Одиннадцатая глава

Аенгрост, Империя Христесар, Третий город Атан, особняк де Ульгене
Хейсар де Ульгене, маркиз Нейдерский, избранник Сойхе, Ковен
6-ая декада лета, 2904-ый год Восьмой эпохи

Пять высоких, толстых свечей освещали неровно дрожащим от легкого сквозняка пламенем низкие своды крохотной часовни, спрятанной в подвале фамильного особняка. Каждая была посвящена одному из Покровителей, и выделялась цветом — темно-красный оттенок Вейде, яркий серебряный — Бяйле, тепло-желтая свеча Мийне, льдистая синяя — Тэйре, и, наконец, переливчато зеленая, посвященная Кайте. На небольшом алтаре, рядом со снопом пшеницы, деревянным кубком с вином и сплетенным из нитяных шнурков браслетом — символическими жертвами — ровно и сильно горела белоснежная свеча Сойхе, воплощения Веры.

Хейсар замер перед алтарем, не отводя взгляда от огня, и негромко произнося нараспев слова молитвы-призыва. Сегодня Сойхе не торопился ответить на зов своего Избранника, и это настораживало старого аристократа. Обычно Покровитель приходил в течение пяти минут после того, как пламя белой свечи освещало часовню, но в этот раз прошло уже более четверти стана…

Наконец, ниша за алтарем налилась ослепительным светом, в котором проявилась фигура, скрытая белым плащом.

— Приветствую тебя, избранник, — прозвенел под сводами чистый голос, настолько высокий, что с непривычки можно было и не понять, мужчине он принадлежит, или же женщине.

Аристократ быстро опустился на колени.

— И я приветствую тебя, великий.

— Встань, — негромко проговорил Сойхе. — Что случилось, что ты решил позвать меня?

— Я стою пред тяжким выбором и хотел бы услышать совет, — признался старик.

— В чем заключается выбор?

— Инквизиция взялась за охоту на нас особенно яростно, и птенцы подвергаются немалому риску, погибли уже двенадцать человек из младших гнезд, и четверо более опытных. Я помню, что мы должны были оставаться в империи, что бы ни случилось, ведь кроме нас, открыть людям правду некому. Но сейчас обстоятельства изменились, и я хотел бы вывезти птенцов из страны, — осторожно подбирая слова, проговорил Хейсар. Он не мог даже предположить, как отреагирует Покровитель на известие о возвращении Властителя, и решил сперва подготовить почву для этой новости — если, конечно, Сойхе этого еще не знает.

— Ты знаешь, что только на Ковен надежда несчастных жителей Христесара и все же хочешь бросить их? — с мягкой укоризной в голосе спросил Покровитель — и аристократа охватил жгучий стыд.

— Нет, не хочу, — все же нашел он в себе силы возразить. — Ковен останется в империи, как и птенцы третьего уровня посвящения — но младшие могут только бессмысленно погибнуть в той кровавой войне, что буквально в течение двух декад охватит наш город.

— Кровавая война? — с некоторым удивлением переспросил белоснежный. — Ты сказал: обстоятельства изменились. Что ты имел в виду?

«Н-да, вот и „подготовил почву“» — с досадой подумал Хейсар. «Что ж, придется напрямую…»

— Черный Властитель вернулся на Аенгрост, великий. Он в Атане, и он объявил войну Инквизиции.

На миг старику показалось, что Сойхе вздрогнул.

— Ты уверен, что это именно Черный Властитель, а не некто, прикрывающийся его именем и грозной славой? — уточнил Покровитель с сомнением в голосе.

— Да. Я видел его и я разговаривал с ним. Больше того, я видел Черный Меч, который он достал из своего тела, — уверенно ответил Хейсар.

В часовне повисло тягостное молчание. Избранник отчетливо ощущал, что его собеседник вовсе не рад появлению Властителя, больше того — он почти что раздосадован.

— Это очень плохо, — наконец заговорил Сойхе. — Черный Властитель есть зло, больше того — он есть самое главное проклятие Аенгроста. Он повинен во многих преступлениях, включая геноцид и предательство доверия целого народа, он в каждый свой приход погружает наш мир в пучину хаоса и беззакония. Он должен быть уничтожен до того, как войдет в полную силу.

— Мне он не показался злом, — осторожно заметил удивленный Хейсар. — Скорее, наоборот — он хочет уничтожить настоящее зло, Инквизицию!

— Ты сомневаешься в моих словах, избранник? — вкрадчиво поинтересовался Покровитель, в его голове послышалась угроза.

— Нет, великий, — старик поспешно склонил голову, кляня себя на чем свет стоит. Как он мог усомниться в словах самого Сойхе?! Неужто вера его настолько ослабла? Если тот сказал, что Властитель — зло, это значит только то, что сам Хейсар оказался настолько глуп, что не увидел этого!

— Но сейчас он может быть нам полезен, — чуть смягчился собеседник. — Сделаем так: ты позаботишься о вывозе младших птенцов в безопасное место — но в пределах империи, чтобы они могли вернуться в Атан, как только все закончится. Сам же ты вместе со всем Ковеном вступишь в войну против Инквизиции — и на стороне Властителя. Твоя задача — сделать так, чтобы он доверял тебе. Тебе оказана великая честь — ты станешь оружием в руках бога и получишь силу, достаточную для того, чтобы уничтожить нависшую над миром угрозу! А пока пусть одно зло обернется против другого. Ты понял меня?

— Да, великий.

— Я верю в тебя. Иди, и да пребудет с тобой благословение мое и божие!

Вновь вспышка белоснежного света — и Хейсар остался в часовне один.

Через полстана старый апостолит сидел в глубоком кресле у камина, погруженный в тяжкие размышления, и пил крепкое вино. После разговора с Покровителем на душе остался мутный осадок и подсознательное ощущение подлога, словно выпил залпом кубок дешевой отвратительной бурды вместо благородного напитка.

Хейсар всю свою сознательную жизнь посвятил служению Сойхе и его братьям и сестрам, он полностью разделил сущность своего Покровителя и сам стал живым воплощением Веры. О, верить он умел! И сегодня он поверил этому странному графу Этьену, его открытому взгляду и горячим словам, за которыми явственно прослеживался трезвый и расчетливый ум. Поверил почти сразу. И не увидел в нем никакого зла…

Тихо скрипнула дверь, в гостиную вошел Найчелл.

— Отец, я тебе не помешаю? — негромко спросил он.

— Нет. Скорее, даже поможешь, — после секундного раздумья ответил Хейсар.

Молодой человек приблизился к догорающему камину, подбросил пару поленьев, и сел во второе кресло. Щелчком пальцев — старик недовольно поморщился — создал себе хрустальный бокал, наполнил его вином.

— Твое здоровье, отец, — Найчелл пригубил рубиновую жидкость. — Хорошее вино… что тебя тревожит? Я чувствую в тебе смятение и неуверенность.

— С каких это пор ты начал читать чужие чувства? — с подозрением поинтересовался аристократ.

— С тех самых, как научился наблюдательности и умению делать логические выводы. Последний раз ты вот так вот сидел в кресле и пил вино в одиночестве при угасающем камине, когда решал, встать ли тебе во главе Ковена.

Хейсар глухо рассмеялся.

— Ты прав. Я в смятении и не знаю, что мне делать.

— Расскажи, что случилось — если имеешь право говорить об этом. Возможно, я смогу что-нибудь подсказать…

— Чуть меньше стана назад я разговаривал с Сойхе, — и он вкратце поведал сыну суть разговора с Покровителем.

Когда рассказ закончился, несколько минут оба молчали. Бокал в руках Найчелла нервно менял форму, перетекая и искрясь, превращаясь то в вычурное украшение, то в необычный стилет. Наконец он заговорил:

— Я тоже разговаривал сегодня с Кайте. А Вирена — с Бяйле. И оба отреагировали на весть о Властителе одинаково, заявив, что он должен быть уничтожен. Причем Вирена рассказала мне, что когда она услышала от Покровительницы приказ убить Властителя при первой же возможности, то не удержалась — ну, ты же знаешь нашу горячую красавицу — и уточнила, что ей делать, если в ее руках будет острый кинжал, а Этьен повернется к ней спиной. И Бяйле несколько секунд молчала, прежде чем ответить. Угадай, что она сказала?

— Как и всегда, нечто вроде: честь — превыше всего, и бесчестный поступок даже во имя великой цели опорочит не только совершившего сей поступок, но и саму цель, сколь бы возвышенной и светлой та не была.

— А вот и нет! Бяйле, скрепя сердце, сказала, что Властитель представляет собой такую угрозу нашему миру, что Вирене простится даже удар в спину — ведь она совершит это ради Аенгроста!

Хейсар чуть не выронил бокал. Он впервые слышал о том, чтобы Покровители учили идти против всех их прежних наставлений — даже во имя величайшей цели. А Найчелл тем временем продолжал:

— Вирена в состоянии, близком к шоку, примчалась ко мне и рассказала обо всем этом. Собственно, после этого я и пошел спрашивать Кайте.

— И что он? — подался вперед старик.

— Как обычно, — молодой человек грустно усмехнулся. — Он загадочным тоном произнес, что у гитары шесть струн и каждая звучит по-разному — но в умелых руках все шесть сливаются в прекрасную мелодию, и будет эта мелодия звучать созидающе или же разрушающе — зависит лишь от музыканта.

— И что это может значить?

— Все, что угодно. От просто красивой фразы до аналогии — только мне интересно, кого он подразумевал под струнами и музыкантом, нас и их, или их и бога?

Они разговаривали еще очень долго. И только когда за высокими окнами забрезжил розовым и золотым рассвет, Найчелл встал.

— Мне кажется, что дальнейший разговор ни к чему не приведет, отец. Мы только запутаем друг друга еще больше. Единственное, что еще скажу: мне кажется крайне подозрительной такая единодушная ненависть Покровителей к Властителю. И лично я на твоем месте пока не стал бы принимать решения. В любом случае, пока что у нас есть время получше присмотреться к Этьену, и составить о нем собственное мнение. А потом, если подозрения Покровителей ничем не подтвердятся, потребовать у них ответа. К счастью, мы не рабы им, единственный из шестерых, кто требует безусловной веры, и никогда не обосновывает свои приказы и решения — это Сойхе. Возможно, Мийне или Тэйре будут более откровенны и объяснят, чем вызвана их ненависть к Властителю.

— Пожалуй, ты прав, — устало кивнул Хейсар. — Так и поступим. Спокойной ночи, сын.

— Спокойной ночи, отец… то есть, утра. Не сиди долго, ложись.

— Я постараюсь. Хотя мне все равно не удастся заснуть.

Вопреки его уверенности, сон сморил апостолита прямо в кресле.

Аенгрост, Империя Христесар, провинция Клетер, Третий город Атан
Грегориан, Инквизитор третьего ранга, глава Тайного Ордена
8-ая декада лета, 2904-ый год Восьмой эпохи

Власть. Тяжкое бремя. Великая ответственность. И в то же время — упоительный наркотик.

Разумным свойственно либо стремиться к власти, либо избегать ее. Первые рассматривают власть, как инструмент для достижения собственных целей и как возможность управлять другими. Вторые боятся ответственности, боятся работы — и стараются держаться подальше от любого проявления власти. И ни тех, ни других к власти подпускать нельзя и на пушечный выстрел.

Власть должна принадлежать лишь тем, кто желает ее, но принимает все бремя ответственности. Тем, кто осознает последствия своих действий в полной мере, осознает и принимает их. Тем, кто готов на решительные действия. Тем, кто видит в ней не самоцель, а всего лишь инструмент.

Инквизитор третьего ранга отец Грегориан был именно из этой категории людей. Он с юности знал, чего хочет добиться и для чего ему это нужно — и он добился. Он стал одним из самых влиятельных в Атане людей. Он создал жизнеспособную организацию, справедливо возложив надежды не на грубую силу или же магическое превосходство — в этом с Инквизицией спорить было почти невозможно — а на власть имущих. На тех, кто разделял его убеждения и при том имел широкие возможности каждый в своей области. Торговцы и дворяне, военные и ремесленники, управляющие города и люди из Воровского братства — разные по рождению и положению, каждый из них добился той или иной власти. Над деньгами, над законами, над ворами… И каждый новый член Тайного Ордена органично вписывался в великолепно отлаженную машину отца Грегориана, до поры работающую бесшумно и незаметно для всех. Вписывался — и начинал работать. Их жизнь почти не менялась, но каждый поступок члена Ордена, так или иначе, служил на благо Ордену.

А машина набирала обороты. И каждая ниточка, каждый рычаг управления ею надежно держал в своих руках отец Грегориан, Инквизитор третьего ранга.

Появление Властителя едва не спутало главе Тайного Ордена все планы. Молодой, пылкий человек, возмущенный происходящим до глубины души, имеющий великую Силу, но не умение ею правильно пользоваться — все вместе это превращалось в желание прямо сейчас идти уничтожать инквизиторов и жечь храмы. Тем более приятно был удивлен Грегориан, поговорив с Этьеном лично, и узнав, что граф на пару десятков лет старше его самого, достаточно опытен, сдержан и прекрасно понимает, что в одиночку или даже с пятнадцатью-двадцатью соратниками он едва ли добьется хоть какого-нибудь результата.

Удостоверившись в том, что Властитель — не помеха его планам, инквизитор лишь немного их подкорректировал — и остался доволен результатом. Атан падет.

И наконец настал день, когда это произойдет.

В просторной гостиной особняка, принадлежащего Мари де Реннит, сегодня было гораздо меньше людей (и не-людей), нежели можно было ожидать, зная, что сегодня за день. Однако Грегориан понимал, что очередное собрание не требуется — каждый знал свою роль и сейчас проводил приготовления на месте. Потому напротив инквизитора сейчас сидела только герцогиня.

— Знаешь, Грег, я и не думала, что доживу до этого дня, — улыбнулась пожилая женщина, однако улыбка ее была напряженной.

— А я знал, что не могу до него не дожить, — спокойно отозвался Грегориан.

— И все же большая удача, что Этьен с нами.

— Безусловно. Я восхищен им — проделать такую работу, находясь под прикрытием, вынужденным играть роль двадцать станов в сутки, и ни на чем не проколоться — это многого стоит.

— Да еще и привлеченный на нашу сторону Ковен, и вырезанное полностью Кровавое братство, и наши люди на ключевых постах, и небольшая армия, наполовину состоящая из великолепных воинов, наполовину — из боевых магов, и сокращенное почти вдвое поголовье инквизиторов… перечислять его достижения можно долго.

— Остается надеяться, что он сможет довести начатое до конца, — на этот раз в голосе Грегориана такой уверенности, как ранее, уже не звучало. — Одно дело — убивать тварей божьих поодиночке, отправлять на эшафоты и подписывать смертные приговоры. Другое дело…

— Он справится, — Мари покачала головой. — Он не может не справиться. Я в него верю… с самого начала поверила.

— Я тоже в него верю. Но ты должна меня понять — я принял меры на тот случай, если его твердости не хватит, чтобы идти до конца. Равно как и на случай, если победа скажется на нем… негативно.

— Я понимаю, — аристократка склонила голову, но тут же вновь вскинула ее. — Но я все равно уверена в нем.

— Вот и хорошо.

Ночь была самая что ни на есть обычная. Такая, как и всегда. Разве что жертв на эшафотах, оставленных умирать в мучениях, было мало — но и это в последние полтора месяца стало нормой, негласный правитель города, инквизитор второго ранга Себастиан предпочитал уничтожать врагов Святой Церкви — как и своих собственных — быстро и надежно.

Атан был таким же, как и в любую другую ночь. По крайней мере, инквизиторы были в этом уверены — ну, за исключением некоторых. Впрочем, именно это и стало главной ошибкой Инквизиции.

Уверенность в собственной безопасности и непогрешимости. Уверенность в собственной силе, которой никто не осмелится бросить вызов. Уверенность, которая веками питалась покорностью людей, безропотно восходивших на костры и эшафоты, идущих на муки и на смерть. Людей, у которых не было надежды, и которым нечего было противопоставить безжалостным псам божьим.

Вот только Инквизиторы не знали, что все изменилось. Инквизиторы не знали, что судьба их уже предрешена. Они спокойно спали в своих постелях и видели сладкие сны о безоблачном будущем. А в этот момент во мраке ночи яростным огнем загорались глаза тех, кто посвятил свою жизнь этому моменту. Они готовились сбросить ярмо — ждали лишь сигнала.

И сигнал им был дан.

Над резиденцией Инквизиции вспыхнуло белое пламя. Казалось, горел сам воздух — но горел, не обжигая.

Сотни людей вышли на улицы города. Сотни вооруженных и очень-очень злых людей. Тех, кому было за что мстить Инквизиции. Впрочем, почти каждому жителю Империи Христесар было за что мстить Инквизиции…

Над Атаном забрезжил золотисто-розовый рассвет. Он окрасил в нежные тона белый камень домов, мягкими бликами засверкал на серебристых шпилях… и высветил залитые кровью мостовые, скорчившиеся тела тех, кто не пережил этой ночи, пепелища на местах эшафотов и многое другое.

На бледных лицах людей, многие из которых сегодня впервые пошли в бой, понемногу начали появляться улыбки. Но ни один не бросил оружия — сложно было поверить, что ночное побоище окончено.

Из разных районов города людские потоки стекались на площадь, где все должно было и в самом деле закончиться. Тайный Орден вышел из тени. Тайный Орден объявил войну Инквизиции — и выиграл ее.

Мало кто задумывался о том, что война на самом деле не выиграна. Это только первое сражение, на подготовку к которому ушло немало лет. Война всего лишь объявлена, и объявлена в таком виде, что Инквизиция не простит оскорбления — скоро к стенам Атана подойдут регулярные войска Святейших отцов и вот тогда начнется настоящая война. А то, что было сегодня ночью… даже не битва — резня. Слишком многих привлек на свою сторону Тайный Орден. Хватило, чтобы перерезать всех приспешников святош, пока маги Ордена и Ковена во главе с Этьеном сражались с самими Инквизиторами. И если бы не они — город сегодня захлебнулся бы в крови, задохнулся бы в дыму костров разъяренных церковников.

Люди сходились на главную площадь Атана, где победители собирались объявить о дальнейших действиях и где должна была состояться казнь оставшихся в живых инквизиторов и их сторонников из числа влиятельных людей города. Атанцы выходили из переулков на площадь, подходили как можно ближе к высокому помосту, наспех установленному перед дворцом, в котором ранее располагалась резиденция святош и садились прямо на мостовую. Сотни людей, тысячи… И все они не сводили глаз с помоста, пока прибывали все новые и новые горожане…

Наконец, людские потоки иссякли. Еще подбегали опоздавшие, усаживались в задних рядах, располагавшиеся уже даже не на площади — на прилегающих улицах. А на помост вышли пятеро. И толпа настороженно замерла, не спеша чествовать своих героев.

Инквизитор третьего ранга, отец Грегориан. Богатая аристократка, мать инквизитора, Мари де Реннит, герцогиня Руэлская. Неизвестный людям черноволосый апостолит, явно главный в этой компании. Стройный светловолосый полуэльф, держащийся за плечом апостолита. Высокий сухощавый старик, чье лицо также было отмечено печатью дворянской крови — Хейсар де Ульгене.

Враги. Аристократы, инквизиторы, нелюди. И это они уничтожили прежнюю Инквизицию? Не для того ли, чтобы построить свою? Изменится ли что-нибудь теперь или лучше сразу же наброситься толпой на помост, свалить не такую уж и прочную деревянную конструкцию и разорвать этих пятерых прежде, чем они натворят дел? Люди заволновались, по рядам прокатился тихий ропот, где-то блекло сверкнула уже испачканная сегодня кровью сталь, кто-то начал неуверенно подниматься на ноги…

Черноволосый апостолит подошел к краю помоста и поднял руку, призывая всех к тишине. За его плечами неподвижными статуями застыли Грегориан и полуэльф.

— Приветствую вас, люди Атана! — не то, чтобы очень громко проговорил он — но услышали этот спокойный, уверенный голос все, даже те, кто не попал на площадь и был вынужден слушать с прилегающих улиц. — Мое имя — Этьен де Каррадо, граф Нисселет. Я из Тайного Ордена, как и все те, кого вы видите сейчас рядом со мной.

Я пришел издалека… и был шокирован увиденным здесь. Зверской жестокостью тварей, называющих себя слугами божьими, но на самом деле являющимися слугами лишь самих себя… и покорностью, с которой вы принимали их зверства. Молчаливым согласием на казни ваших родных и близких. Страхом, пропитавшим стены и воздух этого города. И тогда я поклялся изменить это. Сегодня я начал выполнять данное мною слово.

Я вижу, вы в смятении. Вы ожидали увидеть простых людей, таких же, как вы сами — а увидели тех, кого ненавидите. Апостолитов, инквизитора… Но если вы посмотрите по сторонам, вы увидите людей благородного происхождения рядом с вами. Тех, кто по рождению имеет право носить громкий титул и благородную приставку к фамилии. Тех, кто сегодня сражался вместе с вами, плечо к плечу. Не в рождении дело, а в том, что у человека в душе! Благородство — это качество, а не фамилия! Я хочу, чтобы вы понимали это и не спешили осуждать кого-то лишь за то, что он родился бароном.

С сегодняшнего дня жизнь города станет иной. Не будет больше инквизиции. И не будет больше Церкви! Да, не будет — ибо вся религия Христеса есть с самого начала ложь и обман. Да, вас обманывали! Вам лгали на протяжении всей вашей жизни, и отцам, и дедам вашим лгали! Святейшие отцы — они лгали всем. Даже своим же верным псам-инквизиторам. Сегодня пришло время узнать правду.

Этьен сделал шаг назад, уступая место Хейсару. Старый апостолит вздохнул, обвел взглядом толпу — и заговорил.

Он рассказывал простым и понятным языком. Без прикрас описал настоящую историю восхождения на трон империи Христеса, поведал о первой жертве, которую Сияющий обманом выпросил у жителей, о чудовищном обмане, из-за которого несколько веков люди добровольно принимали мучительную смерть, и правнуке Христеса, который попытался изменить сложившуюся ситуацию и почти преуспел, об участи его, когда разгневанный Сияющий, прознавший о подвиге правнука, вернулся в Христесар. Он говорил около получаса — а люди на площади, затаив дыхание, слушали его, боясь упустить хоть слово.

Наконец, глава Ковена закончил. Слово взял Этьен.

— Прежние законы, по которым вас вынуждали жить многие века, теперь недействительны. Никто теперь не имеет права убить другого разумного. Мы признаем наличие души у представителей нелюдских рас — убийство не-человека теперь такое же преступление, как и убийство человека. Мы упраздняем вседозволенность аристократии — теперь любой апостолит будет отвечать за убийство, разбой, насилие наравне с простолюдином. Мы упраздняем и всячески порицаем любое преследование разумных за использование магии, больше того — мы обязуем каждого жителя Атана, обнаружившего у себя магические способности, немедленно прибыть во дворец для зачисления в школу магического мастерства.

На площади вновь воцарилась тишина. Каждый пытался осмыслить и осознать все сказанное. Нелюди теперь будут жить наравне с людьми? Магов и ведьм больше не станут сжигать на кострах? Апостолитов за насилие и убийство накажут так же, как и любого другого? Нет, в это невозможно было поверить…

— Также, мы категорически запрещаем любой самосуд. Если кто-то виновен в каком-либо преступлении, он должен быть доставлен в суд.

Этьен еще минут пять перечислял основные постулаты новых законов, над которыми верхушка Тайного ордена корпела в течение нескольких месяцев, и только закончив с этим крайне важным пунктом, перешел к следующему.

Повинуясь его знаку, с задней стенки помоста сорвали ткань. Толпа вздрогнула при виде ровного ряда виселиц. Перед виселицами быстро поставили плаху, на нее положили топор. И на помост начали выводить людей. Грегориан объявлял имя, обвинение, приговор (а приговор был только один — смертная казнь) и человека подводили к виселице или же — если это был бывший инквизитор — к плахе.

Когда возле виселиц оказалось равное их числу количество людей, граф дал знак палачу. Тот деловито одел каждому приговоренному на шеи петли и дернул рычаг, одновременно открывая все десять люков.

— Эй, а не слишком ли мягкое наказание для этих тварей? — крикнул кто-то из толпы. Хранитель вздохнул — он ждал этого вопроса.

Кричавший тем временем поднялся на ноги — вернее, кричавшая. Это оказалась молодая женщина, изможденная и бледная, но в глазах ее горел неукротимый огонек, выдающий ту породу людей, которых не возможно сломать, а на поясе женщины висел меч — пусть не очень умело подвешенный, но он значил, что она сражалась сегодня ночью.

Тем временем из толпы все чаще начали доноситься крики, поддерживающие женщину.

— На костер тварей!

— Колесовать святош!

— На кол посадить!

— Хватит! — голос Этьена заглушил выкрики, и странным образом подействовал на них успокаивающе. — Приговор — смерть. Какая разница, как они умрут?

— Моему мужу была разница! — возразила все та же женщина. — Он бы предпочел, чтобы его тоже повесили — а его четвертовали! Почему вы даете этим тварям легкую смерть, хотя за все свои зверства они заслужили как минимум кол?

— Потому что я не хочу уподобляться им, — ответил граф, в его взгляде на миг отразилась боль. — Они должны умереть — и они умрут. Но я — не они, чтобы наслаждаться чужими мучениями, пусть даже это и мучения моих врагов! — негромкий вначале, на последней фразе голос его окреп, Этьен вскинул голову, в его глазах сверкало непреклонное решение следовать своему решению до конца.

— Я не собиралась ими наслаждаться! Но пусть уж они на своей шкуре испытали бы, что такое боль! — не сдавалась женщина.

— Сейчас ты хочешь справедливости, — проговорил Хранитель, глядя ей в глаза. — Завтра ты потребуешь мести. Послезавтра ты просто пожелаешь снова увидеть, как корчится в агонии человек, услышать, как он кричит от боли, срывая голосовые связки. И превратишься в такого же зверя, как они. Ты и правда этого хочешь?

— Не превращусь, — упрямо заявила она.

Граф открыл было рот, чтобы ответить, но его остановили.

Мари де Реннит положила ему ладонь на плечо, вынуждая замолчать, и подошла к краю помоста.

— Я была точно так же уверена в своем сыне. Он стал Инквизитором. Сейчас он умрет, — негромко, только для упрямой женщины проговорила она и отвернулась.

Тем временем приговоренных на виселице снова стало много, и палачи взялись за работу.

— Этьен, — негромко позвал Хранителя Грегориан. — Пора.

Граф вздрогнул, но тут же взял себя в руки. И в который уже раз обратился к толпе.

— Я объявил эту войну инквизиторам. Те, кого уже повесили, и кого еще повесят — это люди, замешанные в делах Инквизиции, но не сами святоши. Это те, кто ради своих целей подставлял других, те, кто покупал свои жизни чужими, те, кто пользовался своим положением и издевался над простыми людьми, незащищенными законом. Эти же, — он указал на скованных преступников, стоящих на коленях возле плахи, — Эти — инквизиторы, имеющие ранг.

Сегодня вам пришлось убивать. Почти каждый из вас сегодня обагрил свои руки кровью. Мне убивать не пришлось, моя задача состояла в том, чтобы обезвредить магов-инквизиторов. Но я не считаю себя вправе остаться в стороне. Если сегодня мы совершили преступление — мы совершили его вместе!

Этьен замолчал, обвел взглядом собравшихся на площади, и поклонился им. Потом подошел к плахе, вытянул руку — кто-то вложил в нее обнаженный меч. Двое стражников подтащили к плахе первого попавшегося инквизитора, заставили встать на колени. Грегориан зачитал имя и приговор.

— Да свершится правосудие, — глухо проговорил Хранитель, поднимая меч.

Отсеченная голова покатилась по доскам эшафота.

Имя, обвинение, приговор. Удар.

Имя, обвинение, приговор. Удар.

Имя, обвинение, приговор. Удар.

Никто не знал, чего Этьену стоило стать палачом. Но он считал, что не имеет право остаться в стороне.

Разве что Кёрнхель, стоявший все время в двух шагах от него, незаметно кусал губы и вздрагивал всякий раз, когда меч перерубал чью-то шею. Он-то чувствовал, каково приходится его повелителю…

А на помост, превратившийся в эшафот, выводили все новых и новых приговоренных…

— Неррек де Реннит, бывший инквизитор четвертого ранга, — безразличным тоном начал по памяти Грегориан. — Обвиняется в убийствах, издевательствах, насилии, грабежах, воровстве, притеснении… Приговор — смертная казнь!

В глазах поверженного инквизитора полыхала ненависть — но умевший видеть глубже граф разглядел, что за гневом и яростью скрывается ужас. Инквизитору страшно было умирать.

Внезапно Неррек увидел стоящую в стороне герцогиню… и в его взгляде мелькнула искорка надежды.

Нет, в глубине души он понимал, что гибель неизбежна, что еще несколько секунд — и он умрет, но даже самый мизерный шанс на спасение он хотел использовать. Чего бы ему это не стоило. Унижаться? Хорошо! Стать рабом? Пожалуйста! Отказаться от самого себя? Легко! Только бы жить, только бы продолжать дышать, только бы…

— Мама! — закричал этот большой, страшный мужчина, проливший крови столько, сколько не всякому солдату приходится. — Мама, пожалуйста! Спаси меня!

Этьен с отвращением отшатнулся от упавшего на колени инквизитора, по лицу которого текли слезы.

— Мама, прошу тебя, умоляю, спаси меня! Я не хочу умирать!

— Те, кого ты убил — они хотели? — негромко спросила Мари.

— Нет, но… я просто делал то, что должен был делать! Мама, пожалуйста, я не хотел ничего дурного!

Герцогиня пошатнулась. Ее руки дрожали.

Внезапно Хранитель поймал ее взгляд и прочел в этом взгляде мольбу.

Коротко кивнув, он взмахнул рукой — какая-то нематериальная сила подтащила бывшего инквизитора к плахе. Взмах меча…

В какой-то момент Этьен подумал, что Мари потеряет сознание. Но пожилая аристократка выдержала — только схватилась за плечо Грегориана с силой, которую вряд ли можно было ожидать в этих суховатых пальцах.

Спустя полчаса казнь, наконец, закончилась. Тела убрали, плаху унесли, кровь наскоро затерли.

Хранитель вновь обратился к толпе с речью — он уже не помнил, с которой по счету. Но это необходимо было сделать, причем именно сейчас.

Предел тек по венам вместо крови, его сила переполняла Этьена. Но графа это не радовало — слишком уж нечестным было то, на что он собирался пустить эту силу.

— Вы все прекрасно понимаете, что Святейшие отцы не простят нам того, что мы посмели сбросить их ярмо, опровергнуть их ложь, — начал он. — Скоро под стенами Атана встанут войска Иоаннита. И мы просто обязаны дать им отпор! Стены города хорошие, крепкие. Защищаться можно долго. Припасы и вода тоже есть. Но ведь не будем мы вечно отсиживаться за стенами?! Нам придется дать бой врагу, превосходящему нас численностью и выучкой. И нам придется победить. Но на нашей стороне будут маги! Каждый из вас, кто обладает магическим даром, пройдет краткое обучение и освоит азы боевой магии. Все остальные будут обучаться боевому мастерству. Женщины помогут плотникам делать боевые машины, сооружать помосты для чанов со смолой и так далее. Все вместе — мы сумеем победить Иоаннит!

— Да! — в один голос взревела толпа.

Этьен говорил что-то еще, такое же патриотически-высокопарно-нелепое, люди кричали и приветствовали его, кое-кто уже сейчас предлагал собрать войско и двинуть на штурм Иоаннита… А Хранитель чувствовал себя последним дерьмом.

Договорив, он передал слово Грегориану, который выдал людям четкие указания относительно того, куда и кому приходить, а сам при первой же представившейся возможности скрылся.

Кёрнхель нашел Этьена только спустя час. Граф сидел на краю городской стены, свесив ноги на внешнюю сторону, и мрачно пил вино прямо из бутылки. Полуэльф бесшумно приблизился и сел рядом.

— Не против? — негромко спросил он. Хранитель мотнул головой.

— Я рад тебе. С тобой можно быть откровенным.

Он сделал еще глоток.

— Что тебя гложет? — Кёрнхель взял протянутую бутылку, отпил.

— Я поступил бесчестно? — вопросом на вопрос ответил Этьен.

— Смотря как смотреть. Если рассуждать грубо, не беря в расчет мотивации и цели — да. Ты поступил бесчестно, воздействовав силой Предела на население Атана и внушив людям готовность сражаться, которой никогда не добился бы в иных обстоятельствах. Но при этом ты сам прекрасно понимаешь, что если бы не это — Атан взяли бы почти без боя. Сколько у Ордена воинов, считая боевых магов? Дай Создатель, тысяча наберется. А скольких пригонят сюда оскорбленные и разозленные Святейшие?

— Тысяч десять, в лучшем случае, — прикинул граф. — Но это не отменяет того, что я обманом отправляю людей на смерть. Невзирая на мотивации и цели.

— Не отменяет, — согласился полуэльф. — Но такова доля Черного Властителя. Они первые, но далеко не последние, кого ты отправишь на верную смерть, увы. Это твой долг, честен он или бесчестен — уже не имеет значения.

— Неужели долг может быть бесчестным?

— Разумеется, может…

— Нет, я не про факт. Если долг истинный, то как он может повлечь за собой бесчестье?

Кёрнхель тихо рассмеялся.

— А тут уже только от твоего решения и твоих действий, ну и отношения зависит все. Либо ты сделаешь акцент на бесчестье, и долг не будет истинным, а все преступления, совершенные во имя него, останутся преступлениями. Либо же возобладает понятие долга, ты примешь его для себя всей душой — и тогда бесчестье станет военной хитростью, преступление — оправданной жертвой, и так далее. Поменяется акцент.

— Это называется — игра словами и подмена понятий, — Этьен недовольно фыркнул. — Так получается, что только от твоего отношения зависит, совершил ты благородный поступок, или же подлый.

— Именно, — кивнул полуэльф, доставая откуда-то гитару.

«И где он ее держал?» — мельком удивился Хранитель, он ни разу не видел у друга инструмент. — Больше того, этот принцип касается всего. Для кого-то поедание печени убитого врага — честь и геройство. А для кого-то самым великим подвигом является убить женщину. Этика у всех разная, как и мораль. То, что естественно и правильно для тебя, для кого-то может быть мерзким и подлым.

— Но есть общепринятые нормы!

— Есть. Но они везде разные. Например, в стране, где мы с тобой сейчас находимся, общепринятая норма — всех разумных, не относящихся к человеческой расе, предавать мучительной казни. Еще одна норма — аристократы могут делать с простолюдинами все, что им заблагорассудится. В Алеарте, например, любой человек, не имеющий магических способностей, от рождения становится рабом.

— Это не морально-этические нормы. Это следствия законов.

— А что тогда, по-твоему, морально-этические нормы? Это то, что прививается от рождения, то, что естественно и понятно, как дышать воздухом, например. Знаешь, есть такая замечательная поговорка — в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

— А если у кого-то в качестве этой «нормы» — каннибализм? — Этьен начал злиться.

— Значит, это почему-то. Как бы то ни было, люди — не хищники по биологическому происхождению. Что бы ни говорили некоторые философы, в людях нет изначальной склонности к жестокости, к получению удовольствия от страданий других и так далее. Если это возникает — то всегда по какой-то причине.

— И что, если у какого-нибудь народа была «уважительная причина» на то, чтобы, например, своих женщин держать исключительно, как скот для размножения, то я должен оставить это как есть, и не лезть «со своим уставом»?

— Этьен, ты — Черный Властитель. У тебя в самой сути заложено лезть в этот мир со своим уставом, — Кёрнхель допил вино, его пальцы легко коснулись струн. — Это твоя природа. Каждый раз, когда Черный Властитель приходил на Аенгрост, мир менялся до неузнаваемости. Тем более, учитывая специфику Меча. Ты знаешь его второе имя, отражающее его суть? Извращающий Сущности. И тебе не уйти от этого. Что же касается приведенного тобой примера… Можно запретить им это. Но чего ты добьешься? Они не поймут, почему нельзя. Ты не объяснишь им этого. Сложившийся менталитет, определившееся поколения назад мировоззрение… этого не изменить запретами.

— И что делать? Смотреть на то, как…

— Нет. Искать способ не ломать и делать заново, безо всякой гарантии, что получится, а изменять осторожно, исподволь, так, чтобы изменения проходили естественно и гармонично.

Хранитель опустил голову, размышляя над словами друга. Вернее, пытаясь размышлять — его мысли упорно возвращались к подмене понятий при определении, что первично — его долг, который следует исполнить, или бесчестье, испачканные в еще не пролитой крови руки…

Кёрнхель глубоко вздохнул, посмотрел на повелителя, на того, кому принадлежала его душа, его тело, его разум — он весь целиком, сколько его есть. Он принадлежал Этьену так, как еще никто и никогда в этом мире никому не принадлежал. И это не было рабством, хотя именно так и назвал бы это граф, расскажи ему полуэльф о Связи, что была между ними. Это не было рабством, на то имелась причина.

Он попытался поймать взгляд Хранителя — но тот смотрел вниз, в крепостной ров. Кёрнхель еще раз вздохнул и запел:

Что охраняет камень наших лиц?

Зачем звезда, с росой полночной споря,

Рождает ожиданье для убийц,

И время пасть в обойме для героя?


Очередной бесславной пустоты

Честь сохранится на шаблоне речи,

И вечной плазмы жадные цветы,

И вечный взгляд пронзающей картечи…



При первых звуках его голоса Этьен вздрогнул и посмотрел на певца. Нет, голос полуэльфа не отличался особым тембром, да и идеальным слухом Кёрнхель похвастаться не мог, как и виртуозным владением инструментом — но что-то было в его музыке такое, что цепляло за душу и заставляло вслушиваться сердцем.

Не надо. Просто там прошла война,

Война рассудка с сердцем, воли с чувством.

И что поделать, если есть вина,

А точность обвинения — искусство.


Слова сквозь холод падают в песок,

И пепел остывает чьим-то сердцем.

Ты смог подняться, но взлететь не смог.

И кровью став, ушел в свое бессмертье…



— Это твоя песня? — тихо спросил граф, когда смолкли последние отголоски звона струн. Кёрнхель тихо рассмеялся.

— Ну что ты, нет, конечно. Эта песня… она издалека. Мне просто показалось, что она будет созвучна тебе сейчас.

— Созвучна? Да, пожалуй… именно созвучна, — Этьен прикрыл глаза, и воспроизвел звучание в голове. — Созвучна… А что такое плазма?

— Эм… — полуэльф на секунду замешкался. — Что-то… что-то вроде пули. Вернее, не совсем пули… в общем, этим стреляют из определенного типа пистолетов.

— Здесь знают огнестрельное оружие? — поразился Хранитель — он ни разу не видел здесь пистолетов или ружей, равно как и не слышал упоминания о них.

А Кёрнхель замешкался с ответом, мысленно костеря себя на все лады. Это же надо так проговориться!

— Здесь — не знают, — медленно, осторожно подбирая слова, начал он. — Но я много путешествовал, и бывал в разных местах… Кое-где это понятие уже существует…

На беду полуэльфа, обмануть графа было не так-то просто. В глазах Этьена уже зажегся огонек подозрения.

— Ты никогда не рассказывал о том, что путешествовал.

— Ты не спрашивал.

Повисло тягостное молчание. Этьен понял, что очень многого, оказывается, не знает о том, кому привык, не задумываясь, доверять свою жизнь. А Кёрнхель с ужасом почувствовал, что наладившиеся между ними дружеские отношения дают трещину. Если Хранитель перестанет ему доверять, то он не сможет в полной мере стать для него тем, кем должен быть.

О том же думал и сам аристократ. До этого момента он мог с уверенностью сказать, что Кёрнхель — единственный, кому он доверяет полностью и во всем, от начала и до конца. Но теперь уверенность поколебалась, и Этьену это не нравилось. Помимо всего прочего, он просто привязался к странному полуэльфу, и мысль о том, что их дружба может быть убита недоверием, вызывала боль.

— Кто ты, Кёрнхель? — тихо проговорил Хранитель, поймав взгляд друга.

Полуэльф помолчал несколько секунд, потом спросил:

— Если я расскажу тебе правду, поверишь ли ты мне, какой бы дикой и странной для тебя не оказалась эта правда?

— Да, — ответил граф, не колеблясь.

— Хорошо. Все, что я тебе говорил — правда. И мое имя, и моя история, и то, что я рассказывал о родителях — все это было. В этой жизни. Но я прожил их уже великое множество, не одну тысячу перерождений. И я помню их. Включая самое первое. Таких, как я, в Мироздании мало — я сам и два десятка моих учеников. Тогда я был молод и еще не понимал, на что обречен и на что обрекаю их, иначе учеников бы у меня не было — я просто не взял бы на себя такую ответственность. Нас называют по-разному, но чаще всего — Вдыхающими Жизнь. Мы бесконечно перерождаемся, и в каждом перерождении наступает определенный момент, когда мы начинаем чувствовать свою Связь с каким-либо разумным мира, в котором родились на сей раз. Природу этой связи невозможно объяснить, она просто есть. Тот или та, с кем я связан — всегда значимы для конкретно этого мира, как минимум. Великие императоры и ученые, властители и философы, маги и боги… кого только не было. Связь… она заключается в том, что Вдыхающий принадлежит тому, с кем связан. Душой, телом и разумом. Любой твой приказ, любое твое желание — для меня закон. Не знаю, как мои ученики сейчас, но раньше я был единственным, кто научился обходить это правило в том случае, если действия человека, с которым я связан, причиняли миру недопустимый, с моей точки зрения, вред. Помнишь, ты спросил меня, буду ли я на твоей стороне, если ты решишь уничтожить разумную расу? Я тогда сказал, что лучше убью тебя, чтобы не позволить тебе нанести такой страшный вред своей душе, а после покончу с собой, потому что не смогу жить без тебя.

— Да, я помню, — ошарашено пробормотал Этьен.

— Собственно, это был пример того, как я могу обходить основной закон моего существования.

— Я понял…

— У меня были разные перерождения в разных мирах. Из одного такого перерождения я узнал понятие пистолета, из другого — эту песню, из третьего… в общем, я много знаю. Иногда слишком много для одного меня, — Кёрнхель невесело улыбнулся. — Вот такая вот история. Веришь?

— Верю, — уверенно ответил Хранитель. Он и правда верил. И теперь, когда некоторые странности были объяснены, пусть даже и столь невероятным образом, он снова доверял другу. Да, именно другу — что бы там Кёрнхель не говорил насчет принадлежности, для цивилизованного человека семнадцатого века это означало рабство, а принять друга, как раба… нет уж, увольте!

— Спасибо, — серьезно проговорил Кёрнхель. — Ты не представляешь, что для меня это значит.

— Не представляю, — честно согласился аристократ. — Только… можно спросить?

— Да, конечно.

— Кто я для тебя? Просто тот, кому ты принадлежишь из-за этой твоей… Связи, или все же друг? — решился граф. Он чувствовал, что не смог бы держать этот вопрос в себе долго, а раз уж сейчас пошел такой откровенный разговор, глупо было бы не спросить.

На сей раз полуэльф молчал около минуты. А когда заговорил, то старался не смотреть Этьену в глаза.

— Ты для меня нечто гораздо большее, чем друг. И уж, конечно, не просто хозяин, которому я принадлежу. Я не знаю, как правильно сформулировать, чтобы не задеть тебя…

— Скажи, как есть. Думаю, я пойму.

— Хорошо, — он резко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду. — Я…

— Вот вы где, господин Этьен! — оборвал Кёрнхеля звонкий голос Найчелла да Ульгене. — Мне срочно нужно с вами поговорить!

— Это настолько срочно? — поморщился Хранитель.

— Да! Это… это касается Покровителей, — значительно тише добавил молодой человек.

— И что же случилось с Покровителями? — Этьен изо всех сил старался спрятать досаду.

Найчелл несколько секунд смотрел на графа, словно бы решаясь… а потом быстро и тихо выдохнул:

— Они хотят вас убить!

Оглавление

Обращение к пользователям