II. ГРАФИНЯ Н

Yandex.Browser [CPI, Android] RU UA BY UZ KZ

Говоря откровенно, я не люблю графини Н. Она не того типа женщина, который может мне нравиться. Не решаюсь высказать, какое именно чувство вызывает во мне графиня: это подействовало бы на нее слишком удручающим образом. Как бы я ни относился к ней в глубине своей души, но не желал бы, чтобы ее спокойствие было нарушено чьим бы то ни было мнением относительно нее, кроме ее собственного.

Говоря далее по совести, я должен засвидетельствовать ту неоспоримую истину, что для своего супруга графиня Н. представляет идеал жены. Она управляет своим супругом с твердой властностью, хотя и умеряемой справедливостью и добрым намерением. И ее супруг, граф Н., вполне счастлив, потому что он – один из тех сильных телом, но слабых духом, простодушных, добрых и доверчивых людей, которые сами не могут решить даже пустячного вопроса без посторонней помощи. Незавидно положение таких людей, когда они попадают в руки себялюбивых или глупых женщин.

В молодые годы такие добряки часто становятся жертвами грубых хористок или почтенных матрон того класса, по мерке которого Поп судил весь человеческий род. Если они найдут женщину, которая настолько умна или благородна, чтобы обращаться с ними хорошо, то они всегда и во всем проявляют себя образцовыми мужьями; в противном же случае они хотя и не будут делать скандалов, зато, по примеру недовольных своей хозяйкой кошек, потихоньку найдут себе другую «хозяйку», чтобы в ее обществе отдохнуть душой.

Граф Н. обожал свою жену и считал себя самым счастливым из всех мужей на свете. До того дня, когда жена овладела им, как своей неотъемлемой собственностью, он находился всецело под властью матери, и умри завтра его жена, он не будет знать, как распорядиться собой до тех пор, пока его старшая дочь и единственная еще незамужняя сестра, – обе взбалмошного характера и страшно себялюбивые, поэтому смертельно ненавидящие друг друга, – не порешат между собой, которой из них быть властительницей графа и его дома.

К счастью для графа, у его супруги хорошее здоровье и она еще долго будет направлять его наследственный выборный голос на путь общественного добра, своим ясным суждением руководить его политическими выступлениями и с благоразумной осторожностью и расчетливостью управлять его огромными владениями. Высокого роста, мощного сложения, происходящая от целого ряда таких же мощных предков, она заботится о своем собственном поддержании не менее, нежели о всех тех, которые предоставлены судьбою ее попечению. Как-то раз мне пришлось побеседовать с ее домашним врачом, и я узнал от него много интересного об этой замечательной женщине.

– Лет двадцать тому назад в соседней деревне свирепствовала холера, – говорил врач. – Графиня лишь только узнала об этом, как тотчас же бросила лондонские удовольствия, которые были в самом разгаре, примчалась сюда и с изумительной энергией принялась помогать страждущим. Она не боится никакого труда, никакого дела и за все берется умелыми руками. Она сама переносила больных детей с места на место, просиживала целые ночи одна с умирающими в невозможно спертом и зловонном воздухе и при самой удручающей обстановке. И для всех она находила не только материальную помощь, но и мягкое слово утешения и ободрения. Шесть лет назад у нас была эпидемия оспы, и опять графиня повсюду поспевала с самой деятельной и самоотверженной помощью, причем не только не заразилась, но даже и не прихворнула. Вообще она до сих пор еще ни разу ничем не болела. Я уверен, что она будет выступать на борьбу со здешними эпидемиями еще долго после того, как мои кости истлеют в земле. Да, удивительная женщина. Жаль только, что чересчур властолюбива.

Доктор засмеялся, и в звуках его смеха мне почудился оттенок некоторого раздражения. Он сам был из тех, которые любят, чтобы их воля почиталась законом, поэтому ему не могла нравиться спокойная манера, с какою графиня гнула под свою волю все окружающее, не исключая и самого доктора с его наукой.

– А вы знаете историю свадьбы? – немного спустя спросил меня доктор.

– Какой свадьбы? – в свою очередь, спросил я. – Здешней графини?

– Да, пожалуй, эту свадьбу можно назвать именно свадьбой графини. Когда я попал сюда, все говорили только об этой свадьбе; но с тех пор утекло много воды и новые события отодвинули на задний план все старое. Теперь здесь стали уж забывать, что графиня Н. когда-то служила в кондитерской.

– Да не может быть! – воскликнул я, пораженный этим сообщением моего собеседника.

– А между тем, это – факт, – продолжал доктор. – Да и что тут удивительного? Мало ли даже прямых потомков Вильгельма Завоевателя томится за конторками и прилавками. Тридцать лет тому назад графиня Н. была просто-напросто девицею Мэри Сьювел, дочерью мелкого торговца в Таунтоне. При обычном составе семьи торговля в провинции, хотя и небольшая, может служить вполне достаточным источником дохода для прокормления такой семьи; но отец нынешней графини имел пятнадцать человек детей – семь сыновей и восемь дочерей, – так что едва мог, как говорится, сводить концы с концами. Лишь только Мэри, которая была младшей из дочерей, окончила ученье в каком-то начальном учебном заведении, ей пришлось самой заботиться о себе. Испытав себя в нескольких видах трудовой деятельности, она, наконец, устроилась у своего двоюродного брата, имевшего кондитерскую на Оксфорд-стрит. Должно быть, она была очень хороша в молодости, судя по тому, что и теперь еще считается красивой. А представьте себе ее тогда, когда ее атласная белая кожа была еще свежей и гладкой, кругленькие щечки с ямочками покрывались нежным румянцем, а глаза сияли как звездочки. Разве не прелесть, а?

Доктор сложил пальцы, изобразил воздушный поцелуй, направив его в пространство, и продолжал:

– В то время дамы имели обыкновение, в сопровождении кавалеров, заходить в известные часы в кондитерские, чтобы полакомиться за счет своих провожатых пирожным и выпить стаканчик шерри. Представляю себе, как Мэри, в простом, но красиво сидевшем на ней платье с короткими рукавами, позволявшими любоваться ее круглыми ручками, с милою улыбкою на своем прекрасном и скромном лице порхала между мраморными столиками, исполняя требования нарядных дам и их кавалеров.

Здесь-то впервые и увидел ее граф Н., впрочем, тогда еще просто сын графа, только что вырвавшийся из Оксфорда в лондонский круговорот светской жизни. Он провожал нескольких из своих ближайших родственниц к фотографу, а оттуда – в кондитерскую, расположенную как раз напротив мастерской фотографа, у которого они снялись. Чувствовала ли Мэри Сьювел в лице молодого, робкого и застенчивого аристократа свою судьбу?

Воспользовавшись передышкой доктора, я заметил:

– Хвалю графа за то, что он сумел так удачно выбрать себе жену.

– Ну, едва ли он сам повинен в этом! – воскликнул со смехом рассказчик, закуривая сигару. – Если желаете, я расскажу вам всю эту историю, как сам слышал ее от других, хорошо осведомленных лиц.

– Пожалуйста, милейший доктор! Это интересно, – попросил я.

И мой собеседник, усевшись попокойнее в кресле, начал:

– Молодой лорд, очевидно, сразу подпал под чары прелестной девушки, потому что чуть не ночевал в кондитерской. Он там завтракал, обедал, ужинал и пил чай, не говоря уж о том, какое неимоверное количество пирожного и бутылок шерри уничтожал. Удивляюсь, как только выдерживал его желудок… Впрочем, молодость и душевная приподнятость чего не перенесут… Вероятно, из опасения, как бы его робкое ухаживание за очаровательной прислужницей кондитерской не дошло до ушей его родни, молодой лорд выдавал себя за мистера Джона Робинзона, сына колониального торговца… Едва ли у него при установлении этого инкогнито было дурное намерение, – ведь он никогда не был порочным. Мэри тоже была не из испорченных девушек и не обижалась на ухаживания человека, представлявшегося немногим выше ее по положению. Разумеется, с обеих сторон имелась в виду лишь самая чистая цель – брак, а не что-либо иное, позорное для молодой девушки. Настоящее имя и звание своего обожателя Мэри узнала только в тяжелом для нее объяснении с его матерью, нарочно для того приехавшей в кондитерскую.

«Я этого не знала, миледи, клянусь Богом, не знала и не подозревала!» – говорила молодая девушка, стоя у окна в гостиной своего хозяина, куда она была вызвана для объяснений с важной посетительницей.

«Может быть, – холодно произнесла графиня H.– A если бы вы знали или догадывались, что тогда сделали бы?»

«Не знаю, миледи, – прямодушно ответила девушка. – Знаю только то, что тот, кто оказался вашим сыном, честно сватался ко мне и…»

«Не будем входить в эти подробности, – так же сухо прервала графиня. – Я здесь не для того, чтобы защищать его, и не говорю, что он поступил хорошо. Мне нужно знать только одно: сколько вы желаете получить за понесенное разочарование?»

Старая графиня всегда гордилась своей прямотой и практичностью. Она потребовала перо и чернил и, когда то и другое было принесено, достала из ридикюля чековую книжку и приготовилась начертить в ней сумму, какую назначит обманутая в своих лучших чувствах девушка.

Мне думается, что одним видом своей чековой книжки графиня сделала большой промах. Девушка имела достаточно ума, чтобы понять пропасть, отделяющую лорда от дочери простого торговца, и будь графиня немного потактичнее, дело скорее сложилось бы в ее пользу. Но она мерила весь мир одной меркой – деньгами, забывая о большой разнице в характерах людей, и это оказалось крупной ошибкой с ее стороны. Мэри родилась в западноанглийской полосе, выдвинувшей во времена Дрейка и Фробишера не один десяток твердых духом людей, мужественно защищавших свое побережье, поэтому манипуляции графини с чековой книжкой разожгли в ней буйную кровь предков. За минуту перед тем трепетавшая от смущения и стыда девушка сразу взяла себя в руки, подтянулась и твердым голосом произнесла:

«Мне очень жаль, миледи, что вы не соблаговолили понять меня».

«Что вы этим хотите сказать?» – спросила графиня, подняв брови и прищурив глаза.

«А то, миледи, что я вовсе не чувствую себя разочарованной, как вы изволили выразиться. Ваш сын и я обменялись словом, и если он действительно джентльмен, то сдержит свое слово, как и я сдержу свое».

Графиня, однако, не растерялась. Она принялась убеждать девушку всеми доводами рассудка, позабыв только о том, что упустила для этого удобное время и что с этого-то, собственно, ей и надо было начать. В длинной и плавной речи старалась нарисовать перед девушкой, какие горестные последствия влекут за собою неравные браки. Мэри слушала молча и спокойно, и графиня на первых порах могла подумать, что эта скромная и недалекая на вид девушка сдастся на ее доводы. Но гордая аристократка ошиблась и в этом отношении: дочь торговца под журчание ее речи только обдумывала план борьбы за свое счастье, и когда мать того, кого она уже считала своим женихом, наконец умолкла, девушка сказала:

«Сознаю, что по своему происхождению я не ровня вашему сыну, миледи, но все мы, Сьювели, люди переимчивые, и мне вовсе не будет трудно научиться тому, что нужно, знать в высшем обществе. Я уже имела случай присмотреться к нему довольно близко, когда перед поступлением сюда служила камеристкой у одной леди. И я нашла, что там нет ничего такого, чего я не могла бы усвоить… за исключением тех, не в обиду вашей милости будет сказано, недостатков, которыми страдают многие люди высшего общества, но которые лично для себя я нахожу совершенно излишними».

Пропустив последнее замечание мимо ушей, графиня не без иронии возразила:

«Ну, нет, моя милая, как и чему вы ни учитесь, все равно общество вас не признает. Не забывайте этого. Прислужница в кондитерской не может быть принята в обществе… Все двери будут перед вами закрыты».

«А почему же они были открыты для леди Л.? А ведь она была прислужницей в трактире, что еще хуже, чем служить в кондитерской? – смело, хотя и вежливым тоном спросила Мэри. – Герцогиня Л., как я слышала, была простой танцовщицей, а принимают же ее. Мне кажется, что никто из тех, с мнением которых стоить считаться, не стал бы упрекать меня за то, что я родилась не в графской короне».

«Что вы там ни говорите, но я не могу допустить брака моего сына с вами: вы можете только сгубить его, принизив до своего уровня… А еще говорите, что любите его!» – волновалась графиня, краснея и нервно теребя в руках свою злополучную чековую книжку.

«Никаких принижений ни с какой стороны не предвидится, – с прежним спокойствием возражала Мэри. – Я действительно горячо люблю вашего сына, миледи, потому что он один из добрейших и честнейших людей, когда-либо встреченных мною. Он настоящий джентльмен не только по рождению, но и по характеру. Однако моя любовь к нему не настолько ослепляет меня, чтобы я не видела и его слабых сторон. Ему необходима жена, способная соблюдать его интересы и твердой рукой вести его дела, чтоб он жил тихой, спокойной и мирной жизнью; ведь только к такой жизни он и приспособлен природой. Такой женой буду ему я. И, поверьте мне, миледи, он никогда не будет иметь повода раскаиваться в своем выборе. Вы можете найти для него жену более подходящую по рождению, богатую и хорошо воспитанную, но никогда вам не найти такой, которая более меня была бы предана ему и способна заменить его в делах».

Поняв, что тут ничем не возьмешь, графиня встала, спрятала чековую книжку обратно в ридикюль и направилась к двери со словами:

«Мне кажется, вы страдаете полным отсутствием здравого смысла, моя милая. Я явилась сюда вовсе не для того, чтобы вступать с вами в спор, а для того, чтобы загладить перед вами глупость моего сына. Но раз вы отказываетесь от вознаграждения, то, следовательно, нам и разговаривать больше не о чем. Имейте только в виду, что мой сын никогда не будет игрушкой в ваших руках».

«Верно, миледи, – подтвердила Мэри, открывая дверь и провожая знатную гостью вниз по лестнице, – я на вашего сына и не смотрю как на игрушку, но и сама не буду ничьей игрушкой. Что же касается будущего, оно в руках Провидения, а оно, думается мне, окажется скорее на моей стороне, чем на вашей».

Так и расстались столкнувшиеся в первый раз будущие близкие родственницы. Думаю, что Мэри в душе вовсе не была такой самонадеянной, какой старалась казаться в беседе с графиней. Она отлично понимала, что молодой лорд – тот же мягкий воск, из которого твердые руки матери могут слепить любую фигуру, и что у нее самой, бедной девушки, может не хватить сил вырвать его из этих рук.

Вечером, по окончании служебного дня, Мэри перечитала письма своего поклонника, которые дышали чистейшим пламенным чувством, хотя и отдавали большой умственной незрелостью автора, и долго рассматривала фотографическую карточку, изображавшую красивого молодого человека с большими мечтательными глазами и женственным складом рта; это был портрет нынешнего графа Н. Чем больше молодая девушка вдумывалась в эти письма и вглядывалась в портрет, тем сильнее проникалась уверенностью, что молодой лорд С. (так пока, при жизни своего отца, титуловался ее возлюбленный) любит ее вполне искренно и не способен на обман. Назвавшись же человеком, равным ей по званию, он, наверное, хотел только убедиться, способна ли приглянувшаяся ему девушка полюбить его просто как мужчину, не зная, какая пропасть отделяет его от нее. Быть может, только в момент венчания с ним она и узнала бы, кто он.

Тщательно все обсудив и взвесив, девушка написала молодому лорду письмо, которое могло бы считаться перлом дипломатического искусства. Мэри предвидела, что это письмо будет прочтено его матерью, в расчете на это и писала. Она ни в чем не упрекала лорда, но не изливала ему своих чувств. Она писала, как девушка, имеющая право предъявлять требования, но не желающая выходить за рамки вежливости. Она просила лорда приехать к ней еще раз для того лишь, чтобы она могла услышать из его собственных уст о его желании взять назад данное ей слово; убеждала его не опасаться, что она намеревается чем-нибудь надоедать ему. «Поверьте, – писала она в заключение, – что моя гордость не позволит мне навязываться вам, и что я слишком уважаю вас, чтобы желать причинить вам хотя малейшую неприятность. Скажите мне лично, что желаете получить обратно данное вами мне слово и вернуть мне то, которое я взамен дала вам, и я тут же, без лишних рассуждений, исполню ваше желание. Мне только нужно знать, что это желание – ваше собственное».

Графское семейство в это время находилось в городе, и письмо Мэри в тот же день очутилось в руках графини-матери. Прочитав его, она вновь ловко его запечатала и сама отнесла сыну, занимавшему верхний этаж роскошного дома. Сын, прочитав письмо, покраснел и с сыновней почтительностью и деликатностью вручил его обратно матери.

«Я очень рада, – сказала графиня, – что эта девушка оказывается такой благоразумной. Она вполне стоит того, чтобы мы позаботились об обеспечении ее будущности. Конечно, ехать тебе к ней незачем, но напиши ей или пошли сказать, чтобы она пришла ко мне. Прислуга подумает, что она явилась просить меня о чем-нибудь, и таким образом мы избежим лишних толков и пересудов».

Графиня-мать совершенно ожила духом, убедившись, что напрасно рисовала себе всякие ужасы вроде возбуждения обманутой девушкой судебного преследования против молодого лорда. Заключив из письма Мэри, что имеет дело с особой вполне скромной, не ищущей скандалов, графиня надеялась, что теперь ей ничего не будет стоить уладить это «глупое» дело и устроить сына так, как ей хотелось.

Мэри охотно явилась на свидание, назначенное ей сыном графини на половине его матери, и, была проведена в маленькую приемную графини, примыкавшую к обширной библиотеке. Сама графиня встретила ее со снисходительной любезностью и сказала:

«Мой сын сейчас придет. Он сообщил мне о вашем желании повидаться с ним с целью окончательного выяснения грустного недоразумения, возникшего между ним и вами. Пользуюсь случаем повторить вам, моя милая, что я очень огорчена легкомыслием моего сына и постараюсь чем смогу загладить его. К сожалению, молодые люди не понимают, что их безрассудные шутки могут быть приняты другими всерьез. Меня утешает одно, что вы с вашей приятной наружностью найдете себе и наверное очень скоро, вполне подходящего мужа, и мы поможем вам устроиться!.. У меня даже есть на примете один жених из числа служащих в…

«Благодарю вас, миледи, но я предпочитаю сама выбрать себе мужа по сердцу», – неожиданно перебила Мэри графиню.

Гордая леди уже готова была вспыхнуть, и неизвестно, чем бы кончилось это свидание, если бы в эту минуту на сцене не появился виновник. Шепнув ему на ухо несколько слов, графиня удалилась. Мэри взяла стул и поставила его на самой середине комнаты, в равном расстоянии от обеих дверей, имевшихся в этом помещении, и села, а молодой лорд остался стоять, прислонившись к камину. Некоторое время в комнате царила мертвая тишина. Вдруг девушка достала из кармана изящный носовой платок, прижала его к своему лицу и разразилась глухими рыданиями. Этого, должно быть, графиня-мать не предвидела, иначе она едва ли бы согласилась оставить молодых людей одних, с глазу на глаз. Она воображала, что в достаточной мере настроила сына на свой лад и закалила его против всяких «соблазнов», забыв, что самый сильный соблазн для любящего мужчины – безмолвные слезы любимой женщины, чем она и сама в свое время неоднократно пользовалась по отношению к своему супругу.

Поплакав немного, молодая девушка будто машинально опустила руки с платком на колени, и молодой лорд увидел нечто вроде живой розы, орошенной алмазными каплями росы. Не помня себя от любви и жалости, он подбежал к девушке, бросился перед нею на колени, обвил ее талию руками и принялся уверять девушку в своей неизменной страстной любви и невозможности дальнейшего своего существования без нее, проклиная не только свое лордство, но чуть ли и не родную мать, желавшую лишить его счастья. Будь Мэри такою же увлекающейся особой, она тут же согласилась бы на предложение своего возлюбленного тайно обвенчаться с ним или бежать на континент и там совершить эту церемонию в первом попавшемся прибрежном местечке, где есть церковь. Но мисс Сьювел была особой практичной и отлично понимала, что предстоит немало хлопот, прежде чем найдется священник, который согласился бы обвенчать молодого аристократа с простой девушкой без согласия его родителей, что бегство может окончиться ничем при тщательном наблюдении за сыном графини-матери и что, вообще, молодой человек готов на такие подвиги только под влиянием близости своей возлюбленной, и, наверное, остынет, лишь только очутится под влиянием матери. Поэтому умная девушка ни на одно из этих предложений не согласилась.

«О, боже мой, что вы со мной делаете, обожаемая Мэри! – вскричал лорд, прижимаясь головой к коленям девушки и сам готовый заплакать. – Вы лишаете меня всякой надежды!.. Вы такая же жестокосердная, как моя мать!.. Я не нахожу ни в ком поддержки, и мне в самом деле придется жениться на той, которую мне навязывают…»

«На ком же?» – с удивительным спокойствием осведомилась Мэри, желавшая знать все карты своих партнеров. Из несвязных слов молодого человека девушка поняла, что финансовое положение его далеко не такое блестящее, каким казалось, что все его огромные владения обременены не менее огромными долгами, и графиня-мать ввиду этого настаивает, чтобы ее единственный сын женился на дочери миллионера-выскочки, готового пожертвовать половиной своего состояния, чтобы породниться с представителем высшей аристократии.

«А хороша ваша… настоящая невеста?» – бросила новый вопрос мисс Сьювел.

«Говорят… Но меня ее красота так же не интересует, как она сама не интересуется мной, – ответил молодой человек. – Это было бы самое несчастное супружество!» – с содроганьем добавил он, покрывая руки девушки горячими поцелуями.

«А почему вы знаете, что она не интересуется вами?» – продолжала Мэри.

Она искренно полюбила молодого человека, не зная еще, кто он, и полюбила не только за один его мягкий нрав, но и за приятную наружность; поэтому никак не могла представить себе, чтобы другая женщина была способна отнестись к нему равнодушно. Это казалось ей даже оскорбительным.

«Она сама мне об этом заявила… Сердце ее занято другим», – пояснил молодой человек.

«Но тем не менее она готова выйти за вас?» – допытывалась молодая девушка.

«Да, потому что и ее принуждают к этому, как и меня, ведь у родителей всегда свои гадкие расчеты…»

Девушка невольно рассмеялась на это наивное замечание, и это было единственным звуком, который мог уловить напряженный слух стоявшей за одной из дверей графини-матери…

«Ах, как ужасно быть знатным или просто только богатым! – продолжал молодой лорд. – Таким людям не позволяют жить и делать, что они желают, а всячески притесняют их…»

Мэри вдруг обвила его шею обеими руками и шепнула ему на ухо:

«Джек, вы серьезно меня любите, или вам это только кажется?»

В ответ на это молодой человек вдруг вскочил с колен, как перышко, поднял вверх девушку (такое проявление силы было лучшим доказательством его увлечения) и, чуть не задушив ее в своих объятиях, проговорил задыхающимся голосом:

«Мэри, поверь мне, что если бы я только мог освободиться от своего несчастного лордства, превратиться в простого фермера и перед лицом всего мира назвать тебя своею женою, я был бы счастливейшим из смертных!.. Будь прокляты эти титулы и…»

Но тут дверь отворилась, и в комнату снова вошла графиня-мать. Сын ее поспешно отскочил от своей возлюбленной и принял смущенный и боязливый вид школьника, пойманного на месте преступления.

«Мне показалось, что мисс Сьювел ушла, и я явилась поговорить с вами, мой друг», – произнесла она тем ледяным тоном, от которого у молодого лорда обыкновенно кровь стыла в жилах.

«Я сейчас к вашим услугам, дорогая мама… Мисс Сьювел действительно собралась уходить… Нам осталось сказать еще друг другу два слова», – чуть слышно пролепетал злосчастный лорд, готовый провалиться в тартарары.

Когда графиня, процедив сквозь зубы: «Хорошо, я жду!», вторично удалилась и затворила за собой дверь, Мэри торопливо шепнула молодому человеку:

«Сообщите мне адрес той девушки, на которой вас хотят женить».

«На что вам он?» – удивился лорд.

«Мне нужно повидаться с этой девушкой».

Лорд сообщил адрес. Мэри записала его в имевшуюся при ней хорошенькую книжечку для заметок, потом пристально взглянула в лицо своему собеседнику и спросила:

«Джек, скажите мне теперь определенно: желаете вы иметь меня своей женой или нет?»

«Вы знаете, что я только об этом и мечтаю! – горячо воскликнул молодой человек, и его глаза красноречиво подтвердили этот ответ. – Не будь я такой… тряпкой, я сумел бы настоять на своем, но стоит лишь матери начать говорить, как я совершенно теряюсь и готов сделать все, что она велит… Я несчастный человек, дорогая Мэри, и если сам Господь не сжалится надо мною и не поможет мне, – я погиб».

«Не отчаивайтесь, Джек, – успокаивала его Мэри. – Послушайтесь теперь моего совета: не противоречьте ни в чем матери, сделайте вид, что между нами, действительно, все кончено, и соглашайтесь на все, что она будет вам предлагать. Даю вам этот совет потому, что вы сейчас находитесь в возбужденном состоянии и можете выдать себя с головой. Если вы последуете моему совету, тогда, может быть, все уладится…»

«Ах, если бы вы могли придумать что-нибудь для нашего спасения, как бы я был счастлив!» – бормотал бедный лорд, совершенно неспособный сам на продолжительное энергическое действие и потому всегда надеявшийся только на помощь других.

«Постараюсь, – промолвила девушка. – Мне пришел в голову один план. А если он не удастся, я согласна буду бежать с вами. Приготовьте все, что нужно для этого, заранее и потихоньку, но так, чтобы никто не мог догадаться. Если вы искренно любите меня, то сумеете сделать это. Главное же – ни слова вашей матери».

Разумеется, млевший от любовного жара молодой человек дал торжественную клятву, и Мэри чувствовала, что он, по крайней мере, хоть прямо не выскажет матери о том, что должно было скрывать до поры до времени. Уже одно это было козырем в задуманной умной девушкой игре.

На следующий же день энергичная девушка отправилась к своей сопернице. Та оказалась миловидным и непритязательным существом, так же трепетавшим перед волею своего крутонравого отца, как лорд С. перед волею своей матери. Содержание беседы обеих девушек мне неизвестно, и о нем можно лишь догадаться; очевидно, невольные соперницы сговорились всеми силами поддерживать друг друга в борьбе за свое счастье.

После этого свидания Мэри научила своего возлюбленного, как ему вести себя, и он, послушный ее указаниям, повел игру.

Немало были обрадованы графиня-мать и мистер Ходскис, отец предполагаемой невесты лорда С., когда их дети вдруг выказали полнейшую покорность судьбе и даже изъявили желание, чтобы приготовления к их свадьбе были ускорены. Молодой лорд каждый день стал бывать у невесты и ездил куда-то с нею, в сопровождении ее старой компаньонки; вообще, по-видимому, молодые люди очень подружились. Это дало графине повод мечтать о восстановлении прежнего блеска полинявшего графского герба, а мистеру Ходскису – чваниться будущим близким родством с пэром. Лорд С. уверил свою мать, что Мэри категорически отказалась от всякой «помощи» с их стороны и собирается замуж за компаньона своего хозяина. Об одном только просил лорд свою родительницу, как и мисс Клементина (так звали богатую невесту) – своего отца: чтобы свадьба была как можно проще и без всякого шума, где-нибудь в деревне.

«Ах, дорогая мама, – говорил он в пояснение своего желания, – все эти пышные и шумные церемонии так противны! Мне рассказывали приятели, испытавшие эту пытку, что они чувствовали себя среди многолюдной глазеющей толпы точно преступники, присужденные к позорному столбу. Это так тошнотворно, что многие стали избегать этого».

Графиня-мать и мистер Ходскис, хотя и с тяжелыми сердцами, но сдались на эту единственную «прихоть» молодых людей. Мисс Клементина даже настаивала на том, чтобы ее брачный союз с лордом С. был благословлен пастором церкви, принадлежавшей к имению ее тетки, находившемуся в нескольких милях от Лондона и в стороне от железной дороги. Этот пастор крестил Клементину, а потому «каприз» невесты – быть обвенчанной именно этим служителем алтаря – имел некоторое основание. Правда, мистер Ходскис вначале и слышать не хотел о таком «безобразии»; тихая свадьба в каком-то медвежьем углу и без оповещения «всего Лондона» о предстоящем торжестве была острым ножом для спесивого выскочки, но дочь и ее жених уперлись на своем, так что он волей-неволей должен был уступить и утешиться сладкой надеждой вознаградить себя впоследствии за это лишение.

Накануне назначенного дня мисс Клементина отправилась в имение тетки, с которой перед тем была затеяна ею деятельная переписка, в сопровождении своей преданной компаньонки и только что нанятой, новой горничной. Это тоже был каприз Клементины, ни за что ни про что уволившей свою прежнюю горничную и нанявшей другую по рекомендации одной из своих подруг.

«Отец лорда С. граф Н. все лето находился на одном из фешенебельных лечебных курортов континента и на оповещение жены о предстоящей свадьбе сына брюзгливо ответил, чтобы его оставили в покое и делали без него все, что находят нужным. Он страдал печенью и ничем кроме своего здоровья не интересовался.

Графиня-мать и мистер Ходскис вместе со своею супругою и другими детьми должны были появиться прямо в церкви во время венчания. Так и было сделано. К тому же времени явились и свидетели. И когда все эти лица собрались в церковь и причт оказался на месте, церковь была заперта, так что сбежавшемуся местному населению, каким-то чудом пронюхавшему о предстоявшей церемонии, пришлось ждать снаружи. Вообще все было подстроено настолько необычно, что после все удивлялись, как это графиня-мать и родители Клементины дали так грубо провести себя.

Пастор был очень стар и так немилосердно шамкал, что почти невозможно было разобрать ни одного слова из того, что он говорил во время совершения обряда. Миссис Ходскис со слезами на глазах умилялась тому, что ее милая Клемми захотела вступить в новую жизнь именно под благословением той руки, которая некогда присоединила ее к лону христианской церкви; это, по мнению счастливой матери, свидетельствовало о чисто детской религиозности девушки. Что же касается мистера Ходскиса, то он сначала находился в таком пасмурном настроении, что на него страшно было глядеть; только к концу церемонии он овладел собой, прогнал снедавшую его досаду и даже принял вид напыжившегося индюка: ведь как-никак, а дочка-то все равно сделается леди С., а это было главное.

Невеста почему-то последней поставила свою подпись. Она с утра жаловалась на сильную мигрень, нервничала и привередничала до такой степени, что не позволила никому, кроме тетки, старухи компаньонки и новой горничной, одевать ее к венцу и даже присутствовать при этом важном акте. Вся закутанная в плотное белое покрывало, она, идя в церковь и там, перед алтарем, так низко держала голову, что ее лица совсем не было видно. Словом, все ее поведение было очень странное, но его объясняли естественным смущением девушки.

Когда она стала расписываться в церковной книге, графиня-мать подошла вплотную и заглянула через плечо невесты, трепетавшая рука которой выводила имя «Мэри».

«Да разве вас зовут так? – удивлялась графиня. – Не знала я этого».

Невеста молча прибавила имя «Сусанна».

«Ба! Еще новое имя! – вскричала графиня. – Откуда вы набрали столько имен?»

Невеста между тем выводила еще третье имя: «Руфь», а к этому прибавила «Сьювел». Графиня ахнула и стала падать в обморок. Новобрачная положила перо, подхватила под руку падавшую свекровь и шепнула ей:

«Факт свершился, миледи, и мы с мужем надеемся, что вы не захотите скандала. Успокойтесь и не теряйте достоинства».

«Прости нас, дорогая мама, – молил с другой стороны лорд. – Мы видели, что прямым путем нам не добиться своего, поэтому поневоле пришлось идти окольным… Нам очень грустно, что нельзя было иначе… Теперь нам лучше немедленно уехать куда-нибудь подальше… Как бы мистер Ходскис не поднял большого шума…»

Доктор налил себе стакан воды и выпил одним духом. Это было неудивительно: горло его должно было основательно пересохнуть за время длинного рассказа.

– Ну, а что же сталось с Клементиной? – спросил я.

– Впоследствии она вышла замуж за своего избранника, молодого лейтенанта морской службы. Больше мне о ней ничего неизвестно, – ответил мой собеседник. – Что же касается лорда и леди С., то они отсутствовали в Лондоне года три, а когда, наконец, вернулись назад, Мэри оказалась настолько блестящей светской дамой, что с трудом можно было узнать в ней прежнюю прислужницу из кондитерской. И общество, не в первый уже раз вынужденное изменять чопорности из-за неравного брака кого-либо из своих членов, охотно приняло в свою среду новую графиню Н.; отец ее мужа умер через год после ее венчания с его сыном и наследником всех его титулов и имений.

Графиня-мать тоже приняла и даже полюбила невестку, но лишь тогда, когда убедилась, что сын действительно счастлив с нею, и когда молодая женщина с присущей ей энергией и деловитостью в несколько лет привела в образцовый порядок запутанные дела мужа, – заключил рассказчик.

Оглавление