~~~

Шарль Фольке повлек Фио прочь из толпы. За несколько секунд до того они были под прицелом множества глаз, и вдруг словно упал занавес — всеобщее внимание переключилось на немыслимое событие. Фио и Шарль Фольке прошли вдоль замка к дубовой рощице. Возгласы невольных участников похоронной церемонии раздавались все тише, а потом и вовсе смолкли; лишь смутное звучание волынок доносил ветер, спеша от него избавиться.

— Это была могила…

— Да, это могила Амброза.

Великий момент, не удержавшись, добавил он про себя, завтра эта новость займет первые полосы всех газет. Блестящая идея. Амброз рассказал ему о своей задумке полгода назад, как только узнал о том, что болен. Эмеральда позвонила ему накануне, чтобы сообщить о смерти мужа. Он тут же примчался, но тела не видел, поскольку оно уже покоилось в могиле. Подавленный этой страшной вестью, всю ночь он провел у могилы своего наставника, среди десятков горящих свечей, в слезах, опустошая одну за другой бутылки вина и укуриваясь марихуаной. Утром, проглотив несколько разноцветных таблеток, он оправился и взялся за дело. Прием был запланирован несколько недель назад, и мысль, что Амброз в точности угадал дату своих похорон, не давала ему покоя.

Деревья укрывали их от посторонних взглядов, однако не слишком густая листва беспрепятственно пропускала редкие лучи вечернего солнца. Фио со своим спутником остановились на маленькой полянке, которая образовалась на месте падения старого дуба, поваленного бурей в прошлом месяце. Дуб поломал десятки мелких деревьев; на освободившемся месте уже тянулись к свету молодые побеги и цветы. Фио и Шарль Фольке сели на склонившийся ствол гигантского дерева. Шарль Фольке колебался. Он искал вдохновения в нависшей над головой листве, чья зелень с тонкими прожилками сверкала, окутанная солнечным светом. Он ждал какого-нибудь сигнала, тех трех звонков, которые, как в театре, возвестили бы о начале представления. Капля воды стекала по изгибу широкого листка и за несколько секунд вытянулась на его кончике. Когда она упала, Шарль Фольке решил, что это и есть знак, которого он ждал.

— Вы читали «Одиссею»?

Он встал, снова сел и тут же поднялся, обеспокоенно потоптался на месте, приводя в порядок мысли и решая, какую позу стоит принять для этого исторического момента. Его тело не желало повиноваться и принимать какое-либо торжественное положение, соответствующее тому, что он собирался сказать. В конце концов он отказался от идеи сравниться в величии с Наполеоном, взобравшимся на вершину пирамиды. Молодой человек встал прямо и скрестил руки за спиной, как будто собираясь читать наизусть стихотворение.

В свое время Аберкомбри рассказал ему историю сада Алкиноса. Шарлю Фольке очень хотелось передать ее дословно, и он старательно пересказал содержание, слегка пострадавшее в процессе усвоения. Как он понял, после кораблекрушения Улисса выбросило на незнакомый остров, его подобрала молодая девушка по имени Навсикая, она отвела его к своему отцу, Алкиносу, сказочный сад которого «приносил молодую грушу вслед за грушей старой, яблоко на яблоке, гроздь на грозди, фигу на фиге». Улисс открыл для себя своеобразный Рай, противоположный родной Итаке — земле реальности, раздоров и беспорядков. Отгороженный от внешнего мира, сад представлял собой царство изобилия, в котором никогда не наступала зима и никто не ведал ни холода, ни голода. Алкинос восседал во главе стола на пирах своих военачальников; благодаря мудрости его правления в стране царил мир, несмотря на мелкие войны и пустяковые столкновения, каждый занимал соответствующее себе положение и не роптал на судьбу. Но в конце концов царь умер, закончил свой рассказ Шарль Фольке.

— Вы говорите об Аберкомбри.

— Да. Я говорю об Амброзе. А также о вас: вас выбросило на этот остров, волею Афины. В некотором роде.

А я, значит, Навсикая, подумал он и улыбнулся в глубине души. Амброз поведал ему эту историю несколько месяцев назад. Он постарался воспроизвести ее как можно точнее, хотя и не все в ней понимал. Он знал, что для Амброза Аберкомбри садами Алкиноса был мир искусства, ценил интеллектуальность метафоры, но вот зачем нужно было все это пересказывать Фио Регаль — оставалось для него загадкой. К тому же, по правде говоря, сам он скорее сравнил бы мир искусства с Итакой, со всеми ее бесконечными распрями. Он находил себя высокопарным, ударившись в античность, его щеки даже порозовели, когда он произносил «волею Афины». Позже, в своих мемуарах, он изложит все это более интеллектуально. Сдобрив греческими цитатами.

— Я должен дать вам некоторые пояснения.

— Не мне судить.

— Амброз хотел вас оградить.

— Очень мило, но оградить от чего?

— Помилуйте… от ваших картин, от их значимости. Он желал избавить вас от тяжкого бремени известности, с тем чтобы вы могли спокойно продолжать работать.

Фио улыбнулась. Этот молодой человек очень забавен, а его наивная искренность весьма трогательна. Ей пришлось сосредоточиться и глубоко вдохнуть, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Он исполнял свою роль с усердием новичка, который играет в ответственном спектакле и изо всех сил стремится быть на высоте. Шарль Фольке был похож на молодого солдата, заброшенного в джунгли со спецзаданием, который решительно настроен следовать полученным предписаниям. Он увешан всевозможным оружием, которое за все цепляется, а его рюкзак переполнен бесполезными вещами, которые, как ему кажется, могут ему понадобиться. Он в полном обмундировании, все просчитано, единственное «но» — он не знает своего врага, поскольку его командование описало ему врага куда более ужасным и бесчеловечным, нежели он есть на самом деле. Фио предпочла бы, чтобы Шарль Фольке разговаривал с ней по-простому, без всех этих историй, в конце концов они почти ровесники. Он же говорил как старый мажордом, и это выглядело смешно.

— Амброз рассказал мне, как он с вами познакомился.

— Вот как? И что же он вам рассказал?

— Как он случайно встретил вас в парке. Это случилось два года назад. Амброз редко выходил из дома, он всегда был отшельником, но тогда выдался настолько чудесный, настолько необычный день, что он почувствовал себя просто обязанным выйти на свет. Он прогуливался под солнечным зонтиком по аллеям Люксембургского сада, как вдруг увидел юную девушку, которая рисовала, «исключительно ради собственного удовольствия», сказал он мне, и такого он еще никогда в своей жизни не видел. Он наблюдал, как она играючи смешивает краски и формы, попутно подкрепляясь пирожными с розовым повидлом. Она создавала шедевр, сама того не сознавая. Прикинувшись простым пенсионером, он спросил ее, нельзя ли ему купить картину. Она отказала. Он предложил ей совершенно смехотворную сумму из страха, что осознание собственного таланта может подрезать ей крылья. Девушка не захотела продавать свою картину, поскольку это казалось ей обманом по отношению к пожилому человеку. Амброз вежливо настоял на своем, заявив, что хочет не приобрести картину в собственность, а просто подержать ее у себя дома. В конечном счете девушка с улыбкой согласилась на этот странный договор аренды. Он мне много говорил о ее улыбке. Согласно их уговору каждый раз, когда она будет заканчивать новую картину, он сможет выставлять ее у себя. Он будет хранить их, как в частном музее, и если однажды она захочет их забрать, ей нужно будет только сказать ему об этом. Она соблюдала это соглашение на протяжении двух лет.

Шарль Фольке был так взволнован этой историей, что рассказывал ее как евангельский текст, с благоговением выученный наизусть. Смутившись, Фио накрутила рыжую прядь на палец и посмотрела на молодого человека. Сначала она думала, что этот странный сон вот-вот закончится и она проснется. Да вообще-то скорее спала не она, а этот болтливый денди. Она начинала понимать, в чем суть недоразумения. История была очень красивой, но все произошло иначе.

* * *

Фио исполнилось восемнадцать, ее родителей не было в живых вот уже двенадцать лет, а имя Мамэ слизали языки пламени девять лет назад. Скоро ей придется как-то выкручиваться самой, а значит, бросить занятия юриспруденцией, даже не успев их начать, и найти какую-нибудь работу. Ее преследовало семейное проклятие — нищета. Измученная призраком собственного будущего, она напряженно искала какой-нибудь выход, который даст ей средства не просто выжить, но жить так, как ей хочется.

Еще с незапамятных времен Фио знала, что людям всегда есть, в чем себя упрекнуть. Существует три варианта поведения при столкновении с человеческой аморальностью: стенания и отчаяние; цинизм и мизантропия; и наконец, вариант Фио — прагматизм. Поскольку крысы едят сыр и боятся кошек, она будет их заманивать.

Первое замечание: людям есть, что скрывать. Не всем, но очень многим, и этого вполне достаточно для рентабельности ее предприятия. Они имеют любовниц и любовников, растрачивают деньги, продают информацию… В общем, как в частной, так и в профессиональной жизни люди обманывают, мошенничают и воруют. Добавим тех, у кого имеются тайны, погребенные в прошлом, какое-нибудь убийство или преступление, участие в дебоше или в собрании акционеров.

Второе замечание: узнать об этом нет никакой возможности. Особенно девушке, не наделенной особым талантом, чтобы играть в частного детектива.

То, что последовало, было вполне логичным. Фио стала составлять анонимные письма, используя вырезанные из газет слова. Гениальность ее затеи состояла в том, что письма свои она отправляла наугад, людям, о которых ей совершенно ничего не было известно. Она целилась высоко, выбирая преимущественно адвокатов, бизнесменов, в общем, людей, причастных к власти и деньгам, у которых больше шансов стать подлецами или же, если быть более снисходительными, которые больше рискуют поддаться соблазну. Она подыскивала своих жертв, прогуливаясь по богатым кварталам, записывала адреса и имена на талончиках метро, которые затем уничтожала. Текст писем сводился к загадочной формуле типа «Нам все про вас известно. У вас неделя, чтобы собрать деньги». Запрашиваемая сумма была не слишком большой, однако достаточной для того, чтобы шантаж воспринимался всерьез. Это напоминало налог, который она взимала с негодяев. Налог на ложь.

Деньги в плотном бумажном пакете надлежало класть в укромную расщелину скалы парка Бют-Шомон, рядом с водопадом. Фио знала, что указывать всегда одно и то же место неосмотрительно, но была слишком ленива, чтобы менять свои охотничьи угодья.

Ей пришлось отправить восемь писем и прождать восемь недель, прежде чем первая рыбка попалась в ее сети. Несколько месяцев спустя Фио отметила, что это нормальный ритм: примерно одно письмо из десяти приносило плоды. Вероятность выигрыша выше, чем в лотерею, а ее заработков, пусть и нерегулярных, на жизнь хватало.

К тому моменту, как Шарль Фольке в ту декабрьскую субботу явился за ней в квартиру на улице Бакст, она трудилась на ниве шантажа уже четыре года, и ей отнюдь не наскучил вид людей, несущих свои бумажные пакеты, словно дары богу молчания. Она забавлялась, видя их встревоженными, но вместе с тем в них было что-то трогательное. Она ничего не ведала о преступлениях, которые приводили сюда этих людей, столь мало похожих на преступников: они были одеты в дорогие костюмы, поверх которых для маскировки набрасывали плащи от «Burberry’s». Практически все, оставляя пакет в указанном месте, прибегали к одной и той же уловке — делали вид, что завязывают шнурки на ботинках. На третий раз Фио констатировала, что ее жертвами всегда оказываются мужчины.

Чтобы не попасть в засаду, Фио приходила задолго до назначенного времени и терпеливо выжидала несколько часов, прежде чем забрать принесенные деньги. Она опасалась привлечь к себе внимание, если будет, как рыжая цапля, торчать на своем посту без дела, и потому располагалась с мольбертом на одной из маленьких террас, возвышающихся над парком, напротив скалы, в сотне метров от указанного места. И все то время, что ей приходилось ждать, она рисовала картину, где обязательно фигурировал тот самый человек, которому предстояло заплатить дань. Когда истекало время на воображаемых песочных часах, Фио собирала свои кисточки и шла их мыть к маленькому пруду под водопадом, а там «случайно» находила небольшой пакет из плотной бумаги. Она не пряталась, а наоборот, оглядывалась по сторонам, словно хотела найти владельца, и даже спрашивала одного-двух прохожих, не потеряли ли они чего. Потом преспокойно возвращалась домой со своей зарплатой.

Живопись служила ей подходящим предлогом для криминальной деятельности. Но то, что изначально было лишь прикрытием, в конце концов превратилось в увлечение, которому она предавалась со все большим удовольствием. В какой-то момент Фио даже задалась вопросом, не организовала ли она весь этот изощренный грабеж лишь для того, чтобы иметь уважительную причину для занятий живописью. В детстве Фио любила рисовать и, как ей помнилось, имела к этому некоторые способности. Она обожала музеи и множество воскресных дней убила, блуждая по их залам. В последнее время она рисовала не только для прикрытия, но и просто так, все увереннее с каждым разом. Она написала несколько портретов Пелама и надеялась даже как-нибудь уговорить Зору попозировать ей.

С Амброзом Аберкомбри Фио познакомилась в первый год своей преступной деятельности. Она уже не могла вспомнить, как наткнулась на его имя, возможно, приметила в каком-нибудь иллюстрированном журнале или же увидела табличку на дверях богатого дома; она запомнила его, потому что слышала где-то, что он знаменит, а большего узнать никогда и не пыталась. В то время Фио решила стать судьей по делам несовершеннолетних и все силы вкладывала в учебу.

В ее памяти от Амброза Аберкомбри остался лишь силуэт под солнечным зонтиком, образ, сильно потускневший за четыре истекших года. Она помнила этого человека, поскольку это был единственный раз, когда у нее вышла осечка. Хотя она все делала, как обычно.

Это было в начале весны, стояло солнечное утро, и парк Бют-Шомон постепенно заполнялся прогуливающимися парами, детьми и спортсменами. Еще и часа не прошло с того момента, как Фио начала рисовать, нетерпеливо поджидая, когда же ее пчелка принесет свой мед. Она уже набросала композицию своей картины, изобразив скалу и горизонт, как вдруг ее изумленному взору предстала пожилая женщина, опускающая небольшой пакет в расщелину скалы. Все это длилось лишь несколько секунд, в течение которых Фио пыталась уловить выражение ее лица, запомнить его расплывчатые контуры. Ее настолько удивило появление женщины, что она даже не успела набросать ее силуэт, как делала обычно. Она застыла на месте с кистью в руке. Женщина ушла.

Неожиданно Фио почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной и наблюдает за ней. И хотя она уверенно играла роль художника-любителя, но выведенная из равновесия внезапным чувством вины сначала подкрепилась печеньем, а уж только потом словно бы ненароком оглянулась. Это был всего лишь какой-то старик. Слегка сгорбленный, одетый в черные брюки, гавайскую рубашку и панаму, он прятался от солнца под белым японским зонтиком, украшенным цветами сакуры. Большие солнечные очки скрывали часть его морщинистого лица. Он улыбался. Ласковой заговорщицкой улыбкой. Фио сообразила, что он является одной из жертв ее шантажа, но потрясло ее другое: то, что он смотрел на нее глазами матери-львицы, взирающей, как львенок тащит свою первую добычу.

— Не слишком большие деньги за такой секрет, — сказал он.

У него был приятный голос. И казалось, он сожалеет, что она запросила так мало денег.

— Мне больше не надо, на жизнь хватает, — ответила Фио. У нее подкашивались ноги.

Некоторое время они молчали. Старик смотрел, как она рисует. Но Фио довольно быстро остановилась, не в силах работать под его взглядом. Он поставил складной разноцветный стульчик рядом с мольбертом и сел. Потом взял печенье из раскрытого пакета. Мимо них, пиная мяч, пронеслись дети.

— Вы знаете, кто я?

— Кто-то, кто не без греха и вполне может заплатить, — парировала Фио вызывающе, но не слишком убежденно. Кровь стучала у нее в висках, во рту пересохло.

— Я не столь уверен, что так уж виноват. Но предпочитаю заплатить, чтобы не сомневаться. И не думаю, что вы знаете больше, чем я.

— Зачем тогда платите?

— Послушайте, если моя единственная тайна это то, что мне нечего скрывать, я бы не хотел, чтобы вы ее раскрыли. Это было бы чудовищно. Признаться, что никакой тайны не существует, гораздо хуже, чем разгласить самые страшные секреты. И потом, красота вашей идеи заслуживает вознаграждения. Я ведь не первый, не так ли? Право, это великолепный трюк. Прямо-таки шедевр, в некотором роде. Ну а посему я плачу за представление, участником которого невольно стал. Я хочу искупить мой неизвестный грех. Бывает ведь, что совершаешь преступление, не ведая о том.

Он тихо закашлялся. Потом, все с той же улыбкой, признался ей, что болен и скоро умрет, но это никак не связано с кашлем, помилуйте, от болезней не умирают: смерть приходит, потому что все тайное всегда становится явным. Он добавил, что ему нравится картина, спросил о ее творческих амбициях и развеселился, обнаружив, что таковых она не имеет. Он не угрожал сдать ее полиции, однако, понимая, что такая возможность у него все-таки есть, она согласилась на его условие: отныне все картины, которые напишет, она будет отдавать ему. Он предложил символическую цену за каждую работу. Она согласилась, не обсуждая и не торгуясь; она также пообещала ему несколько уже написанных картин. На следующий день за ними приехал грузовик. С тех пор после каждой операции она оставляла картину на мольберте и представляла себе, как кто-то потом за ней приходит. Назавтра она получала по почте конверт с несколькими купюрами. Эти деньги она откладывала на сберегательный счет.

* * *

— Почему та пожилая дама сказала, что считала меня мужчиной?

Шарль Фольке долго ждал, когда же девушка наконец заговорит. Сам он уже, кажется, сказал все, что мог. Он все вспоминал тот день, когда Амброз впервые рассказал ему о Фио. Это произошло в Музее современного искусства, перед полотном Роя Лихтенштейна «Drawing girl»[7]. Он отчетливо помнил эту сцену. Покинув нью-йоркский музей, они вернулись во Францию. Тогда-то Амброз и показал ему удивительные работы Фио и дал все необходимые наставления, доверив ему роль ее ангела-хранителя. Но теперь он оказался лицом к лицу с автором этих шедевров, и это производило на него странное впечатление, как будто призрак обрел плоть. Она даже не представляет себе, что с ней происходит. Не понимает, как ей повезло: ей не придется обходить галереи, чтобы продавать свои работы. Она появилась из ниоткуда, но перед ней откроются все двери. Он завидовал ей беззлобно, с восхищением. Она ничего не хотела, а получит все. Ей не придется бороться и изворачиваться, чтобы завоевать себе место в мире искусства.

— Эмеральда… Она всегда опасалась, что у Амброза может быть связь с мужчиной. Она думала, что именно поэтому он вас и скрывает. Но дело было совсем в другом. О вашем существовании должно было стать известно после смерти Амброза: вы его завещание и его наследие.

— Я не понимаю. Вы хотите устроить выставку?

— Только не это: на ваши картины спрос будет такой, что выставлять их просто нельзя.

Вздрогнула листва, взлетела птица, они услышали, как кто-то выругался и сломал ветку. Наконец, какой-то человек выбрался на их скромную полянку. Он кинулся к Шарлю Фольке, безмерно вдохновленный всем произошедшим, а также явлением маленького рыжего чуда. Он схватил Фио за руки, она отвернулась — от него сильно пахло спиртным. Смущенная запахом и возбужденным состоянием мужчины, она не все поняла из того, что он говорил, только что он видел ее работы на выставке в Милане. Дальше он сказал, не вдаваясь в подробности, что они явились для него настоящим откровением. Уровень алкоголя у него в крови заметно падал, и он, откланявшись, покинул их и побежал обратно через лес, чтобы присоединиться к празднику, или поминкам — он уже точно не знал. Большинство гостей разошлись, многие — возмущенные, другие — опечаленные потерей друга, и наконец, все прочие — торопясь поскорее рассказать о случившемся.

— А что, в Милане была выставка? — спросила Фио, как только возбужденный мужчина скрылся из виду.

— Нет. Никакой выставки не было. Но важно то, что он уже якобы на ней побывал. И главное — всем об этом рассказывает.

Фио не знала, улыбаться ей или нет. Ситуация складывалась и впрямь весьма необычная, все было в новинку, и она понятия не имела, с какого конца ей взяться, чтобы понять, что же с ней происходит. Вот уже почти три часа она участвовала в чем-то абсурдном, комичном и смешном, но ей почему-то казалось, что она в опасности. Тем временем зашло солнце. Фио этого не заметила.

 

[7]Рой Лихтенштейн (1923–1997) — американский художник, один из крупнейших мастеров поп-арта. «Drawing girl» («Рисующая девушка») — переиначенное название известной картины «Drowning girl» («Тонущая девушка»).

Оглавление