Заключение. От редактора журнала «Корнхилл»[145]

Здесь история обрывается и уже никогда не будет дописана. То, что обещало стать завершающей работой жизни, стало памятником смерти. Еще несколько дней, и этот роман стал бы триумфальной колонной с капителью, увитой праздничными листьями и цветами. Теперь же это колонна другого вида — одна из тех, печальные белые столбы которых стоят разрушенными на церковном дворе.

Но если работа не вполне закончена, то к ней мало что осталось добавить, и это малое отчетливо отражено в наших душах. Мы знаем, что Роджер Хэмли женится на Молли, и это интересует нас больше всего. В самом деле, что еще стоит говорить. Будь писательница жива, она бы немедленно отправила своего героя обратно в Африку; и эти исследуемые части Африки находятся далеко от Хэмли. Что большое расстояние, что долгий срок — оба хороши. Сколько часов проходит в сутки, когда вы одни-одинешеньки в пустынном месте, в тысячах милях от счастья, которое могло бы стать вашим — если бы вы были готовы принять его? Сколько, когда от источников Топинамбо ваше сердце летит домой десять раз за день, как почтовый голубь, к тому единственному для тебя источнику будущего блага, и десять раз за день возвращается с неотправленным посланием? Намного больше, чем можно сосчитать по календарю. Так выяснил Роджер. Дни складывались в недели, разлучившие его с тем днем, когда Молли подарила ему некий маленький цветок, и в месяцы, отделившие его от Синтии, в которой он начал сомневаться еще до того, как убедился, что на нее не стоит слишком надеяться. И если таковыми были его дни, то какой казалась ему медленная вереница недель и месяцев в этих удаленных и пустынных землях? Они сравнялись с годами, прожитыми дома в свободе и досуге, он желал верить, что тем временем никто не ухаживает за Молли. Эффект от этого был такой, что задолго до того, как закончился срок его обязательства, все, чем являлась для Роджера Синтия, было удалено из его сердца, и все, чем была и могла бы стать Молли, полностью его заполнило.

Он вернулся, но когда снова увидел Молли, он вспомнил, что для нее время его отсутствия могло не показаться столь долгим, и был удручен прежним страхом, что она будет считать его непостоянным. Поэтому этот молодой джентльмен, такой уверенный в себе и здравомыслящий в научных вопросах, нашел трудным сказать Молли, как сильно он надеялся на то, что она любит его, и мог бы ошибиться, если бы не придумал начать с того, что показал ей тот цветок, что она вытащила из букета. Как очаровательно была бы описана эта сцена, доживи миссис Гаскелл до того времени, чтобы описать ее, мы можем только представить. Что это было бы очаровательно — то, что делала Молли, как смотрела и говорила — мы знаем.

Роджер и Молли поженились, и если один из них счастливее другого, то это Молли. Ее мужу не нужно сожалеть о том небольшом наследстве, которое досталось сыну бедного Осборна, поскольку он становится профессором в каком-нибудь значительном научном учреждении, и добивается успеха в этом мире. Сквайр почти так же доволен этим браком, как и его сын. Если кто и страдает из-за этого, то это мистер Гибсон. Но он берет компаньона, чтобы иметь возможность сбегать в Лондон, чтобы время от времени погостить у Молли несколько дней, и «чтобы немного отдохнуть от миссис Гибсон». О том, что произошло с Синтией после ее замужества, автор не согласилась много сказать, и в самом деле, кажется, что не нужно ничего добавлять. Один небольшой случай, очень характерный, тем не менее, был рассказан о ней миссис Гаскелл. Однажды, когда Синтия и ее муж гостили в Холлингфорде, мистер Хендерсон впервые узнал из невинного замечания мистера Гибсона, что известный путешественник Роджер Хэмли был знаком с семьей. Синтия ни разу не упомянула о нем. Как хорошо был бы описан это небольшой случай!

Но бесполезно размышлять о том, что было бы написано искусной сильной рукой, которая не может больше создать ни Молли Гибсон, ни Роджеров Хэмли. Мы повторили в этой краткой заметке все, что известно о замыслах ее романа, который был бы завершен в следующей главе. Что касается романа, не стоит сильно сожалеть. На самом деле, те, кто знал ее меньше, сожалеют, что потеряна больше писательница, чем человек — одна из добрейших и мудрейших женщин своего времени. Но все же, если говорить о ней, как о романистке, то ее безвременная смерть — причина для глубокого сожаления. Очевидно, что в этом романе «Жены и дочери», в изысканной небольшой истории, что предшествовала ему, «Кузине Филлис», и в «Поклонниках Сильвии» миссис Гаскелл в течение этих пяти лет начала новую карьеру со всей свежестью юности и с душой, которая, казалось, отбросила все земное и возродилась вновь. Но это «отбрасывание земного» должно восприниматься в узком смысле. Все души более или менее испачканы «грязными одеждами», в которые они заключены. Но некоторые души, показывают даже меньше низменного земного, чем у миссис Гаскелл. Это было так во все времена. Но позднее даже изначальный пренебрежительный оттенок, кажется, исчезает. В то время как вы читаете одну из последних трех книг, которые мы упомянули, вы чувствуете, что ускользаете из гнусного, злобного мира, кишащего эгоизмом и попахивающего низменными страстями, в тот, в котором много слабости, много ошибок, долгих и горьких страданий, но где людям возможно жить спокойной и полезною жизнью, и более того, вы чувствуете, что этот мир, по крайней мере, такой же настоящий, как другие. Добрый дух, который полагает, что никакое зло не проглядывает с ее страниц, освещает их, и пока мы читаем, мы дышим чистым разумом, который предпочитает иметь дело с эмоциями и страстями, пускающими живые корни в душах в рамках спасения, а не с теми, которые гниют без него. Этот дух особенно проявляется в «Кузине Филлис» и в «Женах и дочерях» — последних работах их автора. Кажется, они показывают, что для нее конец жизни не спуск между комьями почвы в долину, а восхождение в чистую атмосферу стремящихся в небеса холмов.

Сейчас мы ничего не говорим о просто интеллектуальных качествах, показанных в этих последних работах. Пройдет двадцать лет, и этот вопрос может считаться самым важным из двух. В настоящее время, находясь у ее могилы, мы не можем так думать. Но это правда, тем не менее, что как чистые произведения искусства и наблюдения, эти последние романы миссис Гаскелл входят в число самых прекрасных произведений своего времени. В «Кузине Филлис» есть сцена — Холман, убирая сено со своими людьми, заканчивает день чтением псалма, — которая не выделяется живописностью во всей современной литературе. И то же самое можно сказать о той главе в последнем романе, где Роджер выкуривает трубку с отцом после ссоры сквайра с Осборном. В этих обеих сценах или в двадцати других, которые следуют друг за другом, как драгоценные камни в шкатулке, мало есть того, за что обыкновенный писатель-романист может «ухватиться». Для него нет «материала» в полудюжине фермеров, поющих гимны в поле, или в недовольном старом джентльмене, курящем табак со своим сыном. Еще меньше он мог бы воспользоваться несчастьями маленькой девочки, которую отослали в роскошный дом, чтобы стать счастливой среди красивых людей. Но именно в подобных вещах истинный гений предстает самым ярким и самым недостижимым. То же самое происходит с персонажами в работах миссис Гаскелл. Синтия одна из самых трудных героинь, которую когда-либо пытались изобразить в наше время. Совершенное искусство всегда скрывает трудности, которые оно преодолевает. И пока мы не постараемся следовать за процессом, во время которого создается такой герой, как Тито из «Ромолы»,[146] например, мы не начнем понимать, какой это изумительный кусочек произведения. Разумеется, Синтия не является таким великим творением, как это замечательное достижение искусства и мысли — редчайшего мастерства, глубочайшей мысли. Но она также принадлежит тому типу героев, которые задумываются только в умах великих, чистых, гармоничных и справедливых, и которые могут быть изображены всецело, без недочетов, только рукой, послушной прекрасным движениям души. Если смотреть в этом свете, Синтия даже более важный кусочек произведения, чем Молли, утонченная, истинная и гармоничная. И то, что мы сказали о Синтии, можно сказать с равной справедливостью об Осборне Хэмли. Достоверное изображение подобного героя — замечательная проверка мастерства, как рисование ноги или руки, которые тоже кажутся легкими, но в изображении которых очень редко можно добиться совершенства. Миссис Гаскелл нарисовала дюжину героев, более поразительных, чем Осборн, с тех пор, как написала «Мэри Бартон», но ни один из них не демонстрирует более совершенной законченности.

Другой вопрос, на который нам позволено обратить внимание, потому что он имеет огромное и всеобщее значение. Может быть, правда, что это не подходящее место для критики, но с тех пор, как мы пишем об Осборне Хэмли, мы не можем устоять и не указать на необычный пример проницательного понимания, который лежит в основе всех действительно замечательных работ. Вот Осборн и Роджер, двое мужчин, каждая черта которых может быть «схвачена» для описания, совершенно разные создания. Телом и душой они совершенно непохожи. У них разные вкусы, они выбирают разные пути: это представители двух типов, которые в общественном смысле, никогда «не знаются» друг с другом. И тем не менее, никакая братская кровь не чувствуется так явственно, как та, что течет в жилах этих двух человек. Показать это проявление, не позволив себе отклониться на единственное мгновение, было бы триумфом мастерства, но это «прикосновение за границами мастерства» делает их сходство и несходство такой привычной вещью, что мы удивляемся не больше, чем когда видим фрукты и цветы на одном побеге ежевики: мы всегда видим их вместе в сезон ежевики, и не удивляемся, и не думаем об этом. Посредственные писатели, даже те писатели, которые высоко почитаются, наслаждались бы «контрастом», убеждая, что они совершают прекрасный анатомический и драматический поступок, выявляя его при каждой возможности. Для автора «Жен и дочерей» этот вид анатомии был просто недоразумением. Она начала с того, что герои ее истории родились обычным способом, а не выстроены, как монстр Франкенштейна. И таким образом, когда сквайр Хэмли взял себе жену, было предрешено, что два его сына должны быть такие же естественные и разные, как ягоды и цветы на одной ветке ежевики. «Само собой разумеется». Именно этих различий можно было ожидать от союза сквайра Хэмли с городской, утонченной женщиной деликатной души. И привязанность молодых людей, их доброта (используем это слово сразу в старом и новом значении) не что иное, как воспроизведение этих неощутимых нитей любви, которые связывают равно различных отца и мать сильнее, чем узы крови.

Но мы больше не позволим себе писать в подобном тоне. Необходимо показать тем, кто знает, что такое настоящая и не настоящая литература, что миссис Гаскелл была одарена некими самыми прекрасными способностями, дарованными человеку. Что эти способности переросли в огромную силу и приобрели величайшую красоту на закате ее жизни. И что она даровала нам несколько самых настоящих, самых чистых произведений в литературе. И она была той, какой показывают ее творения — мудрой и доброй женщиной.

 

[146]Тито — антигерой в историческом романе Джордж Элиот.

Оглавление