссертаций исследователи не защищают — ученая степень в России всего одна, так и называющаяся «ученый» (через дефис указывается наука, например ученый-физик — эта степень тождественна нашей степени доктора философии), и исследователем можно стать, только уже имея ее. Степень получается либо в аспирантуре, и в этом случае она публично защищается; либо же соискателем является научный сотрудник (чаще всего из имперского научного центра, прикладного института или вуза) или вообще любитель, уже опубликовавший ряд статей, — в этом случае автореферат раздается членам специализированного ученого совета, и они принимают решение заочно, без процедуры защиты. Высшей аттестационной комиссии, как раньше, или другого государственного органа, утверждающего присвоение степени, нет — решение специализированного ученого совета является окончательным, а статус такого совета дается Имперским агентством науки. Впрочем, отказ в присуждении степени можно обжаловать в агентстве или в суде — но только в том случае, если вы готовы доказать явную к вам персональную предвзятость. То есть собственно научную ценность агентство и суд не рассматривают. Кстати, при отказе никто не мешает вам идти с той же диссертацией в другой совет.

Званий доцента и профессора в России больше нет (не путать с должностью профессора в вузах!), а членкоры и академики есть, но их статус вовсе не тот, что раньше. Так происходит потому, что есть разные академии, и для Империи они абсолютно одинаковы — самодеятельные общественные организации, и особых среди них нет. Наиболее крупные естественно-научные академии, жестко конкурирующие между собой, — Российская академия наук, Имперская академия наук и Российская академия естественных наук, но существует еще масса более мелких и специализированных. Так что стать членом академии не так уж сложно, но это ничего не дает со стороны государства ни в моральном, ни в материальном плане.

Исследователь может устроиться преподавать в вузе, обычно в университете, — это единственная работа, которую разрешается совмещать с его статусом. Но тогда он получает полставки исследователя, то есть на 8400 рублей в год меньше, — это примерно равно тому, что платит полставочникам университет, так что особенным карьерным взлетом это тоже не считается.

Таким образом, важно не то, много или мало получает исследователь, а то, что с момента прихода в ИОФИ и до конца трудовой деятельности ни его формальный статус, ни зарплата не меняются; в частности, с начала и до конца он не руководит никем из других ученых, но никто не руководит и им. Единственным стимулом, как и вообще единственным мотивом идти в исследователи, является научное честолюбие, то есть желание прославиться научными открытиями. Можно назвать это любопытством и тягой к познанию — но это будет то же самое, потому что сами по себе познания можно получить и из чужих работ, а если вам хочется вместо этого непременно узнать нечто самому и непременно первым, то это и есть честолюбие. Имперское руководство считает такую мотивацию единственно нормальной и правильной и в соответствии с общей своей философией и создало ИОФИ для того, чтобы эта мотивация могла реализовываться, не будучи замутненной ничем другим (так же, как мотивация в виде службы и чести у сословия опричников).

Естественно, само научное сообщество (а оно в ИОФИ в силу всего вышеописанного состоит почти исключительно из фанатиков науки) определяет, какие работы основополагающие, а какие вторичные и соответственно кто является наиболее крупными учеными. Но это полностью самодеятельно, и ни процесс этого, ни результат никак не формализованы — великий ученый тот, кого считает таковым большинство сообщества, а не тот, кто имеет на это какого-нибудь рода документ от государства. Нельзя сказать, что этот статус является чисто номинальным — с научными лидерами и вообще особо успешными учеными очень многие желают вступить в кооперацию, в том числе под его руководством. Это аналогично тому, как к преуспевшему бизнесмену обычно приходит много предложений от инвесторов взять в дело их деньги, причем делать с ними то, что он считает нужным, хотя никакого мандата, удостоверяющего, что он хороший бизнесмен, у него нет.

Вообще отдельные исследователи постоянно вступают в самые разные кооперации друг с другом — помимо естественных при любой форме организации науки причин (в первую очередь сложения знаний и творческих возможностей) ими движет еще и желательность объединения ресурсов, то есть тех денег из их 30 тысяч рублей в год, которые выдаются сверх собственно зарплаты на проведение дорогостоящих экспериментов. В подобной кооперации участвуют и теоретики, поскольку они заинтересованы в экспериментальной проверке своих гипотез. Но это всегда кооперация равных — а что касается коопераций с хорошим ученым (считающимся таковым общепризнанно или же исключительно по мнению желающего скооперироваться), то зачастую это прямое предложение добровольного подчинения. Причина последнего может быть и в том, что, работая с талантом, добьешься большего, чем в одиночку, и просто в том, что не все даже весьма способные люди по своей природе интеллектуальные лидеры.

Имея много исследователей, желающих работать с ним и под ним, талантливый ученый, таким образом, получает, по сути, группу добровольных подчиненных (помимо прочего обладающих материальными ресурсами), то есть сильно расширенные возможности и в экспериментальной реализации своих идей, и в их генерации. Причем чаще всего эти группы не съезжаются физически в один институт, хотя бывает и такое, а координацию своей работы и вообще общение ведут через Сеть. Так возникают и научные школы, и общества по присуждению премий (как правило, безденежных — что не мешает многим из них быть весьма престижными), и сетевые научные журналы с определенной научной линией. Так что де-факто в научном сообществе ИОФИ виртуально существуют и академики, и лауреаты, и лаборатории, и институты, и семинары, и ученые советы. Но появляются они безо всякого административного или финансового вмешательства государства или иных вненаучных центров влияния, не имеют рычагов давления на не входящих в них и существуют без какого-либо мандата, исключительно пока их члены считают их существование целесообразным. Поэтому трудно представить себе, чтобы в ИОФИ имел место бич нашей науки, как и бывшей российской, — приписывание себе руководящими учеными результатов, полученных их подчиненными: в добровольных кооперациях такого просто не может быть. А это действительно бич, и не только и не столько потому, что радикально смещает мотивации у ученых — со стремления сделать великие открытия на стремление стать начальником. Главное — это делает невозможным определить кому бы то ни было, в том числе госорганам, кто же из ученых чего стоит «по гамбургскому счету».

Смысл всей изложенной выше системы в том, что в фундаментальной науке никто не может оказать никакого влияния на выбор ученым-исследователем направления научного поиска, рабочих гипотез и путей реализации — ни государство (оно добровольно дистанцировалось от этого), ни другие ученые. Считается, что это было бы контрпродуктивно, потому что отсекало бы то, что большинству кажется глупым, но исключительно в силу их слепоты. А опасаться недостаточной мотивации ученых при отсутствии контроля Империя считает смешным — в ученые, которые богатыми в любом случае не станут, идут только те, кто и не нуждается во внешней мотивации. Эту полную, на наш взгляд, анархию Империя считает гораздо более продуктивной для поисковой науки, чем структурирование со стороны государства — как мы увидим далее, это относится не только к науке, но и ко всем другим творческим областям. Это весьма нетривиально для некоммерческих сфер (для коммерческих везде только так и происходит); но русские, как мы видели в главе «Сословная структура», полностью доверяют сословным самоструктурированию и самоконтролю — а ученые хоть и не являются сословием, но субсословием являются точно.

Если судить по результатам, то приходится признать, что российская система науки работает, и если в биологических областях Россия все же еще отстает от нас (от нас — потому что научный отрыв наших двух стран от остальных достаточно велик), хотя и незначительно, то в физических науках она явный мировой лидер.

Помимо имперских научных центров и ИОФИ фундаментальная наука делается в вузах, в основном в университетах, и здесь ее организация ничем принципиально не отличается от нашей.

Есть еще полуфундаментальные-полуприкладные центры и институты ВПК, но они не отличаются от имперских научных центров ни принципами организации, ни чем-то еще, кроме военной и смежной тематики.

Есть, наконец, прикладная наука, которая в России в меньшей степени, чем у нас, сосредоточена в частных корпоративных структурах и в большей степени — в государственных. То есть там инвестиционную деятельность по практическому воплощению научных разработок, включая и инженерную ее часть (в России это называется «внедрение»), как и у нас, ведут департаменты развития крупных корпораций (для себя) или так называемые внедренческие фирмы (для клиентов). Но сами разработки в довольно существенной части делаются не там, а в государственном секторе. Это в основном сосредоточено в ВПК, в разнообразных прикладных институтах и КБ, а в части наук о жизни — в институтах Агентства здравоохранения и Агентства по сельскому хозяйству и продовольствию (там занимаются и фундаментальными исследованиями тоже).

Что касается гуманитарно-общественных наук, которым в России с ее социальными новациями уделяют первостепенное внимание, то там есть полный аналог ИОФИ — РОГН (Российское Общество Гуманитарных Наук). Научный сотрудник РОГН называется не ученый-исследователь, а философ-исследователь; диссертация на получение степени философа, необходимая для поступления туда, имеет более высокие требования, которые примерно соответствуют нашей степени доктора наук (иначе говоря — промежуточные между бывшими российскими степенями кандидата и доктора). Его оклад составляет не 30, а 24 тысячи рублей в год, в силу отсутствия трат на эксперименты (из них личной зарплатой исследователя считаются те же 1400 рублей в месяц), — но многое необходимое для их работы представляется институтами РОГН бесплатно (всякого рода информационные услуги, службы общественных опросов и т.п.).

Общественная наука есть и в вузах, а вот имперских центров в этой сфере нет — под регулярно возникающие исследовательские и экспертные задачи создаются временные виртуальные научные коллективы из философов-исследователей (за работу в них следует доплата). Кроме того, их часто просят временно участвовать в законотворческих и нормотворческих группах, в экспертных советах всех уровней имперской власти, в работе высших инстанций судов — все это им разрешено к совмещению в отличие от исследователей в естественных науках. Нередко их вообще приглашают на работу в правительственные структуры, с прерыванием на это время их контракта. Вообще философы-исследователи, как и гуманитарные ученые из вузов, в большой степени являются в Империи частью государственной элиты.

Глава 11. Культура
1. Сеть

Как я уже писал в разделе «Автономность», Сеть в России имеет другие протоколы, чем во всем остальном мире. Поэтому если в Поднебесной до недавнего времени в целях цензуры существовали фильтры, закрывающие для пользователей ряд иностранных сайтов, то в Империи этого даже и не надо — бесплатно выйти в мировую Сеть невозможно технически. Интерфейсные порталы существуют и общедоступны, но цена за выход из Рунета в Интернет включает большой акциз и потому весьма высока (около четырех рублей в час, то есть 16 долларов, либо при скачивании 200 рублей за гигабайт, но не менее 20 рублей), так что фактически российская Сеть замкнутая.

Не следует, однако, думать, что это создает у российских пользователей чувство клаустрофобии: все-таки в Империи живет около миллиарда человек. Иными словами, пользователей и соответственно ресурсов там примерно столько же, сколько было в начале века у всего мирового Интернета. Кроме того, для тех сфер профессиональной деятельности, где действительно необходимо регулярное ознакомление с тем, что происходит за рубежом (научные издания для ученых, такие же издания для деятелей искусства, аудио– и видеофайлы для музыкантов и киношников), соответствующие имперские агентства — по науке, искусству и другие — перекачивают такую информацию на свои сайты, где она находится в бесплатном доступе.

Российский сетевой протокол не дает технической возможности для полной анонимности, как у нас, — когда часто вообще нельзя вычислить изначальное происхождение вывешенной информации. У них каждый переход информации с узла на узел оставляет трейсер с обратным адресом; это позволяет, правда, определить лишь терминал, с которого была отправлена информация, а не личность человека, произнесшего слово «отправить». Но так же обстоит дело и с телефоном, и с другими средствам связи, однако для спецслужб в случае необходимости это уже достаточная зацепка. Впрочем, этот трейсер по закону нельзя вскрывать без санкции Имперского управления безопасности или прокурора либо решения суда, а отслеживать по трейсеру источник информации частным образом — серьезное уголовное преступление.

В остальном протокол дает пользователям Рунета те же возможности, что и наша Сеть (кроме выхода в Интернет), включая вирту, поэтому, работая в России в Сети, не сразу и поймешь, что это другая Сеть, кроме как по языку команд. Архитектура Сети тоже особо не отличается, открытие новых сайтов (или блогов в существующих) столь же просто — и технически, и юридически, — как у нас, то есть, попросту говоря, для этого не надо никаких разрешений или денег (если только вы не планируете создать сайт с дорогими «излишествами»).

Цензуры в российской Сети нет, установка ограничивающих доступ фильтров категорически запрещена — хоть властями, хоть провайдерами или кем-либо другим; это является уголовным преступлением. Но нет и ситуации, которая существовала в России в начале века, а у нас в большой степени существует и поныне: когда Сеть является своего рода «черной дырой» законодательства, в которой вообще не существует никаких государственных запретов и регулирования. У нас законодательство пошло по пути признания части сетевых ресурсов средствами массовой информации и распространения на них соответствующих норм. В России же было введено более широкое понятие публичности (включающее в том числе и СМИ), и имперским Законом «О публичности» были сформулированы четкие критерии того, какие ресурсы Сети публичны, а какие нет. К публичным сайтам Сети относятся все те запреты и ограничения, которые существуют для любых публичных проявлений, от речей на площади или висящих на трассе рекламных щитов до радио или журналов — российский закон не делает различий между ними. Напротив, для непубличных сайтов, как и для электронной почты либо голосового или видеообщения, не существует никаких ограничений — они считаются аналогом очной беседы со знакомыми. То есть ограничен законом тот, кто использует Сеть для трибуны, и не ограничен тот, кто использует ее для частного общения. Это различие имеет весьма глубинную природу — Конституция Российской Империи не декларирует свободы общественной жизни (поэтому там не провозглашается, в частности, свобода печати и шествий), но декларирует свободу жизни частной — поэтому, например, свобода слова и собраний (непубличных) там прямо зафиксирована.

Для того чтобы ваш ресурс любого типа — односторонний сайт, форум, вирту-клуб, торгово-коммерческая площадка и т.д. — считался непубличным, он по закону должен удовлетворять следующим условиям: а) на него не должно быть гиперссылок на других ресурсах, кроме как на тех, которые сами непубличны; б) его не должны видеть поисковые системы, кроме тех, которые сами непубличны; в) он не должен рекламироваться, как это понимается Законом «О рекламе»; г) вход должен быть возможным только для зарегистрированных членов; д) зарегистрироваться в качестве такового должно быть возможным только в реале вне Сети, но никак не на самом сайте. Если ваш ресурс удовлетворяет этим условиям, то вы можете размещать на нем что угодно, не запрещенное законом вообще, но запрещенное к публичному распространению. Это относится даже к порнографии (в том числе гомосексуальной и педофильной), описанию опыта использования запрещенных наркотиков, националистическим и шовинистическим материалам, оскорбительным в адрес России и русского народа высказываниям, антирелигиозным и атеистическим призывам и т.п. Логика законодательства Империи в том, что раз это не запрещено обсуждать со знакомыми дома на кухне, то нет оснований запрещать делать это и на непубличном сайте. Отсутствие запрета, однако, не распространяется на уголовщину — если ваш ресурс используется в шпионской или террористической деятельности или в подготовке иных преступлений, то вы будете рассматриваться как соучастник преступления, а уж степень конкретного участия и соответственно виновности будет определять имперский суд.

Непубличные сайты находятся вне какого-либо интереса имперской власти, как и вообще любые аспекты частной жизни граждан, потому она не делает попыток ни ограничить их развитие, ни, наоборот, стимулировать его. Иное дело публичные ресурсы — их государство рассматривает как главный инструмент народной демократии (в их понимании) и потому всячески поощряет те из них, которые можно назвать общественно-политическими. К таковым относятся любые дискуссионные площадки в Сети общественной тематики как общего плана, так и специализирующиеся на определенных проблемах, а также сайты-трибуны для вывешивания всякого рода самодеятельных предложений и манифестов и их обсуждения.

Правительство в целом и все имперские канцелярии, управления, службы и агентства имеют в Сети не только официальные сайты, но и официальные дискуссионные площадки. Там размещаются проекты нормативных документов и ведется активное их обсуждение со всеми желающими, причем двустороннее — с теми, кто вывесил предложения или критику, ведется диалог (не со всеми, разумеется, а с интересными и конструктивными). Инициатором такого порядка была имперская власть, но поскольку он весьма «прижился» в России, то его переняла и земская власть — в частности, теперь любые законопроекты Думы обсуждаются таким образом. При этом органы государственного управления не ограничиваются своими сайтами для изучения и обсуждения предложений — в каждом из них есть достаточно большие отделы для мониторинга всей Сети по предмету их ведения и для общения с авторами интересных по той или иной причине материалов. Очень часто таковые авторы получают предложения стать экспертом госоргана, а то и прямо перейти на госслужбу, причем уровень предложения прямо зависит от уровня заинтересовавшего материала. Так что размещение общественно-политических материалов с анализом или предложениями, как и участие в соответствующих сетевых дискуссиях, есть важный социально-карьерный лифт в России.

Но вся эта активность меркнет перед тем, что начинается, когда император объявляет общенациональную дискуссию по тому или иному вопросу, достаточно общему для всенародного обсуждения. В этом году, например, идет дискуссия о том, разрешать ли изменение людей (по их желанию, разумеется) с помощью новейших биомедицинских технологий — то есть разрешать людям приобретать особую физическую силу или выносливость, или способность долго находиться без воздуха, или устойчивость к экстремальным температурам и т.п. А предыдущая дискуссия, проходившая два года назад, была посвящена вопросу, стоит ли увеличивать возраст выхода на пенсию с одновременным увеличением ее размера. По сложившейся традиции на такие дискуссии отводится один год, в конце которого имперская власть обнародует их статистические результаты (которые любой желающий может проверить в Сети сам, если не жалко времени), и решение, как правило, принимается в соответствии с ними.

Конечно, результат подобных дискуссий — не закон, власть может проигнорировать все предложения и поступить ровно противоположным образом по сравнению с выкристаллизовавшимся во время дискуссии мнением. Но с другой стороны, если по какому-то вопросу власть не интересуется голосом народа, то она просто не будет объявлять дискуссию (нравиться населению власть в самодержавной Империи не стремится). Таким образом, получается парадоксальная ситуация: у нас власть вынуждена изображать интерес и внимание к мнению народа (иначе ее не переизберут) и для этого участвовать в общенациональных обсуждениях важных вопросов, но только для виду, и поэтому старается всеми неявными способами отбиться от любых предложений со стороны. А в России власть делать это не вынуждена, поэтому если уж дискуссия по какому-то вопросу объявляется, то только для того, чтобы к ней прислушаться, и вы можете быть уверены, что вас с вашим мнением не будут, по русскому выражению, «отфутболивать», как надоедливую муху. Но все в мире имеет цену — и платите вы за внимание властей к вашему мнению по одним вопросам тем, что по другим вопросам ваше мнение никто и не спрашивает, даже для виду.

Вообще российская власть придает крайне важное значение возможности виртуального контакта власти с гражданами; каждый гражданин имеет право быть услышанным — хоть с жалобой, хоть с предложением — это прямо записано в Конституции. Причем из разговоров со многими опричниками, в том числе высокопоставленными, я четко понял, что эта запись сделана не для проформы, а отражает их глубинное убеждение, даже императив: решать будем мы по своему разумению, а не вы, но ровно поэтому мы должны всех вас перед этим выслушать. Для реализации этого права Империя полагается почти исключительно на прямой виртуальный контакт, поскольку идея представительства там не популярна. Последнее выражается в первую очередь в том, что законодательная власть (земская, поскольку в имперской власти нет законодательной ветви), то есть Земская Дума, не является представительской властью. То есть депутат любой из палат является по Конституции не представителем избравших его людей, а лишь нанятым ими для законотворческой деятельности работником. Поэтому как проводника жалоб или просьб избирателей его никто не будет выслушивать (пусть обращаются сами либо через конституционного представителя — главу общины), а с предложениями будут, но как любого другого гражданина. По той же причине в структуре российской власти нет института омбудсменов, или уполномоченных по правам человека, которые еще 40 лет назад имели место на всей территории будущей Империи — и в России, и в европейских странах.

О причинах этого я беседовал с начальником Имперского прокурорского надзора Муртазой Султановым. Кстати, неправославное имя у опричника свидетельствует не о его вероисповедании — опричник не может быть не православным, — а о том, что этот человек по национальности принадлежит к одному из народов-союзников (в данном случае к башкортам) и воспользовался своим правом не проходить породнения и оставаться по документам башкортом и соответственно в миру называться не крестильным именем, а данным при рождении. Так вот, Султанов искренне не мог понять, о чем я говорю и зачем нужен омбудсмен. «Если кого-то обижают, отчего ему не обратиться к нам? — сказал он. — Прокурорский надзор для того и нужен, притом у прокурора более чем достаточно полномочий, в том числе силовых, в отличие от вашего уполномоченного». — «Но вы назначены императором, а уполномоченный назначался Государственной Думой», — указал я. «Ну и что?» — по-прежнему недоумевал Султанов. «Как бы считалось, что это делает его в большей степени независимым от власти, а это важно в тех случаях, когда обидчиком является сама власть», — отвечал я. «Но власть — это ведь не один человек, — сказал Султанов. — Не император же лично обидит человека. А если его обидит кто-то из полиции, например, то с чего я должен этого обидчика выгораживать: он мне что, сват или брат?» — «Ну, все-таки корпоративная солидарность — вы хоть и из разных ведомств, но оба из правящей элиты». — «А что, уполномоченный по правам, да и сами назначившие его депутаты Думы, разве не входили в тогдашнюю правящую элиту? Нет, возможно, в те времена это и было нужно, но я решительно не понимаю смысла этого ныне, — сказал Султанов, — тем более что права людей чаще всего нарушает вовсе не вертикаль имперской власти. К тому же, если обиженный подозревает меня в нечестности, он может подать заявление в суд, и меня подвергнут технодопросу — или же он без всякого суда может написать в окружное опричное собрание, и мне зададут вопрос по его делу во время очередного годичного техно-допроса».

Так что представительство у русских не в чести, хотя раньше оно, наоборот, принимало совсем уж гротескные формы: так, и в России, и в европейских странах еще в начале века существовали странные образования, которых никогда не бывало у нас в обеих Америках, — так называемые общественные палаты, в которых заседали представители непонятно как и кем отобранных общественных организаций. Я никак не могу понять, дорогие соотечественники, для чего нужны были такие органы там, где существовали парламенты: если обладаешь народной поддержкой, избирайся туда, а если нет, то с какой стати к тебе прислушиваться более, чем к обычному гражданину? В современной России все это в прошлом, а место представительства занял прямой контакт гражданина с властью через Сеть. Я лично проделал эксперимент, написав несколько предложений в разные органы управления — от имени разных знакомых мне российских граждан (разумеется, с их согласия). Так вот, на все из них, кроме одного (которое, по-видимому, было сочтено неинтересным), я получил ответы, причем по существу. Так что возможность быть услышанным с предложением типа «если бы директором был я» (а уж с жалобой, я полагаю, тем более) у россиянина совершенно реальна. И я думаю, что дело здесь не только в стремлении быть справедливыми, но и в другом: всю современную российскую государственность пронизывает дух новаторства и экспериментирования в социально-политической сфере, стремление быть максимально продвинутыми в этом (словосочетание «быть мировыми лидерами» они не любят) — ведь именно благодаря этому они поднялись с колен и победили Запад. И именно этот дух постоянного поиска, нуждающийся, как в топливе, в потоке новых идей, делает совершенно невообразимой в нынешней России ситуацию вроде той, которая имела место в середине XIX века. Тогда начальник жандармского корпуса (то есть службы безопасности) Александр Бенкендорф говорил: «Проект ваш плох уже тем, что нарушает спокойствие в Империи и расстраивает своим анализом государя императора».

2. История и архивы

Коль зашла речь об общенациональных дискуссиях, то я не могу не коснуться отдельной и очень необычной их части — исторических дискуссий. Дело в том, что еще со времен Второй Империи (а точнее, со времен ее краха, давшем возможность критически осмысливать и обсуждать то, что в ней происходило) русские поняли на собственной шкуре, что прошлое не есть данность, а зависит от настоящего. Речь идет, конечно, не о самом прошлом, а о его интерпретации — в то время даже появилось выражение: «Мы живем в стране с непредсказуемым прошлым». Притом вовсе не обязательно инициатором такого переосмысления прошлого — иногда в сторону истины, чаще нет — выступала непременно власть, с целью обосновать ее идеологию. В не меньшей степени это происходило самодеятельно, а уж восприятие зависело от взглядов, доминирующих в обществе.

Например, волна поношения всего существовавшего в Красной Империи, сосредоточившаяся, как в фокусе, на поношении Иосифа Великого и всей сталинской эпохи, начавшаяся с конца 80-х годов и достигшая пика в начале 90-х, инспирировалась не только Борисом Проклятым и его правительством, которым она нужна была как апология своей деятельности по демонтажу российской государственности. И не только зарубежными спецслужбами, в первую очередь тогдашних США, которые были заинтересованы в любом ослаблении противника. В не меньшей степени ее источником являлись обычные люди, у которых в те времена были либо репрессированы родственники, либо они сами, часто — хотя и не всегда — безвинно, и которые не могли простить боль и страх того времени. Но не следует забывать, что боль и страх — понятные и естественные чувства для несправедливо обиженных, однако при этом они плохие помощники в установлении исторической истины. Но люди слушали речи, читали газеты, смотрели ТВ, и поскольку им очень хотелось войти в новую светлую жизнь, отряхнув с ног прах старой (тогда еще русские не знали, что так не бывает), то критика Красной Империи ложилась на благодатную почву: этому хотели верить — и верили. А начиная со второй половины 90-х, когда в народе наметился подъем национального самосознания и гордости, получила развитие обратная тенденция: те, кто испытывал особое унижение и ярость в период второго Смутного времени (за себя или за державу — неважно), принялись искренне и с большим жаром доказывать ровно противоположное. А именно, что никто при Сталине, как и вообще за семьдесят лет торжества Красной Империи, не пострадал без вины, что жизнь в ней была богаче, свободнее и веселее, нежели жизнь в остальном мире, и тому подобный бред. Ясное дело — унижение и ярость столь же плохие советчики, как боль и страх.

Это, подобное маятнику, стремление к переосмыслению истории, а зачастую просто к ее переписыванию не ограничивалось недавним прошлым, все еще политически актуальным. На этой волне всплыли «новые историки», которые обращались как раз к весьма древним временам и эпохам. С конца 80-х, например, набрала большую популярность (правда, исключительно в среде неспециалистов) теория математика Фоменко о так называемой новой хронологии. Хоть она и не выдерживала никакой серьезной критики, ею увлекались миллионы людей, главным образом из-за вышеописанного смятения в умах.

Многие писатели трудились в жанре переиначивания истории просто потому, что чувствовали — они оседлали моду и читательские предпочтения своего времени. Это хорошо видно на примере литературы того времени, пересматривающей историю войны России с Германией 1941–1945 годов. Если часть ее прямо оплачивалась спецслужбами бывших США с целью размывания стержня российской самоидентификации (например, то, что писал сотрудник ЦРУ Суворов), то другая часть была, как говорят русские, простой «конъюнктурщиной» на модную тему.

Но сказанное вовсе не означает, что все попытки переосмыслить историю были ложными, — иногда от истины уводило как раз нежелание ее пересматривать. Примером здесь может служить великий русский писатель ХХ века Александр Солженицын, которому стоят памятники и на его родине в Кисловодске, и в Ростове-на-Дону, где прошли его детство и студенческие годы, и в Казахстане, где он сидел в лагере и потом жил в ссылке, и в Москве. В начале нынешнего века он опубликовал фундаментальный труд, посвященный двумстам годам проживания евреев среди русских в русском государстве; этот труд, совершенно по-новому осветивший многочисленные грани этой истории, развеял много мифов, существовавших в народе на эту тему. А ведь история своей страны — это не просто наука, и мифы в ней не просто научные заблуждения; от нее зависит понимание народом того, кто он и куда идет. По названным причинам к середине первого десятилетия нашего века, и в еще большей степени к 10-м годам, в обществе появилась осознанная и сильная потребность точно знать, а как оно было на самом деле.

В ответ на такую потребность с середины 10-х годов российская власть выработала подход, характерный для нее своей прямолинейностью. В качестве «пробы пера» был выбран уже упоминавшийся вопрос о сталинских репрессиях. Императорским указом была создана комиссия, которой следовало разобраться в этом вопросе. Для этого ей помимо необходимого финансирования давалось право получения и даже изъятия любого документа из архивов любого ведомства. Комиссии никто не поручал давать оценку эпохе — это дело субъективное. В таких вещах если и возникает общественный консенсус, то уж никак не в результате работы комиссий. Ей была поставлена задача гораздо более конкретная и однозначная — точно выяснить и публично доложить народу: а) сколько человек было лишено государством свободы и жизни в период с 1928 по 1953 год; б) сколько из них было однозначно невиновно в том, в чем их обвиняли, сколько с большой долей вероятности виновно, а про вину скольких ничего нельзя сказать с уверенностью; в) сколько людей погибло косвенно, то есть не было напрямую репрессировано, но умерло явно вследствие действий властей, причем таких, которых без ущерба для государства можно было не предпринимать.

Однако и такая постановка заключала в себе серьезные трудности, причем не столько технические, сколько чисто научно-мировоззренческие — к примеру, как считать погибших по косвенным причинам. Например, сколько-то человек погибло в начале 1930-х на Украине от голода в результате насильственного изъятия хлеба — а если бы хлеб не изымали, то за этот период там что, никто бы не умер? И поскольку часть хлеба шла в города (остальное на экспорт), то как быть с тем, что если бы его не изъяли, то умирали бы от голода не в селах, но уже в городах? И даже тот хлеб, что был продан за границу: на вырученные деньги не бриллианты же для Сталина закупались… Если на эти деньги был куплен завод, который во время войны позволил выпустить дополнительный миллион снарядов, — с этим как быть? И так далее.

Не проще было и с репрессированными: если человек был осужден за троцкизм, а он и слова такого не знал — так часто бывало, — это понятный случай (не вдаваясь в детали, дорогие соотечественники, скажу, что учение и практика Троцкого были еще страшнее и омерзительнее того, что происходило в Красной Империи по факту). Ну а если он и вправду был в конце 10-х и в 20-х годах ХХ века активным троцкистом (у Троцкого действительно было очень много сторонников) — тогда как? Насколько можно считать безвинно репрессированным того, кого репрессировали за принадлежность к группировке, к которой он реально и принадлежал? И вообще, насколько правомерно подходить с мерками одного века к деяниям другого, когда речь идет не о душе, а о политике? Тем не менее всем очень хотелось поставить точку в этом вопросе, причем такую, чтобы она выглядела окончательной. Словом, комиссия приступила к работе и опубликовала официальный отчет через четыре года, весной 2019 года, за месяц до Двенадцатидневной войны, — он содержал все ответы на поставленные вопросы, с разбивкой и пояснениями.

Учитывая указанные противоречия и амбивалентность оценок, комиссия избрала единственно возможный алгоритм работы, который имел далеко идущие последствия и для других сфер жизни, — при другом подходе ее решение никогда не сочли бы объективным и не тенденциозным. Все документы, кроме содержащих не утерявшую актуальность информацию военного или разведывательного характера, вывешивались в Сети с открытым доступом — это очень не дешевая работа, но зато ныне все российские архивы есть в Сети. Промежуточные результаты работы комиссии также вывешивались в Сети, включая стенограммы заседаний рабочих групп и заключения штатных и нештатных экспертов, — то есть работа шла абсолютно открыто.

Однако одной гласностью эта открытость не ограничивалась — работа шла в диалоговом режиме с народом: каждый желающий мог написать свои соображения комиссии с требованием ответа по существу, участвовать в ее форумах либо просто вывесить свое частное мнение, но на официальных сайтах комиссии. (Вы заметили, дорогие соотечественники, сходство этого режима с описанными мною выше общенациональными дискуссиями — это не случайно: механизм таких дискуссий отрабатывался как раз в период работы той комиссии.) Комиссия гарантировала под страхом уплаты компенсации, что любой человек, потребовавший ответ, его получит — нанято будет столько людей для работы в форумах, чтобы это стало возможно (бюджет позволял).

Когда официальный результат работы комиссии был объявлен — а каждый мог проверить его, потому что открытой была вся цепочка информации, от первичных материалов до окончательных выводов, — он действительно поставил точку, и больше к этому вопросу российский интеллектуальный мейнстрим не возвращался. Но не менее важно то, что еще в период работы имела место невиданная активизация публики, так что и после завершения работы образованная часть народа хотела продолжения — еще чего-нибудь в том же роде. Так и получилось: в 2021–2025 годах шла дискуссия о преступлениях — реальных или мнимых, как раз и надо было определить — сокрушенной западной цивилизации, на основе изъятых в США и Европе архивов. В 2027–2028 годах, по просьбе Палаты немецкого народа, к которой присоединилась и Палата еврейского народа (к тому моменту все уже верили в непредвзятость разбирательства), прошла дискуссия об истинном количестве жертв холокоста. Так и повелось: теперь дискуссии происходят регулярно, занимают весьма заметное место в культурной жизни Империи, и благодаря им история в Империи считается одной из самых важных и одновременно увлекательных наук, а профессия историка (и философа-исследователя РОГН, и преподавателя школы или вуза) — одной из самых престижных.

3. Средства массовой информации

Отношение к СМИ в России трудно понять без знания их истории, весьма сильно отличающейся от нашей. Если в Первой Империи газеты и журналы (радио и ТВ еще не были изобретены), невзирая на официальное наличие предварительной цензуры даже в мирное время, ничем принципиально от наших не отличались, то с 1917 по 1986–1987 годы вся пресса в России была партийно-государственной. Ничего, кроме восхваления власти и репортажей о трудовых успехах промышленных и сельскохозяйственных предприятий, там не было, кроме разве что всяческого поношения загнивающего Запада — притом не за то, за что его реально не любят в России по сию пору, а лишь за то, что там разрешено частное предпринимательство и потому есть богатые. Поэтому в Красной Империи профессия журналиста была не то чтобы презираемой (хотя к наиболее престижным, как у нас, она точно не относилась), но невообразимо регламентированной и скучной.

С самого же начала второго Смутного времени, а реально даже с последних лет существования Второй Империи журналисты получили возможность писать что угодно и о ком угодно. Для журналистского корпуса в целом это выглядело примерно так, будто они попали на пир после вынужденного голода: они упивались свободой. Тем более что двух главных ограничителей этой безбрежной свободы, изначально существовавших у нас — чтобы публике было интересно и чтобы коллеги продолжали подавать руку, — в то время в России не было и быть не могло: свободой упивались не только журналисты, но и их коллеги, и читатели. А государство — не конкретную власть, а государственную машину как таковую — все журналисты, выросшие в душной и унижающей их атмосфере Второй Империи, сильно не любили. На эту ситуацию наложились трехсотлетние настроения превознесения всего западного и презрения ко всему своему, особенно распространенные в среде богемной интеллигенции, к которой относились и журналисты (во времена позднего СССР прозападные настроения были загнаны внутрь, но никуда не делись). Кроме того, имел место и некий субъективный фактор — несколько наиболее беспринципных олигархов (все нерусские по национальности, в основном евреи) создали частные медиа-империи, притом исключительно с личными политическими целями. В результате к середине 90-х годов пресса (не отдельные издания, а подавляющая ее часть) стала откровенно антироссийской и русофобской. Ее называли либеральной, но это был даже не либерализм, а доведенное до абсурда его продолжение — полная антигосударственность. По указанным выше причинам журналисты скатились в эту позицию совершенно естественно — не по нужде, а по велению души. Итог был закономерен: когда кончилось второе Смутное время и страна и народ стали возвращаться к естественному мироощущению, ненависть к прессе и журналистам (либеральным, но иных практически и не было) достигла небывалых размеров во всех слоях общества: их называли смисителями и на полном серьезе считали главными виновниками унижения страны.

Терпеть СМИ, и в особенности телевидение, откровенно являющиеся проводником антироссийской политики и к тому же столь нелюбимые народом, Владимир Восстановитель, естественно, не собирался. Уже в первой половине своего правления, вовсе не богатой на радикальные изменения, он отобрал у олигархических медиа-магнатов их телеканалы. По сути, с этого он практически и начал свое правление (если не считать завершения войсковой фазы второй кавказской войны).

Слово «отобрал» не должно вводить вас в заблуждение, дорогие соотечественники, — медиа-магнаты их никогда не покупали, а, по сути, сами отобрали их у государства в момент его полного бессилия (наступившего не без их активной помощи); им же Владимир II заплатил немалые деньги. Таким образом, к 2006 году все общефедеральные телевизионные каналы тем или иным образом находились под контролем государства (бумажные газеты в те времена русские читали мало, а сетевые еще только появлялись — поэтому идеологическую важность имело только ТВ); но выяснилось, что этого недостаточно. Собственники поменялись с олигархов на государство, но журналисты и редакторы остались те же, с тем же самым настроем, о котором я писал, — и других взять было решительно неоткуда. Поэтому сложилась ситуация, при которой откровенной агитации против власти на телевидении уже не было, но более тонкая подрывная работа, направленная на постепенное размывание всех ценностей, лежащих в фундаменте самой идеи русской государственности, продолжалась почти на прежнем уровне (возможно, в определенной части непреднамеренно). В наших современных терминах это можно обозначить как боевые действия консциентологического типа против России. Тем не менее острота была до известной степени снята, и так тянулось до 2013 года. Но когда началось воссоздание Империи, продолжаться по-прежнему это уже никак не могло.

Гавриил Великий и деятели его правительства в полной мере извлекли уроки из ситуации в сфере СМИ 90-х и начала 2000-х годов, хотя и довольно специфические. Телевидение само по себе есть слишком сильный инструмент воздействия на психику человека, и психика большинства людей не в силах критически осмысливать телеинформацию и сопротивляться, считали они. Вот ведь гипноз, кроме как для лицензированных психиатров, запрещен под страхом уголовного наказания — а чем ТВ не массовый гипноз? В западном мире считают, что противоядие от этого в существовании как можно большего числа самых разных телеканалов, что снижает мощь воздействия каждого канала в отдельности. Это так, но, продолжая эту логику, западный мир должен бы был разрешить и поощрять наркотики, лишь бы их было много и самых разных, — но это явный абсурд. Поэтому о частном телевидении вообще не может быть речи — и в Законе «О психической защите нации» 2015 года было установлено, что ни собственником, ни акционером, ни управляющим телекомпании не могут быть частные предприниматели или корпорации. Не могут ими быть и общественные организации — а может либо правительство, либо земства (для своих региональных каналов).

Однако реформаторы на этом не остановились: а разве государственное владение и управление есть панацея? — задали они риторический вопрос. Речь здесь не о том, о чем я писал выше (что журналисты даже на государственных каналах продолжали гнуть свою либеральную линию), — с этим можно справиться. Но нужен ли даже государству зомбирующий гипноз, пусть и с благородными целями? Если уж ТВ можно уподобить наркотику, то пристало ли Империи делать наркоманов из своих граждан и держать их в наркозависимости? «Мы ушли от демократического государственного устройства, когда все выбирают власть, — сказал в своем выступлении в 2015 году Иван Георгиев, тогдашний министр культуры, — так давайте и действовать будем не как демократия, где главная цель — превратить свое население в послушную управляемую биомассу-электорат. Если бы мы хотели сделать из своих граждан зомби, не было бы ничего лучше для этого, чем государственное телевидение. Но им нас не выбирать, и поэтому нам этого не надо — напротив, мы хотим наиболее полного раскрытия их человеческих потенциалов, как велел Господь в притче о зарытом таланте, а для этого зомби не годятся».

Результатом такого подхода явилось следующее: в том же 2015 году все общефедеральные государственные каналы (а иных уже не было) закрыли, за исключением одного; еще один местный канал разрешалось иметь земству или группе земств, причем они несли ответственность за то, чтобы его вещание было сугубо региональным. Таким образом, начиная с 2015 года и поныне россиянин имеет на своем мониторе либо один (имперский), либо два (имперский и земский) канала — потому что не во всех земствах есть местное вещание. На обоих каналах есть лишь новости и официоз (на первом — имперские новости, на втором — местные) — развлекательных программ любого рода там не допускается.

Должен заверить вас, дорогие соотечественники (я смотрел российское ТВ почти год), что правительство не обмануло своих граждан: ни новости, ни официоз не используются для славословия властей и вообще для пропаганды — они подаются весьма сухо и достаточно не тенденциозно. От наших они отличаются в первую очередь четким разделением отечественных и мировых новостей — в соответствии с принципом автономности у российских телезрителей не должно возникать ощущения единства планеты. Помимо этого, на российском ТВ гораздо более регламентирован сам выбор того, что является новостью, а что нет. У нас могут показать в новостях сюжет про человека, женившегося в сто лет, потому что этот телеканал, в отличие от других, сочтет это достойной новостью; то же относится и к политическому блоку — одни сочтут какое-нибудь третьестепенное правозащитное шествие новостью, а другие не сочтут. Так вот, у русских такого нет — в новостях показывается лишь то, что по своему масштабу однозначно является общеимперскими новостями.

Кроме этого, там новости отличаются гораздо меньшей эмоциональностью и визуальной эффектностью показа — например, в тех репортажах, где показывать особо нечего, никаких фоновых видеоматериалов не дается, притом и репортажи в целом идут лишь там, где они реально нужны (в остальное время есть лишь диктор в студии — доля его времени в новостных программах значительно выше, чем в подобных программах у нас). Все это делается в рамках общей линии на уменьшение прямого (мимо рационального осмысления) воздействия на зрителя. По этой же причине в новостных блоках преступления и катастрофы занимают небольшое место и никогда не показываются впрямую, хотя и не замалчиваются — врать российская власть не любит, считая это ниже своего достоинства. Целью такой структуры телеэфира, в соответствии со сформировавшимися у правительства представлениями, было в первую очередь даже не прекращение «зловещания», как его здесь называли, а избавление населения от наркозависимости от экрана. В упоминавшемся выступлении Георгиева такая терминология и использовалась: «Вначале вам будет тяжело, как всегда при ломке, но потом вы же и будете рады».

В принципе, так и получилось: для обычного человека жизнь в России теперь гораздо менее виртуальна, чем для нашего обывателя у нас, — поскольку люди в России не сидят перед экраном, то они существенно больше времени проводят в каких-то делах, даже если и не очень осмысленных, в общении друг с другом (с алкоголем или без него), в занятиях сексом, наконец. Я думаю, отказ от ТВ сыграл здесь решающую роль. Имперская власть явно будет и далее проводить ту же линию — если в ближайшее десятилетие системы виртуальной реальности станут полной имитацией действительности, как нам обещают технологические обозреватели, в России они вне всякого сомнения будут сильно ограничены.

Все сказанное относится не только к эфирному вещанию, но и к кабельным сетям, то есть телепрограммы запрещены и в Сети — целью правительства была отнюдь не замена бесплатного телевидения на платное. С другой стороны, не было никакого основания запрещать гражданам заказывать за деньги себе на монитор художественные фильмы и тому подобное — Россия хоть и не демократическая, но вполне свободная страна. А в свободной стране трудно объяснить, чем заказ фильма через Сеть отличается от заказа через ту же Сеть диска с этим фильмом с доставкой на дом. Такое положение потребовало четкого законодательного определения, чем отличается телевещание — то, которое необходимо запретить, — от видеоматериалов другого типа, которые никому не мешают; это оказалось непростой задачей. Принятый в результате закон, действующий и поныне, устанавливает, что главная отличительная особенность ТВ — это наличие сетки вещания, то есть показа видеоматериалов друг за другом в реальном времени, по заранее объявленному графику, без возможности зрителя остановить показ, а потом продолжить его с этого же места; это в безусловном порядке запрещено. Что касается отдельного материала о каком-то событии, месте, народе и т.д. — то это фильм, и вы можете без ограничений продавать его через Сеть (или раздавать бесплатно, если такова ваша бизнес-модель), как и игровые фильмы. Правда, если это репортаж с места события, в том числе со спортивного мероприятия, то его можно размещать в Сети для заказа не ранее чем через 72 часа после того, как оно произошло, — иначе это считается телевидением. Так что когда я говорю, что россиянин может смотреть лишь один-два телеканала, притом весьма скучных (специально), то это относится именно к каналам. Отдельные фильмы и другие видеоматериалы — образовательные, познавательные, юмористические, спортивные и т.п. — он может вызывать через Сеть в огромном количестве, частью платно, а частью бесплатно. Проведенные российской властью обширные и весьма серьезные исследования показывают, что в этом случае — когда все смотрят отдельные передачи, не сгруппированные в программы, разные и в разное время, и сами передачи не привязаны к моменту показа и не касаются сегодняшнего дня — зомбирующий эффект невелик. Так что телевидение — это еще одна сфера российской жизни, где чужеземцу с первого взгляда кажется, будто он столкнулся с полной дикостью, а при более внимательном ознакомлении оказывается, что все не так страшно и не так уж и сильно отличается от привычного нам — хотя это небольшое отличие может привести к масштабным последствиям.

Что касается иных, нежели телевидение, средств массовой информации — бумажных журналов, сетевых газет, радио и прочих, — то они практически ничем не ограничены. Более того, в России вообще нет закона о СМИ. Это не значит, что здесь можно делать что угодно, просто специфического государственного регулирования этой сферы нет, как нет отдельных законов о металлургии или о производстве компьютеров.

Я уже писал, что в России существует Закон «О публичности», которым устанавливается, чего нельзя публично произносить, публиковать и транслировать (порнография, гомосексуализм, национализм и шовинизм, антигосударственная агитация и т.д.), независимо от носителя. Русские считают, что этого закона более чем достаточно для регулирования содержательной части деятельности СМИ. Общеделовая же часть их деятельности регулируется общим законодательством (Гражданским и Налоговым кодексами, антимонопольным законом и пр.). Никакого лицензирования или даже уведомительной регистрации для открытия СМИ в России не требуется, и закрыть их можно только в порядке, предусмотренном для закрытия предприятий вообще. «А если издание не нарушает ни закон о публичности, ни общее законодательство, но беспрерывно и целенаправленно врет?» — спросил я у Елены Путко, начальника отдела СМИ в Имперском агентстве информационных сетей. «Ну что же, хотят врать — пусть врут, — ответила она. — Пусть решает рынок, иными словами аудитория. Если это не зомбирующий носитель, то есть не телевидение, то рынок разберется. Это как если бы вы спросили, а что, мол, делать с теми, кто продает явно не работающие средства для приворота ушедшего мужа, — а ничего не делать, если только продавцы не используют гипноз для рекламы. Конечно, если доказать в суде, что данное СМИ не просто врало, а делало это целенаправленно и намеренно, то есть само и не считало свои материалы правдой, то по Уголовному кодексу это мошенничество со всеми вытекающими последствиями. Но мы заниматься этим не собираемся, если потребительские организации хотят — пусть занимаются сами. В каких-то крайних случаях мы можем выпустить и распространить официальное сообщение для потребителей, в котором аргументированно докажем лживость этого издания, но на моей памяти такого не было. (У этого подхода есть исключение, более характерное для искусства, о котором речь пойдет далее.) Если же имело место оскорбление страны, народа и т.п. — это все уголовные преступления (см. главу «Правоохранительная система»), — то с этим, безусловно, надо бороться, и для того существует Имперская служба цензорского надзора. Также если журналисты или издания в целом берут деньги за материалы, не помечая их как рекламу, то это уголовное преступление (взятка) — но этим занимаются правоохранительные органы, и пусть себе занимаются».

Должен отметить, что при отсутствии закона о СМИ ответственность российских журналистов в плане корректности подачи информации выше, чем у наших, — там клевета или дезинформация считается таковой, даже если использованы всякие лазейки типа «по непроверенным слухам», «говорят, что» и т.д.; но это опять-таки дело правоохранительной системы и судов. В общем, дорогие соотечественники, в области СМИ всех типов (кроме ТВ, которое они считают зомбирующим и потому рассматривают отдельно) российское законодательство не жестче, а, напротив, существенно либеральнее нашего. Это не удивительно, потому что население для российской власти не электорат.

4. Искусство

При взгляде на русское искусство в целом, включая его приложения в повседневной жизни, то есть на российскую эстетику, в первую очередь бросается в глаза сочетание ряда элементов, казалось бы, вовсе не сочетающихся. Таково следствие противоречивости или, по крайней мере, неоднозначности устройства самих основ российской жизни, которое присутствует и во всех иных сферах, но в искусстве проявляется наиболее зримо. Я упомяну несколько — наиболее явных — такого рода сочетаний.

Во-первых, во всех областях искусства, как и в прикладной эстетике (дизайне), присутствует — не может не присутствовать! — так называемый имперский стиль. Не всегда неспециалист может точно сформулировать, в чем именно он выражается, скажем, в музыке или живописи, но он тем не менее всегда ощущается. Четче всего его можно почувствовать в архитектуре — там для него свойственны монументализм, помпезность, самодостаточность. Здания, даже чисто коммерческого назначения (не говоря уж о государственных или тем более храмовых), весьма часто являются самодовлеющими, как бы подчеркивающими свою непреодолимую разницу, несоразмерность с отдельным человеком. При планировке новых городов или районов в существующих городах, вне зависимости от того, кто заказчик — девелоперская компания, община, земство, — предпочтение отдается широким прямым улицам и большим площадям, а не извилистым уютным переулкам. И это заметно во всем: так, русские однозначно любят все большое — например, подавляющее большинство людей при наличии бюджетных ограничений предпочтет купить подержанный, но большой автомобиль, а не новый, но маленький. То же с домами и квартирами. В художественной литературе и кинематографе малые формы, ставшие в последние годы доминирующими у нас (рассказы и маленькие повести, короткометражные фильмы-новеллы), существуют, но считаются полностью второстепенными — трудно представить, чтобы одна из них стала общеимперским кумиром. Так и в живописи, скульптуре и симфонической музыке. Указанные особенности являются воплощением трудно формулируемого, но хорошо ощущаемого представления: человек есть не высшая ценность, цель и мерило всего, а лишь часть грандиозного целого, субъект осуществления высших замыслов — не жизнь для человека, а человек для жизни. С другой стороны, русский имперский стиль далек от классического имперского, поскольку испытывает давление с обратной стороны — со стороны субкультуры служилого сословия опричников, которое составляет небольшую долю населения, но имеет весьма значительный вес в культурных влияниях. Их презрение к деньгам и неприятие комфорта, общий дух суровости и аскетизма полностью противоречит таким элементам классического имперского стиля, как богатство убранства, разнообразие отделки, буйство цветов и вообще украшательство; стиль ампир (что, собственно, и переводится как «империя») для них чужд. Естественным и органичным для них (а через них и для страны в целом) является дух минимализма. Именно сочетание имперской и минималистской эстетики, казалось бы, противоречащих друг другу, дает причудливый и необычный результат. Это огромные и подавляющие здания, но имеющие простые и чистые линии, без всяких излишеств; доминирующие над местностью памятники и монументы, но в виде простых монохромных стел. То же самое даже в прикладных дизайнерских решениях — все самые роскошные российские автомобили очень большие и агрессивные, но очень строгих форм и почти без элементов декора. Такая же тенденция, хотя и в менее очевидном виде, присутствует и в музыке, и в литературе, и в кино.

Во-вторых, русскому мироощущению свойственна серьезность, граничащая, на наш взгляд, с пафосностью. Таково, вне всякого сомнения, следствие глубокой религиозности, серьезного, не шуточного отношения русских и к жизни, и смерти. Поэтому у них гораздо больше книг и фильмов о разного рода экстремальных ситуациях, особенно о различных войнах, причем в целом их стилистика у нас была бы сочтена недопустимо патетичной. А вот произведения о повседневной жизни обычных людей (то, что у нас называется городскими сериалами) хотя и распространены, но в гораздо меньшей степени, чем у нас, — их читает и смотрит достаточно много людей, но они никогда не попадают по опросам в число самых любимых. С другой стороны, русским в не меньшей мере свойственно и прямо противоположное — легкое и шутливое — отношение к жизни и смерти, удачам и неудачам, вообще ко всей окружающей действительности, в том числе и к самим себе. Это также весьма глубокий слой русского мироощущения, причем окончательно такими русские стали лишь в период Второй Империи. Кстати, об этом полезно помнить тем нашим публицистам-русистам, кто утверждает, что ничего, кроме деградации, Красная Империя русским не принесла. В России весьма популярен юмор, причем не в подаче профессиональных комиков, как у нас, а как разговорный жанр преимущественно сатирической направленности — русские беззлобно смеются над всем, включая самые святые для них самих вещи, не переходя, впрочем, в ерничество. Так вот, в русском искусстве, как и вообще в русском национальном сознании, легко и непринужденно сочетается то и другое, патетика и юмор, казалось бы, полностью взаимоисключающие друг друга. В этом смысле характерным является культовый фильм 40-х годов «Последний перекресток», рассказывающий о двух героях-друзьях, добровольно принимающих в конце фильма последний бой и мученически погибающих, чтобы не дать вражескому отряду неожиданно прорваться к русской заградительной заставе, хотя герои не имеют к ней никакого отношения (действие происходит во время второй русско-халифатской войны). Так вот, один из них, Фридрих, в крещении Федор, очень серьезный, глубоко православный человек, знающий за собой тяжкий грех и постоянно мучающийся этим, желает пострадать за людей и страну во славу Божью и во искупление своего греха. А второй, Сергей, редкостный, по русскому выражению, «раздолбай», которому все «до лампочки», постоянно иронизирует над всем, в том числе над Фридрихом и его верой. Но в момент истины оба оказываются готовыми к подвигу, рыцарями без страха и упрека. Это сочетание не сочетаемого, отражающее два образа подвига, имеет очень глубокие корни в русской культуре: и человек, перед битвой молящийся и одевающийся во все чистое, и человек, прогулявший и пропьянствовавший всю ночь, но в бою без колебаний закрывший собой своих товарищей, — равно древние русские архетипы.

В-третьих, в российском искусстве весьма причудливо сплетается традиционализм и авангардизм. Как и у всего вышеизложенного, у этой антиномии давняя история. До конца XIX века русская культура была весьма тяготеющей к традиции — до XVIII века к древнерусской, а после к европейской. Но с конца XIX — начала XX века во всех областях искусства пышно расцветает авангард, причем русские оказываются здесь в числе мировых лидеров. Это имело место и в изобразительных искусствах, и в музыке, и в архитектуре, и в литературе, и в только что возникшем кинематографе и продолжалось примерно до 30-х годов ХХ века. Это время стало золотым веком (русские почему-то называют его серебряным) русского искусства — его вклад в сокровищницу мировой культуры трудно переоценить. Без сомнения, таково было прямое следствие общего духовного состояния русского общества того времени, которое в числе прочего привело и к революции, — ощущения «обветшалости» старого мира и предстоящего и желаемого прорыва к новой жизни (авангардное направление в искусстве даже называлось «левым», как политическое направление). Когда такое мироощущение повторилось на рубеже 50–60-х годов ХХ века — опять казалось, что наступает новая счастливая жизнь и старую можно отряхнуть, как прах со своих ног, — снова имел место взлет авангардного искусства. Правда, в отличие от взлета начала века ничего истинно нетленного он не породил. Очевидно, что взлет авангарда не мог не иметь места и во второй половине 2010-х годов — ощущение того, что страна и народ идут нехожеными тропами в неизвестное будущее и творят историю, было и есть по сию пору очень сильно, тем более что это ощущение истинно. Но авангард в современном российском искусстве причудливо сочетается с почвенностью и религиозной традицией. Поэтому, в частности, авангардизм в России затрагивает форму, творческие методы, но не суть — экспериментирование с нравственными и мировоззренческими принципами там не практикуется. По той же причине крайние формы авангарда, у нас обобщенно именуемые актуальным искусством, там также не прижились. Интересно, что другим проявлением сочетания современного и традиционного в русском искусстве, и вообще ощущения прошлого как реальности, является то, что порой разные времена там полностью сливаются в сознании и творца, и аудитории. Так, я с удивлением узнал, что популярнейшая песня «Прощание опричников» («Дан приказ ему на запад, / ей в другую сторону») из культового фильма 2042 года «Железка» на самом деле — советская песня о Гражданской войне 1918–1921 годов. Конечно, не вся — например, там никак не могло быть куплета «Ну и я тебе желаю / в землю дальнюю не лечь, / всю ее пройти до краю, / честь опричную сберечь», — но существенная ее часть.

Наконец, в-четвертых, в русской культуре весьма своеобразно сосуществуют общеимперское и национальное. У нас очень бережно относятся к национальному искусству — и нативно-американскому, и афро-американскому, и другим, — но они слиты в одно, которое и есть американское. Представить себе отдельное существование в культурном мейнстриме искусства индейцев гуарани или семинолов довольно затруднительно в отличие от его элементов в общем искусстве. Похожим образом обстояло дело в России в период Второй Империи, во всяком случае все шло именно к этому. Но сейчас ситуация не совсем такова — отдельно существует немецкое искусство, отдельно — сербское, отдельно — казахское и т.д.; естественно, есть и русское, оно же общероссийское. Это не связано напрямую ни с национальностью авторов, ни с местом действия книги или фильма: может быть произведение, использующее местный материал, но его действие легко представить происходящим среди другого народа, — а может быть иначе, как с нашумевшим осетинским фильмом позапрошлого года «Мне отмщенье», который глубоко национален по духу, и происходящего там не перенесешь в среду русских или немцев. Нет только отдельного русского искусства — не в силу какой-либо ущемленности или неполноценности русского народа, а потому что русское искусство и есть общеимперское, и своего отдельного ему не нужно. В этом и проявляется то положение, что русский народ — народ имперский по своей сути. Национальный колорит проявляется и в других элементах культуры — в еде, одежде, интерьерах и т.д. Причем если у нас этнические элементы воспринимаются как увлекательное гастрономическое или дизайнерское путешествие, то в России это воспринимается всеми как свое: русский считает немецкий вайсвюрст или тюркскую казы «нашим» кушаньем, хотя, если его спросить прямо, он, естественно, не отнесет его к русской кухне в узком смысле.

Если же попытаться выявить не стилистические, а содержательные особенности российского искусства по сравнению с нашим, то они явно жестче. Причем я имею в виду не жестокость, то есть количество натуралистических сцен насилия — этого у них как раз меньше, — а именно жесткость в восприятии и передаче жизни. Существенно реже, чем у нас, там встречается хеппи-энд и гораздо чаще — печальный конец; причем дело здесь вовсе не в общественно-обличительном характере искусства, потому что печальный финал характерен и для повествований о вполне благополучных и даже героических периодах жизни страны.

Вероятно, таково отражение глубинного мироощущения русских (по крайней мере, одной из его сторон) — трагического, не верящего в истинное счастье в этом мире, погрязшем во зле, считающего страдания и боль торной дорогой к высотам духа.

Не очень верят русские и в художественное изображение справедливости: например, все они очень веселились, когда я рассказывал им о нашем известном фильме «Возвращение домой», обладателе шести Оскаров, где главную героиню, кастильскую баронессу-крестоносца, играет знаменитая Дженифер Кастро. «В те времена в Кастилии, как и в любом другом месте, женщину дальше кухни никто бы не выпустил, — со смехом говорили мне. — Не было и не могло быть женщин-рыцарей, нравится вам это или нет». — «Но это же несправедливо, — говорил я, — разве женщины второсортные люди? Ведь и у вас женщины на равных служат в опричниках». — «Да, несправедливо, — отвечали мне, — но так было — неприятие несправедливости не повод закрывать на нее глаза». А в одном русском фильме, который я смотрел, был персонаж — подросток, лишенный судьбой почти всего: некрасивый, неумный, неприятный, из неблагополучной семьи, с физическим дефектом, — который из зависти и зложелательства делал подлости своим одноклассникам, заканчивающиеся убийством. «Как же так, — чуть не плакал я, — если у него все плохо, притом не по его вине, почему он выведен еще и мерзким душой, это же несправедливо!» — «Потому что бывает и такое, — отвечали мне. — Не в любой хижине живет добро, как и не в любом дворце зло. Жизнь вообще несправедлива, и значительную часть этой несправедливости нельзя изжить никаким социальным прогрессом». Если вам так тяжела несправедливость жизни, то вам нечего делать в этом мире, кроме как страдать и ждать смерти, услышал я от одного русского, причем сказал он мне это не без симпатии. Наверное, так оно и есть, но об этом не хочется думать — а русским хочется, и, когда прочтешь много их книг и посмотришь много фильмов и спектаклей, такое их отличие от наших книг, фильмов и спектаклей очень чувствуется.

5. Государственная поддержка

Государственная политика в сфере поддержки искусства в России основана по большей части на тех же принципах, что и поддержка фундаментальной науки, о чем речь шла выше, — то есть главной задачей считается то, чтобы ни государственные чиновники, ни маститые коллеги по цеху не определяли, кто более хороший и перспективный художник (писатель, музыкант и т.д.) и соответственно более достоин государственной поддержки.

Так же как в науке, здесь существуют государственные общества, только их четыре, а не два: РОИзИА (Российское Общество Изобразительных Искусств и Архитектуры), РИМО (Российское Имперское Музыкальное Общество), РОЛС (Российское Общество Литературы и Словесности) и РИОКТ (Российское Имперское Общество Кинематографии и Театра). Как и два научных общества — ИОФИ и РОГН, — эти общества не имеют полномочий, как-либо связанных с содержательной частью соответствующего творчества; их функции сугубо хозяйственно-организационные. Поэтому в них нет художественных советов, а руководящие должности запрещено занимать лицам, самим подвизающимся в творческих профессиях (управляют обществами управляющие компании, в основном частные). Общества выдают стипендии творческим работникам и обеспечивают функционирование так называемых творческих комбинатов — художественных и скульптурных мастерских, студий звукозаписи и т.п. Кроме того, они занимаются организацией необходимых для творчества взаимодействий стипендиатов друг с другом и с публикой — выставок, творческих конференций и т.п. Естественно, бюджетные средства на техническую поддержку творческих стипендиатов (то есть помимо собственно стипендий) выделяются только для индивидуальных видов творчества — на краски, холсты и кисти для художников, камень и металл для скульпторов, инструменты и процессинговые компьютеры для музыкантов и т.п. Никто не будет выделять деньги режиссеру на съемку фильма или архитектору на постройку здания только ради его творческой поддержки, поскольку такого не выдержал бы ни один бюджет. Но режиссер или архитектор, получающие творческую стипендию, имеют возможность не спеша продумать и подготовить свою концепцию для инвесторов, не думая о том, как прожить и прокормить семью в это время.

В результате творческие работники таких профессий, как писатели или сценаристы, которым не требуется для своего творчества ничего, кроме разума и души, имеют стипендию на жизнь, то есть получают от государства самое ценное — свободное время. А художники, скульпторы, музыканты получают в дополнение к этому еще и те устройства и материалы, без которых они не могут работать. Стипендии — не гранты, они выдаются не под какой-либо конкретный проект, а под человека; иными словами, решение о выдаче принимается на основе того, что человек сделал, а не того, что он собирается сделать на эту стипендию.

Размер стипендии — 1200 рублей в месяц, и выдается она обычно на пять лет. Решение о ее выдаче принимают соответствующие творческие советы (художественные, музыкальные и т.п.), в которые входят искусствоведы — работники музеев, консерваторий и библиотек; преподаватели художественных институтов и университетов; люди из околохудожественной коммерции — менеджеры киностудий, издательств, архитектурных компаний, компаний звукозаписи; журналисты, пишущие на эти темы; и представители Имперского агентства искусств. Единственно, кого стараются не включать в эти советы, — самих творческих работников, особенно маститых. Здесь российская власть исходит из той печальной жизненной мудрости, что обычно один мастер скажет хорошее о другом только назло третьему (разумеется, так бывает не всегда, но власть обязана перестраховываться, хотя бы ради соискателей стипендий). Все творческие советы — государственные, за участие в них платятся бюджетные деньги. В содержательную часть их деятельности государство не вмешивается, но ответственность за добросовестность и отсутствие конфликта интересов в свих решениях их члены несут.

Работа советов абсолютно гласная, все протоколы и даже видеозаписи всех заседаний вывешиваются в Сети — это жесткое требование имперского агентства. Причем на сетевом форуме каждого совета можно как аргументированно пожаловаться на отказ (для соискателя или его болельщиков), так и сообщить нечто, свидетельствующее о необъективности тех или иных членов совета (для прочих доброжелателей). Есть и пожизненные, точнее, бессрочные стипендии — они чуть больше, 1400 рублей в месяц, и выдаются любому подавшему заявление из числа получивших степень мастера (она называется по профессии — мастер-художник, мастер-поэт и т.д.); степень мастера присуждается специализированными советами, примерно так же, как ученые степени.

Важной проблемой является право собственности на созданные стипендиатами произведения (в искусстве в отличие от фундаментальной науки любое произведение является потенциально коммерческим) — тем более что из-за вышеописанных особенностей российской налоговой системы покупать искусство там принято, и принято весьма широко. Единолично распоряжаться созданными в период получения стипендии произведениями имеет право сам автор, но половина денег от их реализации должна быть перечислена государству. Оно не жадничает и не планирует их как заработок, а установило такой порядок просто из соображений справедливости. Это выражается в том, что деньги не зачисляются в общий бюджет страны, а поступают в бюджет соответствующего общества. Кроме того, такой порядок оказывает дисциплинирующее действие — творческий работник, уже ставший знаменитым и материально преуспевающим, в силу этого правила обычно предпочитает написать заявление об отказе от стипендии, даже если речь идет о бессрочной стипендии мастера искусств, чтобы не отдавать половину заработков. В результате больше денег достается еще не прославившимся творческим работникам, которым они нужнее.

Независимо от стипендиальной и технической поддержки работников искусств через общества есть отдельная программа поддержки кинематографа. Считается, что рыночный подход не позволяет снять многие высокохудожественные фильмы, которые стали бы национальным достоянием. Если честно, я не понял, в чем тут смысл и чем кинематограф так уж отличается от других искусств — не строит же государство здания специально для поощрения архитектуры, потому что рынок, дескать, не даст дорогу шедеврам. Скорее всего, здесь просто сказывается пережиток тех времен, когда надо было поддерживать отечественные ленты в противовес импортным по идеологическим причинам. И действительно, так называемая полная поддержка кинематографа — когда государство выступает инвестором и владельцем картины — является одной из самых скандальных сфер жизни в Империи: постоянно идет поток взаимных обвинений, тяжб, разбирательств. Иначе и не может быть — никаких хотя бы частично объективных критериев того, кому давать деньги, не существует и существовать не может. Соответствующая комиссия при имперском агентстве только подливает масла в огонь: не желая упреков в предвзятости, она старается дать деньги тем картинам, которые, скорее всего, будут иметь успешный прокат (например, известных режиссеров или с захватывающим сюжетом) — а их-то как раз поддерживать и незачем. Правда, эта система еще цветочки, как говорят русские, по сравнению с тем, что было раньше: тогда по закону государство вносило часть, например половину, бюджета, а другую половину вносил частный инвестор. В реальности бюджет по сговору с чиновником или без такового завышали вдвое, снимали фильм исключительно на деньги государства и получали половину прав на него непонятно за что.

Я совершенно уверен — и по анализу материалов российской прессы, и по результатам разговоров с разными людьми, — что система полной поддержки в кинематографе будет закрыта. Вопреки ей система ограниченной поддержки является весьма жизнеспособной. Эта система имеет чисто идеологические цели и заключается в том, что государство готово платить определенные деньги создателям любого фильма или книги за то, что там будет иметь место пропаганда (по-нашему, просто промоушн) определенных ценностей. Например, Имперское управление воспитания может объявить, что готово заплатить столько-то, если в фильме будет показана вызывающая сильные положительные эмоции многодетная семья — а о чем будет фильм, совершенно не важно, лишь бы тематика и жанр не были бы несовместимыми с этим. Или Имперская национально-демографическая служба может предложить деньги за положительных персонажей определенной национальности — если в стране или в какой-то ее части нарастает неприязнь к этой национальности, которую служба хочет погасить. В сущности, система ограниченной поддержки — то же самое, что у нас называется product placement (когда в сюжете фильма появляется рекламируемый продукт), то есть разновидность непрямой рекламы — только в данном случае не товаров или услуг, а идей. Такой подход широко используется русскими в идеологической работе (в наших терминах — в работе с общественным мнением).

Рассказ о российском искусстве будет неполным, если не упомянуть о существующей там цензуре, или, официально, об Имперской службе цензорского надзора. Несмотря на вызывающе прямолинейное название, это совсем не то, что понимается под цензурой обычно и что имело место в России и в Первой, и во Второй Империях. До публикации создателям любого произведения не надо получать никакого разрешения и не надо посылать его в цензорский надзор даже с чисто ознакомительными целями. Цензорский надзор ведет мониторинг только уже ставших публичными произведений на предмет наличия там нарушений закона. В этом он ничем не отличается от наших полицейских отделов по борьбе с пороком, которые отслеживают порнографию и тому подобное, или отделов по охране государственных тайн Министерства обороны и ФБР. Я уже отмечал ранее в ряде глав, что именно нельзя публиковать в России, помимо того, что запрещено и у нас: это материалы гомосексуального характера, даже и без элементов порнографии; психоделические и зомбирующие материалы; антирелигиозные материалы (по отношению к традиционным религиям), в том числе сатанизм; материалы, поносящие и оскорбляющие Россию в целом как державу; материалы, оскорбительные по отношению к русскому народу (у нас запрещены оскорбления только народов-меньшинств); материалы, искажающие историческую истину. Последнее не означает, что в художественном произведении на историческую тему не может быть вымысла: это ведь не документально-научное исследование. Но российский закон выделяет ситуации, когда вымысел таков, что он вызывает у читателя или зрителя представление о некоем историческом временном отрезке или событии, существенно отличающееся от реальности. В этом случае в начале книги, фильма или спектакля должно быть достаточно ярко и заметно анонсировано, что это произведение основано на вымысле в отношении того-то и того-то и что на самом деле все было не так. На практике это выглядит следующим образом: когда в начале 2014 года Россия отмечала 25-летие окончания афганской войны и шел ретроспективный показ фильмов на эту тему, показывался в том числе созданный в 2005 году фильм «Девятая рота», на мой взгляд весьма неплохой. Так вот, служба цензорского надзора обязала в заставке дать тридцатисекундную врезку, продублированную текстом и голосом диктора: «Центральный эпизод этого фильма основан на вымысле. Девятая рота существовала и действительно приняла бой с многократно превосходящим противником, но никто про нее не забыл и не оставил без подкреплений — помощь пришла, как только это стало возможно, и потому многие бойцы из этой роты спаслись» (в фильме про ведущую бой роту забыли в горячке вывода войск из страны, и она вся погибла). Я спросил у Карла Вайгеля, заместителя начальника службы цензорского надзора: «Зачем это нужно — ведь это всего лишь художественный фильм?» — «А как вы отнесетесь, господин душ Сантуш, — ответил мне Вайгель, — если во «всего лишь художественном фильме» у вас на родине будет показана очевидная и несправедливая ложь про вашего великого деда, явно ущемляющая его память и честь?» — «Я подам иск в суд на создателей картины, — ответил я, — и мне не надо для этого вмешательства никаких государственных органов». — «Все верно, господин душ Сантуш, — сказал Вайгель. — Но если оскорблен не человек, а страна — кто вступится за ее честь?» При этом следует отметить, что служба цензорского надзора обычно не перегибает палку в такого рода деятельности: другой фильм 2005 года, только о войне 1941–1945 годов, «Штрафбат», который показывался на ретроспективе 2045 года в честь 100-летия Победы, также содержал весьма большие искажения истории. Но владельцы прав убедили службу в том, что они не носят принципиального характера и создающееся в результате просмотра впечатление является ложным лишь в частных и непринципиальных моментах.

6. Премии

Нельзя не коснуться здесь такого вопроса, как порядок присуждения разного рода премий (литературных, кинематографических, музыкальных и пр.) в России, поскольку он весьма своеобразен. Частным лицам и организациям там не разрешено свободно учреждать никаких творческих премий. Это связано с тем, что во времена Второй Империи, в Смутное время и в Период Восстановления — до самых реформ Гавриила Великого, закрывших страну, — всевозможные западные премии, присуждаемые тем или иным российским творческим работникам, по факту являлись мощнейшим идеологическим инструментом. Проявлялось это не столько в том, что они давались за произведения, прямо критикующие российские власти (хотя это тоже бывало сплошь и рядом), а в гораздо более тонких моментах. Обычное произведение, написанное в более-менее традиционной манере, русским по национальности и, главное, по мироощущению автором, а уж тем более православным, не имело никаких шансов ни на одну из многочисленных западных премий. Их можно было получить только за что-то такое, что либо формой, либо содержанием (лучше и тем и другим) размывало все традиционные русские ценности, а желательно — оплевывало их и издевалось над ними. Весьма приветствовалось восхваление ценностей западных (или так называемых общечеловеческих, что одно и то же), а еще лучше — создание ощущения их абсолютной безальтернативности. Также весьма повышал шансы факт принадлежности автора к любым меньшинствам — национальным, религиозным, сексуальным. Превознесение меньшинств было тогда (да и сейчас осталось) совершенно открытым лозунгом западной культуры, так что обвинения в двойных стандартах отметались, хотя они явно имели место. Притом значительная часть этих премий, как впоследствии было документально подтверждено, распределялась под патронажем западных спецслужб, в первую очередь американских и английских, а многие ими и оплачивались. Казалось бы, ну и пусть западные премии дают кому хотят, а российские граждане и корпорации учредят свои и будут выдавать их совсем за другое — но нельзя забывать, что это было время, когда материальные возможности России и Запада были несоизмеримы. Да и учрежденные россиянами премии мало отличались от западных — с пятой колонной Запада в России в те времена все было нормально. Русские хорошо запомнили ту ситуацию, а по их поговорке «Обжегшись на молоке, дуют на воду» это и предопределило нынешний порядок.

Но ныне учреждать и присуждать в России творческие премии не имеют права не только зарубежные лица, но и частные российские. Запрет для зарубежных лиц абсолютный, исключений в нем не предусмотрено. Более того, учреждать и выдавать любые премии россиянам у себя в стране может, разумеется, кто угодно, но россияне по закону не имеют права их получать. Если российский гражданин не откажется официально от присужденной ему за границей премии, то в тюрьму его никто, конечно, не посадит, но его объявят вне закона, то есть лишат гражданских прав (см. раздел «Наказания» главы «Правоохранительная система»). Если же он совершит это, находясь за границей, и откажется возвращаться при получении повестки, его лишат гражданства. Что же касается второго запрета, то он не абсолютен: премию вы учредить и выдавать, строго говоря, можете без всяких препятствий, но вы будете нести ответственность за ее объективность. Это не значит, что вы должны будете заранее с кем-то ее согласовывать — превентивный подход вообще чужд российскому законодательству, — но если потом против вас будет подан иск о заведомо необъективном характере вашей премии, он вполне может быть выигран, и тогда у вас возникнут большие проблемы.

Заведомую необъективность российский закон понимает так: вы можете быть, например, хоть атеистом — это идет вразрез с российскими ценностями, но не запрещено законом, — и потому вы можете учредить и присуждать литературную премию воинствующе-атеистическим произведениям: если там не будет оскорбления религии, то пожалуйста. Но будьте добры честно и прямо назвать свою премию премией за лучшие атеистические произведения, а не за произведения вообще, чтобы ни у кого не создалось ложного впечатления, что признанное лучшим якобы по сугубо художественным достоинствам произведение совершенно случайно оказалось атеистическим. Вы можете присуждать свою премию представителям любых новомодных течений — но будьте любезны обозначить, что ваша премия для них и только для них. А если ваша премия обозначена как премия за лучший роман вообще, то извольте не иметь априорных предвзятых позиций — под таковыми в России понимается ориентация не на господствующие представления, а на те или иные меньшинства. В этом смысле русский закон, который разрешает ориентироваться не обязательно на большинство и его представления, но в этом случае требует недвусмысленно это указывать, соответствует духу прецедентного определения американского Верховного суда: «Не может считаться обманом то, о чем недвусмысленно было объявлено заранее».

Как же так, удивитесь вы, как можно мне диктовать, кому мне присуждать премию: это же мои деньги, и я делаю с ними что хочу! Все верно, но здесь опять вступает в действие русская концепция публичности: непублично вы можете делать что угодно. Если вы позвоните автору и скажете ему, что вам, дескать, понравилось его произведение и вы хотите дать ему такую-то сумму, то это никак законом не возбраняется и вообще не регламентируется. Но если вы делаете из этого публичное шоу, то вы не вполне вольны делать что вам угодно, хотя деньги и ваши, — так же, как мужчина не имеет права на людях размахивать своим детородным органом, хотя тот, безусловно, принадлежит ему. Кстати, точно такие же ограничения касаются и премий научных: учредитель таковой либо принимает ответственность объективного рассмотрения и присуждения, либо должен указывать нишевый характер своей премии. Под нишевым характером подразумевается следующее: премия присуждается только определенному контингенту (например, ученым только определенной национальности) либо только адептам определенного научного течения или школы.

Невзирая на эти ограничения, учрежденных частными лицами и корпорациями творческих премий достаточно много: наиболее крупные из них — Ивановская по науке вообще, Вайнберговская по физике, Алиевская по технике, Дитриховская по литературе и Юсуповская по всем искусствам. У большинства народов есть также свои национальные премии.

Государственных премий две: первая — Имперская, она выдается каждый год по одной премии в двенадцати номинациях: в четырех номинациях фундаментальных наук (науки о материи, науки о веществах и материалах, науки о жизни, науки о планетах), в четырех номинациях прикладных наук (новые устройства, новые технологии, новые живые организмы и медицина, градостроение) и в четырех номинациях искусств (литература, изобразительное искусство и архитектура, музыка, кино и театр). Вторая, самая престижная в Империи, — Гавриловская, она выдается раз в три года по две премии за науки и по две за искусства, без предварительной рубрикации — то есть обе премии по науке могут быть присуждены, например, физикам, а обе по искусству — художникам. Имперская составляет один миллион рублей, а Гавриловская — пять миллионов. К Нобелевской премии, являвшейся самой престижной в мире до 2020 года, русские имели большие претензии за необъективность, и потому она была ими закрыта: как вы знаете, она была передана нашей Федерации (и денежные активы Нобелевского фонда, и бренд) и ныне присуждается и вручается в Нью-Йорке.

7. Спорт

Первое, что бросается в глаза в российском спорте, — большинство наиболее зрелищных видов являются специфичными для России: больше их нигде нет. Это не случайность — после провозглашения Конституцией 2013 года принципа автономности и взятия курса на изоляцию страны от внешних влияний служба социальной инженерии специально разрабатывала новые зрелищные виды спорта, в первую очередь игровые, а потом занималась их пропагандой. Описывать их я не буду, поскольку это долго, но отмечу, что сама по себе эта ситуация не уникальна. До создания нашей Федерации в наших северных штатах, тогдашних США, из четырех наиболее популярных спортивных игр в две (американский футбол и бейсбол) играли практически только там, а в еще две (баскетбол и хоккей) хотя и играли в других странах, но вторично — родились они именно в Северной Америке.

С теми видами спорта, которые были в России настолько популярны, что надежды вытеснить их новыми не было, служба социальной инженерии поступила иначе: их правила были изменены так, что игра вроде бы осталась прежней, а картина ее сильно изменилась. Например, в футболе это выглядело следующим образом: были увеличены почти на треть длина и ширина поля; увеличено до двенадцати число игроков; изменены правила офсайда; угловой при уходе мяча за линию ворот в пределах штрафной стал подаваться с угла штрафной; и т.п. В результате, когда я смотрел российский футбол, я одновременно узнавал и не узнавал свою любимую игру. Как следствие, международные соревнования и чемпионаты с участием России практически невозможны, даже без прямого их запрета, — в этом изначально и состоял замысел. «А в чем смысл этого?» — спросил я у Владимира Симонова, ответственного сотрудника службы социального обустройства (так теперь называется служба социальной инженерии). «В том, что спорт, особенно популярные спортивные игры, к началу двадцать первого века превратился в ритуальную сублимацию для населения, — ответил он. — Возьмите для примера массовый психоз, который совершенно сознательно нагнетался перед каждым чемпионатом мира по футболу. Это был один из элементов зомбирования масс, использовавшийся вместе со многим другим для того, чтобы лишить людей пассионарности и вообще жизненного «драйва», во избежание всяческого рода бунтов, революций и войн. Особенно нужно это было в отношении жителей не самых больших стран — у них появлялась иллюзия того, что они стоят с большими странами вроде как на одной доске. А нам все это не надо: мы не хотим, чтобы наш народ переживал, если мы проиграем вам по футболу — какая нам разница, если мы выиграли у вас войну? И также мы не хотим особо радоваться выигрышу, точно по той же причине».

Так что в России проводятся только внутренние соревнования и чемпионаты между клубами, и в клубах нет зарубежных игроков — им не выдают разрешения на работу. Россия не участвует даже в Олимпийских играх — правда, там есть свои Олимпийские игры, и они считаются в Империи настоящими, потому что проводятся в Олимпии, как в древности, и только по существовавшим еще в античной Греции видам спорта. Кстати, есть еще одна причина, по которой спортсмены из России вряд ли могли бы выступать на международных соревнованиях: там не запрещен допинг. Это вполне естественно, ведь там даже большинство наркотиков разрешены; впрочем, в ряде видов спорта, особенно в легкой и тяжелой атлетике, есть отдельные федерации для тех, кто хочет выступать без допинга (добровольные, естественно). Вообще в России весьма распространена ситуация, когда по одному виду спорта есть несколько федераций — это приветствуется как антимонопольное действие. Если же федерация одна, то она считается монополией со всеми вытекающими последствиями — Антимонопольная служба жестко контролирует ее, имеет своего представителя в ее высшем органе и не допускает никакого самодурства, как и ущемления интересов не входящих в федерацию спортсменов и клубов.

Очень необычны в России единоборства. Надо сказать, что любые единоборства здесь очень популярны — это касается и восточных единоборств типа карате или дзюдо, и европейских типа бокса или вольной борьбы, и национальных российских вроде самбо или других, разработанных уже службой социальной инженерии. Те из них, которые имеют в своем арсенале удары, проводятся по полностью контактной схеме, притом даже в боксе нет перчаток, а кулаки лишь обмотаны эластичным ремнем (есть и федерации, проводящие эти соревнования по бесконтактной или сильно защищенной схеме, но популярностью у населения такие соревнования не пользуется). Поэтому спортивные бои в Империи — весьма кровавое зрелище. Смертные исходы поединков относительно редки в силу развитой медицины (хотя бывают), но тяжелые травмы достаточно часты.

Бои без правил, столь распространенные у нас, правда в качестве шоу, а не формализованного спорта, в России не прижились — видимо, отсутствие правил и регламентации не близко национальному характеру русских.

Еще более кровавыми являются сверхпопулярные гладиаторские бои: это поединки на боевом холодном оружии, как правило (но не всегда), в броне — более или менее так, как это происходило в Древнем Риме или средневековой рыцарской Европе. Естественно, в отличие от Римской империи в Российской все участники делают это совершенно добровольно, по своему свободному выбору — мысль о том, что публику будут веселить смертельным поединком осужденные преступники, была бы омерзительной для православных русских. Гладиаторские поединки бывают очень многих типов, с разным оружием и броней, пешие и конные, а также одиночные, парные и групповые — но в отличие от боев без правил это именно спорт.

Хочу сказать вам, дорогие соотечественники, что, когда сталкиваются два конных поединщика в полных доспехах и одного из них, проткнутого копьем, уносят с дыркой в теле диаметром с молодое дерево, — это сильное зрелище. Не все русские его любят, но все относятся достаточно спокойно — и это говорит об их обществе больше, чем многое другое.

Гладиаторы зарабатывают много и часто относятся к довольно богатым людям, потому что фильмы с записями боев весьма востребованы — как и тотализатор, от которого они обычно имеют отчисления. В меньшей степени сказанное относится к единоборствам без оружия и к спортивным играм. В целом спортсмены в России зарабатывают гораздо меньше наших, как, впрочем, и актеры, музыканты и т.д., — это связано с фактическим отсутствием рекламы, о котором речь шла выше. Как именно это связано? Во-первых, спортсмены не могут сниматься в рекламе товаров и услуг, а во-вторых, в России невозможно с помощью зомбирующей рекламы создавать из спорта несуразный ажиотаж, как это имеет место у нас.

Оглавление