6. Государство

Русское представление о государстве отличается от аналогичного нашего еще сильнее, чем представления о демократии, свободе, равенстве и правах человека. Это тем более странно, что зримые проявления государственной власти в повседневной жизни современной России, как и ее принципиальное устройство, достаточно схожи с нашими (в отличие от их Второй Империи, где все было устроено полностью по-другому). Различается, притом радикально, именно базовое представление о том, что есть государство и для чего оно существует, в чем его цель и смысл. Речь не о том, что государство организует общежитие людей — с этим согласны все и в Американской Федерации, и в Российской Империи, — а о том, зачем и почему оно это делает.

У нас считается общим местом то положение, что государство является порождением нации (или, говоря иначе, населения) и обслуживает ее. Одни могут утверждать, что население просто нанимает государственную власть, и ее повестка не может выходить за рамки «договора найма»; другие — что народ нанимает власть в том числе и для формулирования повестки, и она таким образом может и должна ставить задачи, не воспринимаемые населением как актуальные, и убеждать его в необходимости непопулярных решений. Но при этом для всех самоочевидно, что государственная власть является порождением гражданского общества — в отличие от древних царств, где первичной была страна, якобы отданная Богом или богами данному роду, а подданному населению не более чем дозволялось жить в этой стране. В этом, собственно, и разница между гражданами и подданными.

В нашей Федерации для всех аксиома, что целью государственной власти является увеличение качества жизни (точнее, всемерное способствование этому), которую мы понимаем в первую очередь как определенный уровень богатства и свободы, а также безопасности.

Не так у русских. Для них государство вовсе не порождение нации — скорее нация есть детище государства. И государство в их представлении вовсе не существует для народа — оно дано Богом и потому сакрально и существует, если называть вещи своими именами, ради самого своего существования. В отличие от древних царств, о которых говорилось выше, русское государство обязано заботиться о народе — но это нисколько не делает его слугой народа: не в большей степени, во всяком случае, чем обязанность пасти овец делает пастуха их слугой.

Задача сделать жизнь людей зажиточнее вообще не стоит в Империи в качестве основной, хотя в былые времена власти ее артикулировали именно так — еще в Период Восстановления, и даже во Второй Империи (начиная с правителя Никиты Чуднуго, который правил после Иосифа Великого). Уже давно она является одной из вспомогательных, сугубо инструментальных задач, диктуемых идеологией, — чтобы не возникало ощущения, что в других странах живут лучше и что здесь, таким образом, жизнь несколько ущербна. Вместе с тем никто не мешает росту жизненного уровня, власти создают для этого все условия, например, низкой налоговой нагрузкой и бесплатным кредитом — но самоцелью это, в отличие от нашей страны, здесь не является. Тем более не является самоцелью забота о том, чтобы граждане жили свободнее — в России на это смотрят не как на процесс, а как на состояние: они считают, что поскольку их государственное и общественное устройство искусственно «сконструировано» относительно недавно, при Гаврииле Великом, то все свободы, которые они считают нужными, там и так присутствуют. Основной же задачей власти в России можно считать правильность устройства государства и всей жизни, в смысле ее соответствия Христовым заповедям и в определенной части русским представлениям о земной справедливости, и всемерное укрепление могущества этого «правильного» государства.

Интересно, в чем именно, по главенствующим ныне в России представлениям, состоит религиозный смысл существования государства. Долгое время считалось, что он состоит в таком устройстве жизни, которое отвечает коллективной стратегии спасения; об этом писалось даже в святоотеческой литературе. Но ныне такой взгляд не слишком востребован, и понятно почему: для спасения предпочтительнее всего ситуация гонения на христиан, потому что именно гонения позволяют отделить зерна от плевел. Сравните количество святых, которыми пополнилась русская Церковь при преследовании веры Красной Империей, с таковым в мирных и благолепных XVIII или XIX веках, когда держава была православной, — оно несоизмеримо. Так что, если бы государство озаботилось исключительно тем, чтобы побольше его граждан обрели спасение и жизнь вечную, его руководители должны бы были пожертвовать своим собственным спасением и начать травить всех христиан львами, как Диоклетиан, или распинать священников на царских вратах, как большевики. Земное горе бы приумножилось, но спаслось бы гораздо больше людей, чем при спокойной жизни с ее мирскими соблазнами и суетой.

На самом же деле главных смыслов существования государства у русских два: первый — устроить жизнь так, чтобы свидетельствовать ею перед Спасителем, что жива и не прейдет соборная вера в Него в земле русской. Вот почему нельзя сделать того, о чем я полувсерьез написал выше, — многие спасутся, но свидетельства не будет. «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» — вопрошал Господь — русские уверены, что это не про них. По крайней мере свою миссию они видят именно в том, чтобы, вернувшись, Он увидел на их земле веру Христову не поколебленной. И не просто веру отдельных праведников, которые никогда не переведутся, потому что человек наделен свободной волей, а соборное построение общей жизни, отражающее Его веру и заповеди.

Второй же смысл российского государства состоит в том, чтобы не дать всему миру скатиться в абсолютное зло — в царство Антихриста. Русские не знают, смогут ли они спасти от него весь мир, но полны решимости не дать взвиться знамени с тремя шестерками на своей земле. Для этого государство должно быть сильным — и физически, в смысле военной мощи и социальной стабильности, и духовно, в смысле силы веры и правильности устройства. И именно в этом главная русская апология сильного государства как самоцели. Конечно, важно и коллективное спасение, просто оно не есть главная задача государства в православном смысле; но несомненно, участвовать в общем богоугодном деле в своей православной державе — не худший способ прожить жизнь перед Господом.

Эта весьма странная, на наш взгляд, ситуация — когда государство даже в теории не считает своей главной целью сделать так, чтобы люди жили лучше, — имеет корни в том, что русская цивилизация вовсе не основана на гуманизме в отличие от нашей. Это не означает, естественно, что она какая-то человеконенавистническая, но она не рассматривает человека как цель и мерило всего и не считает человеческую жизнь главной ценностью. Таковыми для них являются ценности духовные — вера, любовь и справедливость. Мы тоже их разделяем, но нам весьма непривычно, когда они стоят несоизмеримо выше земных человеческих ценностей. Кстати, такое отношение не есть изобретение нынешней Третьей Российской Империи: так было в России всегда, и если в какие-то периоды гуманизм и провозглашался краеугольным камнем, то надолго это не удерживалось (последний такой период имел место в последнем десятилетии прошлого — первом десятилетии нынешнего века). Это и есть точка расхождения восточной и западной христианских цивилизаций — когда начиная с Ренессанса и Реформации на Западе начал завоевывать позиции гуманизм, а на Востоке — нет. А до того, века до пятнадцатого-шестнадцатого, особой разницы между ними не было, хотя раскол Церкви на католическую и православную оформился в XI веке, а реально произошел даже раньше.

Именно отсутствие гуманизма имеют в виду русские, когда говорят о гораздо большей духовности своей цивилизации по сравнению с западной, а теперь с нашей: не то, что мы не признаем духовные ценности — мы их, конечно, признаем, и русские это понимают, — а то, что мы не ставим их выше человеческой жизни. А для русских духовные ценности имеют абсолютный примат над всем земным, и человеческая жизнь не исключение: эта шкала установлена самим Иисусом Христом, отдавшим свою человеческую жизнь за духовные ценности, да и то не для себя, а для других.

Потому что человек — существо несовершенное, несущее на себе печать первородного греха. Для русских это не богословский тезис, а конкретная истина, приложимая к реальной жизни. Это не значит, что люди неисправимы — каждый может спастись (с Божьей помощью, но она непременно придет к ищущим Его), — но все мы начинаем жизнь с плохой стартовой позиции. Ее можно изменить, но для этого надо быть праведником, а праведников меньше всего заботит сохранность своей жизни, а тем более плотские радости. А остальные — те, кого это заботит, — тоже не то чтобы очень плохи, но не представляют собой объекта для восхищения. Таковым являются только высоты духа, а они как раз обычно сопровождают именно лишения и даже смерть, а не сытое преуспевание, хотя это не обязательное правило. Поэтому никаких здравых оснований для помещения человека в центр системы ценностей нет — такова основа философии русских, в том числе государственной.

На это хочется возразить, что человек создан по образу и подобию Божьему, и Христос именно поэтому заповедал любить людей; и я неоднократно приводил этот аргумент своим русским собеседникам. «Образ и подобие Божье — это не тело, потому что Бог Отец бестелесен, а дух. Да, дух есть в любом, даже самом ужасном человеке, — не сговариваясь отвечали собеседники. — Но этот образ — всего лишь искорка, из которой может разгореться пламя, а может и не разгореться: это зависит от свободной воли каждого. Поэтому любить каждого человека за Образ внутри него — это любить то потенциальное, что есть в нем, а не его актуальное состояние. Если перед вами маньяк-убийца, то образ Божий есть и внутри него, под толстым покровом бесовщины, но что с того — отпускать его на дальнейшие подвиги, что ли? Поэтому и его можно и нужно пожалеть за то, что он сделал из своего Образа, и дать ему исповедаться и покаяться перед смертью, отдав его на Божий суд, то есть позаботиться, насколько возможно, о его душе. А потом его следует с чистой совестью расстрелять, потому что тело его с чего жалеть?» — «Но Спаситель заповедал Симону Петру «паси агнцев Моих», — не сдавался я. Мне отвечали по-разному, но самый лучший ответ я получил не в очной беседе, а почерпнул из Сети. Там было вывешено интервью начальника Имперского управления безопасности Алевтины Ицхаковой (с ней я однажды встречался, о чем написано в главе «Сословная структура»), которая, судя по прессе, будет следующим императором, если до 2060 года не примут закон о переводе выборов императора на принцип жребия. В этом интервью были следующие слова: «Я не люблю людей — большинство из них любить не за что, — но я сделаю для них все, что надо, а если понадобится, отдам и жизнь». А ведь Спаситель называл добрым пастырем не того, кто любит овец, а того, кто готов положить за них жизнь. Получается, что российские носители государственной власти — добрые и достойные пастыри, несмотря на кажущуюся мизантропию. Откуда же берется эта готовность к самопожертвованию за людей (искренность которой не вызывает у меня сомнений), если их не любишь и им не служишь? А оттуда — в российском цивилизационном коде заложено ощущение гораздо более высокой ответственности перед теми, кто зависит от тебя, чем перед теми, от кого зависишь ты.

Понятно, что при таком отношении к людям высшей формой государства будет считаться империя. Она защищает людей и обеспечивает справедливые и достойные условия их существования — она может даже считать это своей неотъемлемой функцией, — но никогда не будет видеть в этом главную цель и смысл своего существования: таковой является исполнение Господней воли. Государство, особенно империя, считают русские (других типов государства они для себя не признают), важно само по себе, тем, что оно просто есть, потому что без него нет национальной самоидентификации и вообще ничего — это как тело без мыслей и памяти. Нельзя сказать, что государству не нужны люди, но и нельзя сказать, что государства без людей нет — ведь оно есть идея, существующая сама по себе всегда, пока есть ее носители. Так в церкви нужны прихожане, но если их нет, службы все равно будут проводиться, пока есть священник, — ибо у богослужения есть высокий сакральный смысл, несводимый к удовлетворению духовных потребностей паствы. Кроме того, в антиномии «государство—люди» обычно имеются в виду только люди, живущие на данный момент, — а как быть с теми, кто жил в прежние времена и уже умер, и с теми, кто еще не родился? Если государство — это акционерное общество, как любят говорить у нас, то логика жестко подводит к тому, что тогда собрание акционеров может принять решение о ликвидации общества путем его продажи другому обществу или слияния с ним. Замечательно, пусть так, говорят русские, только как в этом случае вы предполагаете спросить мнение мертвых? А если вы верите только в плоть и мертвых для вас не существует, тогда с вами не о чем разговаривать. Поэтому при выборе «государство или люди» ответ для русских очевиден, и потому никакая цена, в том числе человеческая жизнь, не слишком высока за сохранение могучего государства. И потому лоббизм разнообразных групп влияния, естественный для нас и вообще для любой демократии, для русских есть мерзость. Как же, ведь это преступное вторжение низкого земного в сферу сакрального — как менялы в Храме.

Здесь кроется и русский ответ на вопрос о том, какая нация достойна образовать империю: та, которая ради сохранения своего государства не остановится ни перед чем. Так поступили русские в 1941 году, теряя миллионы людей и гигантские куски своей территории, но не сдаваясь — и этим оплатив не только саму победу, но и право через 70 лет создать нынешнюю Империю, самую большую в истории человечества. А можно было сдаться, во всяком случае тогда, когда ситуация выглядела безнадежной, как это сделали в 1940 году французы, и избежать материальных и людских потерь (французам даже и независимость-то через четыре года вернулась, правда не своими стараниями). Но все имеет свою цену — и пришлось французам в 2020 году стать объектом, а не субъектом имперской экспансии.

Более того, даже те нации, которые готовы драться за свою независимость, но не за свое величие и не готовы идти своим путем, не заслуживают стать империей и даже сохранить эту самую независимость от империи. Вот, например, англичане до 2020 года десятилетиями влачили жалкое, на взгляд русских, существование сытой, но второразрядной страны, не имеющей никакой самостоятельности в мире, хотя могли бы претендовать на большее и по своей славной истории, и по экономической мощи, по крайней мере потенциальной. Сами русские могли бы так же расслабиться, когда в первом десятилетии нашего века они преодолели последствия второго Смутного времени и стали резко прибавлять в зажиточности и безопасности своего существования. Даже признание со стороны сильных мира сего уже стало возвращаться к ним — как же, еще в 2006 году они были очередным председателем «Большой восьмерки» (тогдашняя регулярная встреча восьми индустриально развитых стран, претендующая на решение мировых проблем, нечто типа нынешнего Всемирного форума пяти держав на острове Святой Елены). И был большой соблазн успокоиться на этом, удовлетвориться местом «одного из равных», отказаться от своего особого пути и какого-либо особого величия — а взамен получить признание своего равенства среди остальных, пусть сначала и сквозь зубы и без восторга. Тогда в России появился звучный лозунг, точно выражающий суть этого соблазна: «Хотим место в совете директоров планеты». Но русские нашли в себе силы отказаться от судьбы второй Англии, отбросить чужие пути и вернуться на свой: продолжая ту же аналогию, отказаться от акций планеты вместе с местом в совете директоров и добиться выделения своей доли в натуре. И то, что такая внутренняя решимость возникла у них не тогда, когда терять нечего, а напротив, когда дела пошли довольно неплохо и явно обещали стать еще лучше, и есть для русских одна из главных апологий существования их Третьей Империи.

Такое отношение к государству отличает русских от нас гораздо сильнее, чем представления о свободе, равенстве и демократии — точнее, разница в этих представлениях сама в большой степени есть производное от различного отношения к идее государства. И не надо думать, дорогие соотечественники, что это какой-то сугубо академический или политический вопрос: разница между гуманистическим и религиозно-метафизическим взглядом на жизнь существует на очень глубинном, невербальном уровне психики человека и пронизывает все его мировосприятие.

Оглавление