~

Дверь, единственная, конечно, здесь дверь — с окошечком, забранным решеткой, скрипнула и распахнулась.

Сержант, которому, судя по внешнему виду, совсем немного осталось до пенсии, появился на пороге камеры и негромко позвал:

— Худдыков, выходи. Вызывают на допрос.

Высокий, мрачного облика обитатель камеры встал так быстро, будто ждал этого приглашения. Старый милиционер пропустил его вперед и пошел за ним твердым армейским шагом, хотя и слегка вразвалку. «Налево… Прямо… Налево», — подсказывал он арестанту почти механически, невесело думая о нем: «Смотри ты, как сник! Вчера наклонял голову в переходах, чтобы не задеть за косяк, а сегодня ему и пригибаться не надо. Потерял свободу и сломался. Говорят, не так давно был еще человеком, а потом зазнался. Перестал узнавать друзей — пока лбом не упрется в знакомого, не поздоровается… В автобусах не ездил, такси только подавай! Говорят, лотерейные билеты с выигрышами скупал. Ну герой! Каким ты вчера был и каким стал сегодня! Посмотрел бы на себя…»

Если бы Худдыков мог угадать мысли своего стража, он удивился бы: они были немного похожи на то, о чем думал он сам: «Всего достиг. Любое желание исполнялось, все счастливы были, если могли угодить… Всем был нужен, все любили. А что вышло?.. Кто я теперь? Человек, находящийся под следствием, — вот кто. Интересно, а кто будет допрашивать? Много ли они знают обо мне? В чем признаваться? От чего отпираться? Если признаюсь, какая будет в том выгода? А если не признаваться?.. А дома сынишка, наверное, дергает мать за подол: „Где мой папка?“ Все же, где я ошибку допустил? До последнего дня не думал, что подведет кто-нибудь…»

Он услышал легкие шаги и чуть не споткнулся, увидев Гырмызу — одну из своих продавщиц. «Как она здесь очутилась? Вызвали?.. Не продала ли?»

Не успел он обдумать свой вопрос, как сержант велел остановиться, распахнул одну из дверей:

— Войди.

«Что случилось с Гырмызой? Почему не поздоровалась?» С этой мыслью он вошел в кабинет, сел на стул и понял, что в этом кабинете для него сейчас сосредоточена вся вселенная, а сидящий напротив капитан — хозяин его судьбы.

Он узнал и кабинет, и его хозяина. Да, да, здесь ему приходилось бывать! По другому, правда, поводу. Повернулось колесо фортуны… Бывало, отрывали его от службы и приглашали сюда: окажется продавец нечист на руку — Багы Худдыковича зовут, и надо чесать затылок, думать, как изобрести несчастному «положительную характеристику» и сбагрить потом «на поруки» коллективу… Удастся выгородить шельму, выговариваешь ему потом: «Спас тебя от решетки! Не знаешь, каких это мне стоило затрат, моральных и материальных!..» Попадались неблагодарные, но большинство долго не забывали об этом.

Капитан молча перекладывал папки, шелестел бумагами. Чувствовалось, что он дает допрашиваемому возможность успокоиться, собраться с мыслями, а может быть, и признаться сразу во всем.

Капитану Хаиткулы Мовлямбердыеву не исполнилось еще тридцати (хотя уже пробилась седая прядь в волосах), но он хорошо был известен как мастер оперативно-розыскной работы. По поручению следователя ему разрешалось выполнять отдельные следственные действия, например вести допросы.

Багы Худдыков с надеждой смотрел на телефон. «Где ж они, друзья-приятели, что не раз клялись: волос не упадет с твоей головы? Почему не звонят сюда, этому капитану?»

Но аппарат безмолвствовал. Капитан же начал задавать вопросы: фамилия, имя, отчество, место и год рождения… Место работы и должность.

Когда спросили о должности, Худдыков почувствовал, как комок подкатил к его горлу, и через силу выдавил:

— Заведующим был… нескольких точек… А теперь я — никто. Такая у меня должность, так и запишите.

…Произошло это вчера. Он сидел в своем кабинете, обедал, даже хлебнул кое-чего, когда нагрянули несколько человек в штатском и опечатали магазин я склады. Сверили наличие товаров с документами — оказался излишек водки, двадцать пять ящиков. После этой проверки он и очутился здесь. Если его когда-нибудь спросят, какая ночь была самой длинной в его жизни, сразу скажет: только эта, только эта кошмарная ночь! О чем он только не передумал в эти ночные часы, всю свою жизнь перебрал: что в ней было, в чем сам был виноват, в чем другие были виноваты перед ним. Правда, все мысли почему-то упирались в один и тот же вопрос: верны ли будут ему его многоопытные друзья?

— Вчера вечером и сегодня сюда звонили ваши знакомые, не все называли себя… Интересовались вашей судьбой.

Капитан сказал это так бесстрастно, что Худдыков понял: никакие звонки на него не подействуют.

— Теперь к делу. — Хаиткулы перевернул страницу протокола допроса. — Двадцать пять ящиков — это пятьсот бутылок водки, так ведь? Если перевести на деньги…

Худдыков выпалил:

— Тысяча восемьсот десять рублей ноль-ноль копеек! Не тратьте чернил…

— Если прибавить к ним стоимость реализованной водки, сколько будет всего?

— Какой такой реализованной?

Хаиткулы извлек из ящика стола папиросу, прикурил от зажигалки и только потом достал из папки лист бумаги и начал читать:

— «Из привезенной партии я продала два ящика, а деньги отдала Багы Худдыковичу Худдыкову…»

— Клевета!

Капитан встал из-за стола, открыл дверь и пригласил кого-то. В кабинет вошла Гырмыза. Она остановилась напротив бывшего завмага и прямо посмотрела ему в глаза. Он сразу понял, что отпираться — значит, навредить себе.

— Расскажу все…

Худдыков признался в том, что присвоил двадцать семь ящиков водки, которые привез экспедитор горпищеторга Кузыбаев, обещавший ему за «реализацию» водки двести рублей. Успели продать только два ящика. На допросе Худдыков утверждал, что Кузыбаев раньше подобных сделок ему не предлагал, с друзьями Кузыбаева он также дел не имел.

В камеру Худдыков шел еле шевеля ногами, а сердце его болело от сознания того, как просто его провели: «Глупая девчонка, не знаешь жизни… К тебе с добром, а ты…» Он помнит тот разговор в отделе кадров. Девушку перевели к ним из другого магазина, не сработалась она там с директором, а перед тем у нее произошел конфликт еще в одном месте.

— Если они там нечисты на руку, как я могла не замечать этого! — с жаром твердила она.

— Видно, у тебя неуживчивый характер, — убеждала ее начальник отдела кадров. — Тебе опять тяжело придется. Что, если переведем на другую работу?

Девушка оказалась упрямой:

— Нет, буду работать только по своей специальности.

Багы Худдыкович вмешался:

— Направьте девушку ко мне старшим продавцом…

Начальник отдела кадров замахала на него руками:

— Ты вообще с ней не сработаешься, Багыджан. — Она многозначительно улыбнулась.

Худдыкову девушка понравилась именно тем, что не сразу соглашалась с другими. Он тоже улыбнулся.

— Будьте спокойны, все будет в порядке.

Как ошибся ты, Худдыков! Стычка произошла сразу же, в первую смену, когда, уверенный в том, что Гырмыза должна быть благодарна ему, Худдыков вызвал ее и велел продать два ящика водки:

— Деньги отдашь мне. Каждый день продавай по два ящика.

Гырмыза наотрез отказалась, да еще «с места в карьер» пригрозила:

— Вы что, взяли меня к себе, чтобы обучить воровству? Убирайте из магазина эти ящики, не то сообщу куда надо. Если завтра они будут еще здесь, не обижайтесь на меня!

Багы Худдыков расхохотался… Надо же! Ему и в голову не могло прийти, что она все это говорит всерьез.

Выписка из документов:

«Городскому финансовому отделу

В связи с экстренными обстоятельствами отдел внутренних дел исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся просит вас произвести безотлагательную ревизию склада спиртных напитков горпищеторга. Результаты ревизии просим выслать срочно в письменном виде.

Начальник городского отдела внутренних дел

Д. Джуманазаров».

После окончания оперативного совещания в кабинете начальника милиции остались двое: его хозяин — подполковник Джоракулы Джуманазаров и начальник уголовного розыска Хаиткулы Мовлямбердыев.

— Дело, по-видимому, не будет простым. — Подполковник был краток. — Следы начинаются в магазине и ведут на винозавод. Думаю, что главных участников следует искать именно там. Худдыков наверняка не один, должны быть и другие. Сейчас, конечно, они временно перестанут красть.

— Или же будут работать с большей осторожностью, — заметил Хаиткулы. — Есть у меня одна идея. Она может показаться рискованной, но если бы удалось ее осуществить, то это помогло бы ускорить поимку мошенников. Хорошо бы устроить на винозавод одного из наших сотрудников.

Подполковник Джуманазаров помолчал, потом ответил:

— Так сказать, вынужденная мера?.. Я согласен. Только кто пойдет туда? Город небольшой, все друг друга знают в лицо. Нужен совсем новый человек.

— Есть новый… Хайдаров Бекназар.

— Это он недавно приехал?

— Он. Отличный парень… Учился в пединституте, потом по комсомольской путевке был к нам направлен. Только мы его еще почти не видели, целый год был на курсах. Он, как говорится, рвется в бой. Надо поговорить с ним. Думаю, не откажется…

— Ладно, действуйте… Но соблюдайте во всем такт, не оскорбите ненароком людей, непричастных к темным делам, которые там творятся.

Выписки из документов:

1. «Начальнику уголовного розыска от старшей продавщицы н-ского магазина Сосниной Татьяны

Объяснение

Причиной моего ухода из магазина, в котором работает Худдыков завмагом, было то, что он хотел толкнуть меня на преступление. Два месяца назад, 20 августа, в магазин привезли сверх фактуры 15 ящиков водки, которые он велел мне продать, а деньги вручить лично ему. Я отказалась, на что Худдыков заявил: „Все ревизоры в моих руках. Если не сделаешь, что велю, мигом вылетишь не только из магазина, но и из города“. У него много друзей, знакомых. Я испугалась. За 3 дня продала эту водку, а выручку 1086 рублей отдала ему. Он хотел мне дать тридцать рублей, но я их не взяла. В тот же день подала заявление в отдел кадров о переводе меня в другой магазин. Задержали на два месяца, объяснив, что в других точках свободных должностей нет. Что было в других сменах, не знаю. Объяснение написано собственноручно. Т. Соснина».

2. «…Полностью признаю показания Сосниной. Не признавался в этом раньше, потому что забыл о том случае. При очной ставке со свидетелем все вспомнил. Кузыбаев тогда водку привез с винозавода. Оставил незафактуренных 15 ящиков и сказал: „Продашь — четвертая доля твоя, две — заводским“. Кого он имел в виду заводских, не знаю. 1086 рублей я передал Кузыбаеву. Взял и свою долю, положенную. 30 рублей предлагал из своих денег продавщице Сосниной, но она не взяла… Худдыков Багы».

3. Выписка из официального письма контрольно-ревизионного управления:

«Начальнику отдела внутренних дел

Согласно вашему письму от 17 октября с. г. произведена ревизия склада горпищеторга. Сообщаем, что на день ревизии излишков продуктов (спиртных напитков) не обнаружено. Установлено, что спиртные напитки завозятся на склад в том случае, когда в магазинах имеется достаточное их количество, в основном они прямо с завода доставляются в торговые точки, минуя склад.

Первый экземпляр акта прилагаем к письму.

Начальник КРУ горфинотдела (подпись)».

Ветер бешено гонял листья по двору, срывая и те, последние, что оставались на деревьях.

Мегерем метлой сгребал их в кучу, но ветер снова разбрасывал ее, и он ругался всеми ругательствами, каким выучился за пятьдесят лет жизни. Он злился на ветер и на жену, которую черт носил неизвестно где. Он бегал по двору, и вид у этого человека, имевшего лучший дом на всей улице, был очень странный.

— Ты меня позоришь, Миша! На кого ты похож?! — раздался женский голос.

Это был голос его жены — Мегерем не заметил, как она очутилась во дворе. Он стоял с веником, от которого остались одни жалкие палки, измученный, потный, но сразу же сникший при виде красавицы жены.

— Ты откуда? С неба свалилась или из-под земли выросла? — И он тут же перешел на смешанное тюркско-российское наречие: — Я же в отпуске, Ханум. Зачем мне одеваться прилично? Я прах у ног твоих…

— Хватит! Хватит! Не могу жить с таким разгильдяем! — Она кричала громко, чтобы все вокруг слышали. — Хватит с меня!

Мегерем, казалось, немного растерялся от этой выходки жены, но, помня, что этот большой скандал, который затевает Ханум, не первый, решил не спорить. Он осмотрел Ханум с ног до головы — ее лакированные туфли, на которых не было ни пылинки («на машине прибыли, ваше величество»), ее новенький заграничный плащик, ее шикарный атласный платок, гладкое, без единой морщины лицо, ее привлекательную, несмотря на полноту, фигуру — и сказал устало, сдерживая накипавший гнев:

— Ханум, не хочу больше ссориться. Живи как хочешь. Оставайся в этом доме одна, пользуйся имуществом, всем, что здесь есть. Живи одна, без мужа, как сова! — Увидев, что во двор пришли соседи, привлеченные скандалом, Мегерем грозно проговорил: — Я мужчина. Сказал — уйду, значит, уйду! С сыном мне будет лучше, чем с тобой.

Собравшиеся что-то говорили ему и Ханум, давали советы, уговаривали, но Мегерем никого и ничего не слышал. Он ушел со двора.

Выписки из документов:

«Обстановка на заводе спокойная. Расхитителей, видимо, насторожил арест Багы Худдыкова. Экспедитор Кузыбаев в дружеских отношениях с завскладом готовой продукции. Похоже, что главный бухгалтер тоже в их компании. Частенько остаются втроем. При посторонних никаких разговоров между собой не ведут.

Грузчик».

Через несколько дней:

«…Чувствуется некоторое оживление. Привыкают и ко мне. Думаю, что на проходной слабо поставлен контроль вывозимой продукции. Надо проверить и лабораторию… Ходят разговоры о том, что директор, Ханум Акбасова, разошлась с мужем и что муж отдал ей дом и все имущество. Этим слухам кто верит, кто не верит. Но отношения между ней и остальными подчиненными сугубо официальные.

Грузчик».

Подполковник Джуманазаров знакомился с докладными «грузчика» сразу после Хаиткулы. Через несколько дней после того, как Бекназар Хайдаров приступил к выполнению задания, они встретились в кабинете подполковника. Джуманазаров похвалил Бекназара, но в его голосе послышалось раздражение:

— Старательный он — вижу, но, думаю, рановато мы послали его на завод.

— Нет, не рано, товарищ подполковник. Ему же надо привыкнуть и к народу и к распорядку. Пока они сидят без движения, он осмотрится, а чуть только зашевелятся, он уже будет начеку.

— Надо еще несколько магазинов проверить, как ты на это смотришь, Хаиткулы?

Капитан снова возразил:

— Поздно, товарищ подполковник. Десять-двадцать ящиков водки там, где торговля идет бойко, разойдутся за пару дней. Потом наверняка они попрятали концы в воду, узнав, что Худдыков задержан. Боюсь, и главных заправил в этом случае заставим надолго залечь в норе, если растревожим многих.

У подполковника пропало желание продолжать разговор — только и слышишь от своего подчиненного «нет» да «нет». Он, конечно, не показывал недовольства. В конце концов, он не против того, чтобы подчиненные имели свою точку зрения и отстаивали ее перед ним.

— Ладно, Хаиткулы, тебе поручена вся операция, ты и решай, что и когда делать.

— Отлично, товарищ подполковник, вы только не обижайтесь. Вы навели меня на другую мысль. А что, если по горячим следам проверить торги других районов — Саятского, Карабскаульского, например? Они ведь получают алкогольные напитки отсюда. Проверим пять-шесть точек, там все же торгуют не такими темпами, как у нас.

Джуманазаров посмотрел на Хаиткулы внимательно, усмехнулся:

— Проверяй.

Они определили составы опергрупп, командируемых в районы. Назначили людей, оповестив их, чтобы не позднее полудня они отправились в указанные точки.

Окна кабинета вдруг как будто захлопнулись снаружи плотными шторами, в форточки ворвались вихри пыли. Бумага взлетела со столов, как стая белых голубей… Хаиткулы бросился закрывать форточки, потом собрал рассыпанные повсюду листы. Над городом неслась пылевая буря, всегда доставлявшая жителям много неприятных часов. Противоположной стороны улицы уже не было видно.

Хаиткулы вдруг с тревогой подумал о Бекназаре: как он там? Что расскажет сегодня во время очередной встречи?

Как часто вторгается в нашу жизнь случай! Если бы этой встречи не произошло!

После обеденного перерыва он помогал грузить ящики с водкой, передавая их напарнику в кузов грузовика, как вдруг услышал сзади знакомый голос:

— Бекназар!

Ему бы сразу уйти не реагируя! Но какая-то сила заставила Бекназара обернуться, и… ничего не оставалось кроме как сделать на лице приветливую мину.

— Здравствуй, Реджепбай, как ты здесь очутился? — Бекназар не мог сдвинуться с места, от неожиданности ноги не слушались. А ведь надо, надо увести Реджепбая отсюда подальше!.. Но тот уже навел на Бекназара объектив — камера щелкнула.

— Я здесь по заданию, а вот что здесь делает страж общественного порядка? Давно тебя отчислили из милиции? Вот это новость! Я тебя снял. Так что, если захочешь карточку, загляни ко мне завтра вечерком. Если, конечно, будет желание…

Последние слова он произнес с каким-то особым ударением и сразу отвернулся от Бекназара к Ханум Акбасовой, вопросительно смотревшей то на одного, то на другого. Видно было: на окружающих слово «милиция» произвело впечатление. Но Бекназар не думал сейчас ни о ком, кроме фотографа, которого надо догнать и шепнуть ему лишь одну фразу: «Так надо! Мне нужен этот маскарад…» Поздно! Он собрался с духом и, не обращая внимания на экспедитора и завскладом, бросавших на него косые взгляды, — они, как на грех, тоже оказались рядом, — заставил себя работать и дальше как ни в чем не бывало до тех пор, пока все машины не были нагружены и не покинули заводской двор.

Бойкая секретарша прибежала из конторы и вызвала его к директору. «Эх, дорогой Реджепбай! Ну что ты еще трепанул ей?» — с горечью подумал Бекназар, переступая порог директорского кабинета.

— Садитесь, молодой человек. — Акбасова вышла из-за стола и указала Бекназару на стул. Это была очень красивая женщина. Улыбаясь, она подошла к грузчику и, глядя ему прямо в глаза своим лучистым взглядом, доверительно сказала:

— Ваш друг, корреспондент, рассказал мне о вас… Впрочем, я и раньше догадывалась о том, кто вы на самом деле и зачем пришли к нам на работу. Я вызвала вас, чтобы сказать: работайте спокойно. Знайте, молодой человек, что здесь, на заводе, без моего ведома волос не упадет с вашей головы. И если нужно… я вам помогу. И, пожалуйста, все-таки будьте осторожней, не попадайтесь знакомым на глаза. Хорошо?.. Ну, вы свободны!

Бекназар понял, что ему надо уходить, но что последствия этих слов директора могут быть какими угодно. Акбасова стояла и с улыбочкой смотрела на него. Но он почувствовал, что в нем закипает ярость: на себя, на друга, на директора. «Нет, со мной так просто не выйдет. Я не уйду с завода, пока не размотаю все узлы, завязанные здесь. И если ты, Ханум, тоже к ним причастна, а, думаю, это так и есть, то берегись… Но сначала исправим ошибку, попробуем выскочить из капкана…»

— Товарищ директор, вы придумываете бог знает что. — Бекназар поднялся со стула. — Я простой рабочий и больше никто. Я сейчас напишу заявление об уходе и прошу вас его подписать. Работу я найду везде…

— Нет, работайте как работали. Никуда я вас не отпущу, вы хороший работник.

— Или вы поверите мне и я останусь, или прошу все же не задерживать меня, уважаемый директор. — Бекназар притворился разгневанным, одновременно делая вид, что его взволновала внешность Ханум — он бросил нескромный взгляд в глубокий вырез ее платья. Он не знал, куда его заведет эта игра, но решил использовать все возможности и продолжал: — Тот корреспондент — старший брат моей невесты (то была чистая правда). Он, как вы знаете, работает спецкором в городской газете. Его брат — инженер. Отец возглавляет какую-то организацию. Все они мнят себя людьми «при должностях». Считают позором выдать сестру за простого рабочего, такого, как я. Когда наши пришли свататься, те поставили условия: во-первых, я должен устроиться на работу в приличное учреждение, например в милицию. Во-вторых, должен поступить учиться. В-третьих, должен хорошо одеваться: черный костюм, черные туфли, такой же галстук и белая сорочка.

— Как покойник будете одеты, — засмеялась Ханум. — Уже немодно одеваться так. Вам, такому симпатичному, что-нибудь повеселей надо… Продолжайте, продолжайте. Садитесь и говорите спокойно.

Она неожиданно заинтересовалась его рассказом, села за свой стол, положив белые полные, оголенные до плеч руки на полотенце, расстеленное по столу.

— В институт я поступил, кончил его, подхожу к отделению милиции, уже через порог перешагнул, а потом думаю: зачем? Зачем я должен это делать?.. Знаете, уважаемая директор, как опасно работать в милиции! К чему мне рисковать жизнью… А будущим родственникам я насчет милиции-то уже растрезвонил, корреспондент, конечно, хорошо запомнил мои слова, вот и ляпнул: «Отчислили давно?» Не слушайте вы его!

Бекназар врать не любил и поэтому покраснел от подбородка да кончиков ушей. Ханум истолковала это по-другому: такие молодые ребята всегда краснеют в присутствии красивой женщины.

— Значит, женитьба теперь под вопросом? — спросила она участливо.

— Выходит, что так. Не вовремя братец невесты явился к вам. Но цыплят по осени считают, не так ли?

Ханум смотрела на него внимательно, взвешивая про себя каждое его слово, но ее мысли быстро вернулись от него к ней самой, к ее собственной жизни. «Похоже, говорит правду, если же врет, то далеко пойдет… Разве так не бывает? Я бы свою дочь тоже не выдала за работягу, который гнет спину с утра до вечера. Никогда!» Тут же сердце кольнула старая боль: «Чтобы рано не завянуть, я сама себя лишила радостей материнства. Сыну двадцать пять, а дочери у меня нет и уже не будет. А может, это и хорошо? Дети все равно с тобой в могилу не лягут, а так хоть пожила, красота мне много помогла… Какой взгляд у парня! Орел! Диковатый, но передо мной не устоит. Стоит приласкать. Но сначала мы его проверим с разных сторон…»

Ханум посмотрела на часы.

— Не будем терять дружбы, молодой человек. Робкие люди, такие, как вы, часто бывают неудачниками… без поддержки. Оставайтесь таким, как есть, в вас много хорошего, и без друзей вы не останетесь.

Она ласково улыбнулась Бекназару. Тот поднялся и, простившись с директором, вышел из кабинета.

Бекназар ушел, директор нажала кнопку звонка. Она так задумалась, что не заметила вошедшую секретаршу и не обратила внимания на то, что палец ее изо всех сил жмет на кнопку и звонок пронзительно звенит на всю приемную.

— Скажи тем, кто ждет, что я занята. Позови завскладом и главбуха!

Те пришли так быстро, как будто знали, что их ждут, и, плотно прикрыв за собой дверь, без приглашения сели.

Ханум озабоченно спросила:

— Новый грузчик на работе или ушел с завода?

Главбух посмотрел в окно:

— Там он… Непонятный какой-то тип…

— Точно, — поддакнул завскладом.

В кабинете слегка запахло перегаром. Ханум недовольно посмотрела на обоих подчиненных:

— Просила же не пить на службе.

И тут же посыпались ее вопросы:

— Что слышно о Худдыкове? Что Кузыбаев? Что думаете делать дальше?

— Худдыков в изоляторе. Кузыбаев как слепой, потерявший свою палку. Ревизия на складе горпищеторга прошла, но там все в порядке, — скороговоркой докладывал бухгалтер. Сделав паузу, попросил: — Может, пока оставим все? Я совсем сон потерял. А?

Завскладом презрительно прищурился:

— Слабое у тебя сердце. Зачем тогда с самого начала согласился? Как копейку считать, так ты храбрый.

Ханум не обращала внимания на их перебранку:

— Худдыков не продал нас, значит, все в порядке. Кузыбаева так просто не возьмешь. Отбрешется. Скажите мне лучше: будет антракт или нет?.. Что, если использовать другие точки? Их много — ревизию во всех не проведешь, а мы бы избавились от излишков, и все надолго затихли бы.

Завскладом, человек решительный, не размышляя, согласился:

— Обязательно! Пусть он сейчас же оформляет документы. Мешкать не надо.

У бухгалтера был растерянный вид, но неожиданно для самого себя, как это бывает с людьми слабовольными, он поспешно согласился:

— Ладно, сделаю… Можно реализовать и декалитров сто спирта.

У Ханум поднялись брови от удивления.

— Как?

— Сбавить градусы у части продукции. Не в тех бутылках, что здесь продаются или рядом, а подальше от города. Чистая прибыль с перевыполнением государственного плана.

Ханум на все была согласна.

Завскладом достал из внутреннего кармана пачку банкнотов.

— Осталось от последней партии. Надо поделить…

Он стал пересчитывать деньги, бухгалтер подозрительно косился на него, но принял свою долю, не проверяя. Ханум поступила так же. В чем, в чем, а в честности завскладом перед ней она не сомневалась.

Из другого кармана он извлек вчетверо сложенный лист, развернул и показал бухгалтеру, где расписаться:

— Моя ведомость. Деньги счет любят.

Бухгалтер поморщился, но поставил закорючку. Директору завскладом расписаться не предложил. Несколько купюр осталось после дележки. Завскладом буркнул:

— Мелочь. Передам в лабораторию.

Он собрался было встать, решив, что совещание у директора окончено, но она задержала его, а бухгалтера попросила:

— Набери-ка ноль два — милицию — и спроси, как разыскать Бекназара Хайдарова, их сотрудника.

Бухгалтер помедлил, потом трясущимся пальцем набрал две цифры на диске:

— Бекназар Хайдаров на месте? Можно его к телефону?

В милиции тоже помедлили, потом ответили, что сотрудника с такой фамилией у них нет.

Ханум задумалась на минуту, закусила губу, потом предупредила своих помощников:

— Все же наблюдайте за ним. Мало ли что… И вообще узнайте, о чем судачит народ.

Завскладом сжал кулаки:

— Пусть кто-нибудь скажет про меня плохое — превращу в лепешку.

Главбух съежился, увидев, как разъярился завскладом, но про себя подумал: «Точно, превратишь в мокрое место, тебе ведь достается львиная доля».

А директор смотрела на них и думала о своем: «Совсем совесть потеряли, завидуют, наверное, мне, а знают же, что отвечать-то буду в первую голову я. Сколько скрыли от меня прибыли, не проверить. Хорошо хоть праздники дома устраиваю — несут подарки».

Улыбнувшись ласково, сказала:

— В субботу у меня день рождения. Приглашаю к себе.

Бухгалтера ее приглашение как обухом по голове.

— Спасибо, Ханум… Только, помнится, отмечали не так давно.

Директор шутливо упрекнула:

— А тебе разве неприятно отметить мой день рождения еще раз?

Предложение проверить градусность водки было осуществлено. Выборочная проверка установила, что в городе продается сорокаградусная, но ревизия, произведенная в магазине Карабскаульского района, обнаружила, что трех градусов до нормативной крепости не хватает.

Получив акт торговой инспекции, Хаиткулы еще больше убедился, что преступные нити тянутся к заводу. В размышлении над сложившейся ситуацией и застал его начальник следственного отдела майор Каландаров. Он любил заходить к Хаиткулы не только по делу, но и, как он говорил, «для дружеской беседы», которая моментально превращалась в спор.

— Хаиткулы, мои ребята работящие, они узнали у Худдыкова все, что можно было узнать, и не ждут, что он поумнеет. Его слабые места раскрыты, но хватит его уговаривать. Ясно, кто за ним. От тебя только зависит, чтобы он рассказал все.

— Давай говорить конкретно. Что бы ты сделал сейчас на моем месте? Тем более ты старше меня и опыта у тебя больше.

— На твоем месте я без промедления арестовал бы экспедитора и завскладом завода. Устроил бы им очную ставку с Худдыковым. Ему деваться некуда, заговорил бы еще раз и их заставил бы, таким образом, признаться…

Хаиткулы помолчал, потом ответил:

— По-моему, доказательств у нас еще нет, а предположениями и подозрениями не стоит руководствоваться. А если Худдыков отопрется от знакомства с заводскими и они тоже скажут, что не знают его? Сразу потеряем все, чего добились за эти дни. Птицы боятся не пустой рогатки, а заряженной.

Разговор этот происходил в тот день, когда Реджепбай «опознал» Бекназара. «Грузчик» в это время сидел в окружении четырех своих товарищей по работе и вел с ними нехитрые беседы. Один из них, низенький, широкоплечий, с лицом, на котором сохранились следы оспы, был остроумным, разговорчивым человеком. Его звали Юсуп-ага. Он располагал к себе всем своим видом, и Бекназар охотно его слушал.

Когда грузчики ушли в сторожку пить чай, Бекназар задержал Юсуп-агу. Он кивнул в сторону одного завмага и задал несколько вопросов. Юсуп-ага ответил, прибавив: «Самый близкий друг нашего завскладом».

— Видно, крепкая у них дружба, Юсуп-ага? Скажите, почему он не оформляет документы? Он же торопится?

— Ждет дружка своего.

Они увидели, как завскладом появился в дверях конторы, а завмаг бросился ему навстречу. Перекинулись парой фраз и разошлись.

— В бухгалтерию пошел, — проговорил Юсуп-ага.

Завскладом опять скрылся в своей резиденции. Потом снова вышел, позвал грузчиков.

— Девяносто пять ящиков погрузите.

Приказ свой завскладом отдал коротко и как-то даже весело…

Бекназар понял, что за этим неожиданно поднявшимся настроением обычно хмурого кладовщика что-то укрывалось, и почувствовал в себе напряжение охотника.

Грузовик они нагрузили быстро, но к концу Бекназар выдохся, хотя не слабый он был человек: сказывалось напряжение этого необычного дня. Он знал, что отдохнуть и вечером ему не удастся как следует. Надо сходить к родителям невесты и выяснить отношения с ними. Надо составить докладную за последние три дня работы. Надо мысленно подготовиться к беседе с капитаном Мовлямбердыевым. Надо продумать план дальнейших действий. Надо… Надо на следующее утро встать вовремя и не опоздать на работу.

Он не знал еще, что дома его тоже ждут большие новости.

Всего два месяца Хаиткулы жил в Чарджоу, переехав вместе с семьей из Ашхабада. После того как он раскрыл тяжелое преступление в Халаче, капитан на всю жизнь связал свою судьбу с Марал. Старики после всех событий отказались устраивать свадьбу в селе. Той происходил в Ашхабаде.

Начальник Хаиткулы, Ходжа Назарович Назаров, сомневавшийся в успехе расследования, теперь, разумеется, пожинал вместе с Хаиткулы лавры победителя. Он стал подчеркнуто внимательным с капитаном, как будто между ними ничего не произошло. Он старался сам завязывать разговор и о том деле, и о диссертации капитана, приглашал Хаиткулы и Марал в гости, напросился однажды и к ним домой. Но все же между ними уже легла пропасть, и мост через нее некому было строить.

Однажды Хаиткулы пришел к своему другу Аннамамеду Голлиеву, который тоже после халачского дела заработал новую звездочку на погон, и сказал ему: «Мы решили ехать в Чарджоу!» Расстроенному Аннамамеду он объяснил:

— Не думай, что я не сработался с Ходжой Назаровичем. Просто я всегда мечтал о делах практических. Понимаешь, после Халача я в министерстве здорово скучаю. Здесь должны работать люди с солидным стажем, накопившие большой опыт, который они будут передавать другим.

— Как же мы расстанемся с тобой, Хаиткулы?! — все еще не мог скрыть огорчения Аннамамед.

— Расстояние близкое — будешь приезжать ко мне в командировки. Да и я не должен пропускать министерских совещаний. Будем видеться.

В одиннадцать вечера за Хаиткулы заехал служебный «Москвич», чтобы отвезти его, как было условлено, к Бекназару. Против его окон шофер дал сигнал, и вот он уже сидит рядом с Хаиткулы. Машина двинулась дальше. На не очень хорошо освещенных улицах движения почти не было, и «Москвич» двигался плавно на средней скорости. Бекназар старался не дышать в лицо Хаиткулы:

— Простите, капитан, пришлось с ними промочить горло. Н-скому магазину отвезли сегодня девяносто пять ящиков водки. Увозил сам завмаг. Один грузчик говорит, что завмаг дружит с завскладом.

Хаиткулы записал в блокноте адрес магазина и подвел итог:

— Надо поближе сойтись с директором. Похоже, что она сама об этом мечтает. Теперь держись, Бекназар! Ни в чем ей не перечь, продолжай работать… Юсуп-ага тоже нужный человек. Надо постараться поймать с поличным экспедитора. Молодец, все делал правильно!

Машина развернулась, чтобы ехать к дому Бекназара.

— Что такой угрюмый? Что еще случилось?

— Дома переполох. Пришел, а мать встречает меня вся заплаканная. Оказывается, родители невесты вернули мои подарки, сказали ей только одну фразу — «не хотим породниться с обманщиком» — и ушли…

Бекназар чистосердечно рассказал о том, что произошло на заводе днем. Хаиткулы сначала расстроил этот эпизод, но находчивость Бекназара немного успокоила его:

— Похоже, что выкрутился. Но будь начеку. Сейчас главное, повторяю, накрыть экспедитора. А что касается твоего сватовства, поступай как считаешь нужным. Может, сказать им правду?

— Товарищ капитан, я не смею ничего делать без вашего разрешения… Но ответственность, конечно, целиком на мне.

— Дело не только в твоей ответственности, но и в успехе всего дела. Так что решай!

Такси, на следующий день остановившееся возле универмага одного из дальних колхозов Чарджоуского района, не привлекло ничьего внимания. Таксомоторов сколько угодно в любой точке республики. Снуют люди туда-сюда. Два человека, выйдя из машины, направились в продовольственный отдел и там справились у продавщицы:

— Где нам найти заведующего?

Девушка в белом халате не торопясь обслужила покупателя, рассчиталась с ним и только после этого равнодушно ответила;

— Сейчас был здесь. Может быть, он во дворе, посмотрите там. — Она показала рукой на дверной проем, завешенный кисеей.

Они вышли в захламленный двор. Там и сям валялись ящики, мешки, стояли бутылки всех калибров и бочки всевозможных размеров. Чуть дальше помещение, по-видимому, складское. Оттуда доносился стук костяшек — кто-то считал на счетах. Они пошли на это щелканье, вошли в открытую дверь, поздоровались.

Считал тот самый завмаг, что вчера на заводе торопился погрузить ящики с водкой.

Один из приезжих показал удостоверение и спросил:

— Вы завмаг Шериклиев? Мы из милиции.

Завмаг покрутил головой в обе стороны, как бы недоумевая, кого они пришли искать, потом встал из-за стола:

— Здравствуйте… Моя милиция меня бережет?

Не обращая внимания на вошедших, отошел к окну, позвал кого-то:

— Эй! Из города дорогие гости приехали.

За окном, видно, был кто-то понятливый, ни о чем не спрашивая, побежал куда-то, послышались его удаляющиеся шаги.

— Кого бережет, а кого и расспрашивает, — с опозданием, но не без нажима ответил Хаиткулы. — Придется торговлю прекратить на час, Шериклиев. Сейчас покупателей не так много.

Шериклиев нерешительно ответил:

— Ладно… Если и есть кто, попросим уйти — санитарный час объявим. Председатель колхоза вечно недоволен, что днем торгуем. Он обязательно план выполнит, а до моего плана ему и дела нет… Сейчас обо всем распоряжусь.

Он исчез за дверью так стремительно, что приезжие и глазом не успели моргнуть. Они поняли свою оплошность — не надо было отпускать завмага ни на шаг, а он успел даже при них отдать какое-то распоряжение.

Минут через десять Шериклиев вернулся и пригласил их в магазин. За прилавком осталась одна продавщица, от смущения не знавшая, куда девать руки.

Назвав себя и своего спутника — эксперта, Хаиткулы записал фамилию продавщицы, стал задавать ей вопросы:

— Вы приняли смену три дня назад, сколько оставалось от предыдущей смены водки?

Продавщица достала из-под прилавка листочек и, заглянув в него, назвала цифры:

— Два ящика коньяка, одиннадцать ящиков вина, сто пятнадцать бутылок водки.

Эти цифры не расходились с приемо-сдаточным актом, полученным на заводе.

— Сколько же примерно бутылок продано из этих ста пятнадцати?

— Немного, пятнадцать.

— Шериклиев, вчера с завода вы привозили вино?

— Не вино, а водку. Сорок пять ящиков.

— Где они?

— Все сдал, как положено, продавщице. Акт в конторке.

Девушка кивнула — да, так и было.

— Значит, если учесть проданные бутылки, у вас всего должно быть пятьдесят ящиков?!

— Да. Один здесь, а сорок девять в подсобке.

Пересчитать ящики в подсобке не составило никакого труда. Ни одного лишнего ящика, ни одной лишней бутылки.

Завмаг, не отстававший от Хаиткулы ни на шаг, бормотал за его спиной:

— Понимаю… Анонимка на нас поступила? Сколько ни работай, никому не угодить. Чуть что покажется не так, бежит домой и строчит. Бумага все стерпит. Но вас я понимаю — ваша служба государственная. Вот видите — все в полном порядке. Теперь прошу ко мне в кабинетик… выпьем чаю.

Но в кабинетик они не пошли, а вернулись во двор.

«Сорок пять ящиков, — думал Хаиткулы. — Сорок пять. Куда же он девал остальные пятьдесят? Отвез домой? Едва ли — опять надо сюда перевозить, слишком будет заметно. Во дворе хлам, машине не развернуться». На одной пристройке заметил два висячих замка. Не оборачиваясь (чувствовал, что завмаг идет по пятам), спросил:

— Что там? Прошу открыть это помещение…

Угодливый голос произнес за спиной:

— Сию минуту. Что там? Товары, которые в магазине негде держать. Сразу будете смотреть или после чая?

— Сразу.

Они вошли внутрь. Продавщица осталась у входа, на улице. Завмаг теперь уже шел впереди Хаиткулы и его товарища, давал объяснения:

— В этих ящиках зеленый чай, здесь макароны и вермишель… Много всякого товару. И гёк-чай найдется, самый лучший, девяносто пятый.

Подозрительного как будто ничего не было. Небольшое, похожее на обычную жилую комнату помещение с земляным полом. Склад как склад, все на своем месте, все аккуратно расставлено. Направо громоздятся ящики с чаем — до самого потолка в виде полукруга. Слева, смыкаясь с ящиками, — мешки с макаронами и вермишелью, о которых говорил завмаг. Что за ящиками и мешками, разглядеть трудно.

Беспорядок во дворе и идеальный порядок на складе показались Хаиткулы немного не соответствующими друг другу. «Зачем так плотно складывать мешки и ящики, когда остается столько свободного места?..»

Капитан посмотрел на Шериклиева и застал того врасплох: взгляд завмага, хоть и очень ненадолго, задержался на верхнем ряду мешков. Он заметил, что Хаиткулы смотрит на него, попытался улыбнуться:

— Чай остыл, товарищи… Потолок надо подшить, а то разводятся всякие твари…

Хаиткулы взял валявшуюся на полу табуретку, поставил ее перед баррикадой из мешков, влез на нее. Эксперт, вмиг понявший намерение шефа, бросился помогать. Хаиткулы стаскивал мешки, а он их отставлял в сторону. Сняв четыре мешка, оба увидели верх ящиков с водкой.

Даже продавщице, стоявшей в дверях, они, наверное, были видны. Она взвизгнула неизвестно почему — от удивления, пожалуй.

А Шериклиев совсем растерялся. Его буквально прошибло потом, так что бакенбарды превратились в мокрые венички. Он едва держался на ногах и не мог выдавить из себя ни единого слова. На вопрос Хаиткулы: «Все пятьдесят ящиков здесь?» — ответил кивком головы.

Эксперт снял пробы на крепость водки из разных бутылок и разных ящиков. Вместо сорока градусов оказалось тридцать пять — тридцать семь. Составив необходимые протоколы и опечатав дверь склада, милиционеры отправились обратно в Чарджоу. Шериклиева взяли с собой.

«Молодец, все делал правильно!»

Если бы знал начальник, как окрылили его слова Бекназара Хайдарова! Тревога не покидала его. Все у него из рук вон плохо. Задание под угрозой. Невеста вот-вот откажет. И с собственными родителями нелады. Конечно, он делает еще первые свои шаги, и допускать ошибки — естественное дело. Ему могут и простить их… Но, будучи человеком очень твердым, он знал, что никакие скидки его не устроят.

Полчаса назад Бекназар всерьез поговорил с родителями. Ох и тяжелый был разговор! Родители невесты посеяли в семье смуту: «Ваш сын обманщик…» Ну конечно, посыпались на Бекназара попреки и жалобы: «Пятнадцать лет учился, получил хорошую работу и вот все бросил, пошел на завод грузчиком. Кто тебя научил обманывать родителей? Такого испокон веку не было в нашем роду… Позор, позор…»

Старики были расстроены. А что, если люди уже прослышали про то, каков их сын, и что свахи и родители невесты вернули ему подарки, и что свадебный той отменяется? А сколько небылиц приплетут?.. Не жалко свадьбы, не жалко подарков, а жалко сына, его чести.

Бекназар ходил из угла в угол своей комнаты и думал, думал, думал. Бедные старики! Этого им не хватало на закате жизни. Есть же пословица: «Скорбь, как муравей, поедает дерево жизни». И он, Бекназар, причина их скорби. Надо опять идти к ним…

Услышав его шаги, отец вышел навстречу, обнял. Волнуясь, Бекназар стал рассказывать сбивчиво, не вдаваясь в подробности, но по всему было видно, что он говорит правду, и хмурые лица родителей просветлели. Единственное, о чем просил их сын, — пока ничего не говорить родителям невесты, пусть потерпят. Много ушей — много языков, а дело слишком важное, чтобы поставить его в зависимость от чувств даже дорогих ему людей.

Старики облегченно вздохнули, оказывается, их Бекназар не связался с дурной компанией. Мать всплакнула, потом обняла его: «Завтра же, завтра пойду к свахам, что-нибудь придумаю, объясню им, а ты, сынок, зайди к Лале: ей ведь тоже, поди, нашептали про тебя всякого».

…Рано утром на следующий день Бекназар ушел на работу, а мать немного позднее поторопилась к свахам.

Это был обычный трудовой день. Грузили продукцию для городских и районных магазинов, работа шла ритмично. Часов в десять на заводе появился человек, которого раньше здесь Бекназар никогда не видел. Атмосфера на заводе как-то разом изменилась. Бекназар не то чтобы заметил это, но почувствовал шестым чувством. Маленький человек, как колобок, носился по территории завода, всюду совал свой нос, и было видно, что его здесь давно знают и относятся к нему с особым почтением.

— Кто это? — спросил Бекназар одного из грузчиков, таскавших с ним ящики.

— Не знаешь, что ли? Кузыбаев. Экспедитор из горпищеторга…

«Так вот ты каков, голубчик!» — подумал Бекназар. Он слыхал об экспедиторе от Хаиткулы, но не думал, что так скоро его увидит. Хаиткулы предупреждал, что после ареста Худдыкова Кузыбаев «заболел», сидит дома на бюллетене. А вот приехал! Не вытерпел!

Кончив смену, Бекназар не торопясь пошел домой, жалея, что день прошел почти что зря — ничего нового он не мог сообщить капитану Мовлямбердыеву. Но домой Бекназар передумал идти — свернул к вокзалу в шашлычную, там много всякого народу собирается перекусить после работы, а то и пропустить кружку-другую пива.

Первым, кого он увидел, был его новый знакомый Юсуп-ага. «Э, дядя, — подумал Бекназар, — ты мне и нужен… На ловца и зверь бежит».

Взяв несколько полных кружек, Бекназар расположился рядом с Юсуп-агой. Тот беседовал сразу с несколькими собеседниками, причем говорил с одними на родном языке — по-азербайджански, с другими по-туркменски, с третьими по-русски. Очень общительный человек! Он обрадовался Бекназару, стал расспрашивать его о жизни и о делах, потом сам перевел разговор на их работу, на заводские порядки. Бекназар не успел его спросить ни о чем, как Юсуп-ага, не обращая внимания на то, что его могли слышать другие, пустился в откровенности:

— Зачем ты пришел к нам, Бекназар? Лучше места не нашел? Это мне все равно, где работать. Я человек старый, одинокий, повидал всякое, меня людские страсти не волнуют. Лишь бы поговорить было с кем, как с тобой хотя бы. На кусок хлеба я всегда заработаю. На заводе тоже можно заработать, только заработки у всех разные… Ты знаешь, что директор у нас махинатор? Такое ведь дело — водка! Жаль, что старым я стал, а то бы вывел Ханум на чистую воду. А ты молодой, силы есть и совесть не потерял, осилишь их, парень…

— Кого — их, Юсуп-ага?

— Директора — раз, а с ней есть и другие — Кузыбаев, главбух, сторож. Целая шайка! Да еще завмаги как стервятники на падаль на эту водку. — Он крепко сжал кулак, и Бекназар подумал: вот он показывает, что и та шайка хочет быть такой же неразделимой и крепкой.

Домой возвращались вместе, на автобусе. Юсуп-ага вышел около универмага, прощаясь, сказал Бекназару:

— Раз явился Кузыбаев, значит, опять все начнется.

На следующее утро Бекназар встал не так рано, как обычно. Была суббота. Он сделал несколько силовых упражнений — как-никак он же неплохой самбист, а форму потерять, несмотря на все переживания, было бы стыдно. Почувствовал, как радостное оживление волной прокатилось по его телу. Скорей, скорей встретиться с невестой! Все будет прекрасно!

Он стоял на крыльце и счищал с ботинок вчерашнюю грязь, когда шум подъехавшей к его дому машины отвлек Бекназара от этого занятия и от полных надежды мыслей. «Волга» остановилась, двое незнакомых ему людей вылезли из нее.

— Бекназар, Бекназар! — донеслось с улицы.

«Ко мне… Наверное, Хаиткулы послал… Ах, жалко откладывать встречу с Лалой», — думал Бекназар, подходя к незнакомым парням.

— Дорогой Бекназар, будем знакомы. Мы о тебе знаем. Привет тебе от Ханум. Привет и приглашение. Сегодня ее день рождения, и она прислала нас за тобой…

— Заходите…

— Спасибо, спасибо… Даже в дом заходить не будем. Едем, она тебя ждет. Без Бекназара, сказала, лучше не возвращайтесь!

Приглашение было настолько неожиданным, что Бекназар растерялся. Первой мыслью было: «Отказаться! Лала ведь ждет…» Но эту мысль перебила другая: «А может быть, это как раз то, что надо? Вдруг туда Кузыбаев придет? О, многое можно будет услышать и узнать. Ханум, пожалуй, всерьез решила, что я неравнодушен к ее прелестям. Ну что же, Ханум, момент для тебя подходящий. Для меня тоже!»

— Ладно, друзья, событие замечательное! Я мигом!

Он быстро переоделся, ему показалось, что послышался голос матери, позвавшей: «Сынок, куда ты?», хотел зайти к ней, но не решился — что бы он сказал ей? Втиснулся в машину, где были и другие молодые крепкие люди, кроме тех двоих.

Машина рванулась и понеслась. Все же Бекназару, обернувшемуся назад, показалось, что на улицу выбежала мать и что-то крикнула вдогонку. Необъяснимое чувство тревоги вдруг стиснуло ему сердце.

…Он силился вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он оказался в этом доме, и не мог… Глаза, казалось, сейчас выскочат из глазниц… «Почему же они так болят?..» Он скоро понял, что только глаза у него и свободны, и именно с их помощью стал искать выход из того стесненного положения, в котором оказался. Он стал внимательно присматриваться к тому, что его окружает. Но убедился, что видит немногое — перед глазами был потолок, а шея была крепко притянута к спинке кресла. Потолок, казалось, то опускался, то уплывал далеко-далеко вверх, и Бекназар тогда терял ощущение пространства и вместе с ним надежду на освобождение.

Голова нестерпимо болела от сильного удара по ней чем-то металлическим, а кисти рук онемели от веревок, которыми были прихвачены к подлокотникам. «Черт знает что! Вот и самбо не пригодилось. И никого нет вокруг… Друзья только в кино и в книгах оказываются рядом, когда попадаешь в такую ситуацию».

Как бы откликаясь на его мысли, в помещение кто-то вошел. Бекназар не мог его увидеть, но скоро понял, что это не друг, примчавшийся на выручку. Он услышал музыку и голоса, ворвавшиеся сюда из соседней комнаты. Человек притворил дверь, и наступила тишина. Затем вошедший опустил шторы, и Бекназар почувствовал себя совсем одиноким и беспомощным. Нет, ему не было страшно, но именно полная беспомощность выводила его из себя.

Чужие пальцы коснулись шеи Бекназара. Он не видел, кто трогал его голову, было темно… Он вдруг понял что его шея свободна от пут, а еще через мгновение убедился, что ее свобода еще ограничена, — хотел наклонить голову, чтобы она приняла нормальное положение, но почувствовал в горло укол, да такой острый, что рывком снова бросил голову назад.

Мелькнуло в голове: «Нож!»

Рядом раздался голос, неожиданно тонкий, почти девический, хотя Бекназар знал, что его мучитель (а как его можно еще назвать?) — большой грузный человек — по походке иногда можно почти все сказать о внешнем облике человека.

— Говори только правду — деваться тебе все равно некуда. Ты ведь легавый? Признавайся и проси прощения!.. Знаю, это ты заложил Худдыкова, а теперь хочешь встать на пути у других. Выкладывай все, и я тебя отпущу с миром. Иначе глотка твоя захлебнется твоей собачьей кровью. Тебя найдут в Амударье, но даже твоя мама не узнает, что это труп ее сына. Сознавайся во всем, палван[1]!

Бекназар молчал. По голосу он узнал, кто был перед ним — завскладом Нерзи Кулов.

— Молчишь? Знаю — в другом месте умеешь много болтать, а здесь не хочешь и полслова вымолвить…

Он несколько раз повторил одни и те же угрозы, и Бекназар сообразил, что Нерзи Кулов не столько ждет от него ответов, сколько старается запугать его. Бекназар решил как можно дольше тянуть время.

Монотонный голос Кулова доносился откуда-то издалека — Бекназар стал вспоминать, что с ним произошло. Теперь он понял, что времени с того момента, как его заманили в эту комнату, прошло не так много. Вечеринка, похоже, еще в разгаре, значит, он провалялся без сознания в этом кресле не больше часа. А что было перед этим?

В машине он вспомнил, что едет на день рождения без подарка. С сожалением сказал об этом одному из тех, кто пригласил его.

— Подарок у нас с собой… Не беспокойся… Потом рассчитаемся, — ответил тот.

Через десять минут они уже были у места.

Бекназар шел по двору к дому Ханум и слышал, как под ногами шелестят и хрустят сухие листья. Представил неожиданно мать, выбежавшую на улицу…

На веранде стояло несколько пар дамских туфель. «Гости еще не все собрались, зачем же так поспешно приехали за мной? И адрес откуда-то узнали…» — мелькали мысли в голове Бекназара. Он решил про себя, что у Ханум сейчас одна задача — втянуть его в шайку.

Он вошел в одну комнату, оказавшуюся пустой, — даже мебели не было и ковров на стенах, потом в другую — то же самое… Только в самой дальней он наконец нашел пировавших гостей. Их было немного. Ханум, как и полагается виновнице торжества, была в центре. Гости суетились вокруг нее. «Знакомые все лица», — подумал Бекназар, рассмотрев сидящих: рядом с Ханум сидел главный бухгалтер завода и, конечно же, завскладом. Ну, это в порядке вещей — сослуживцы. А вот по какому праву сидит здесь Кузыбаев? Не рискуешь ли, Ханум? Не выдаешь ли себя с головой? Экспедитор горпищеторга — лицо постороннее, не родственник тебе и не друг дома, что об этом скажут другие гости — такие, например, как Бекназар? Таких, правда, здесь мало… Сидело несколько молодых дам, разгоряченных вином и музыкой, которую изрыгал японский магнитофон.

Комната, в которой происходил той, оказалась тоже пустой. Кроме необходимой мебели и дорогого магнитофона, никакого имущества. Это удивило Бекназара.

Главный бухгалтер, единственный непьющий человек во всей этой компании, пил чай в одиночку. Кивком головы поздоровался с грузчиком. Остальные встретили его с таким шумом, как будто он был самым желанным здесь гостем, как будто до его прихода и веселье было не весельем. Магнитофон включили на полную мощность. Бешеные поп-ритмы, от которых молодежь, казалось, вот-вот должна была потерять рассудок, захлестнули комнату. «Ну и ну!» — про себя удивился Бекназар.

Ему налили штрафной фужер, — стараясь не морщиться, выпил. А вот и сама красавица хозяйка уже сидит рядом, облокотившись на его колено. Аромат духов кружит голову… Бекназар сразу заметил, что каждая гостья так или иначе имеет отношение к одному из мужчин — танцует только с ним, рядышком сидит. У Ханум же не было «пары». «Ага, вот оно что! — думал Бекназар. — Вербовка всеми средствами. Ханум хочет действовать наверняка».

Завскладом разлил вино по бокалам, поднялся. Все примолкли — чувствовалось, что, когда надо, дисциплину здесь соблюдают очень хорошо.

— Дорогая Ханум, сегодня день вашего рождения — счастливый день для вас, счастливый день и для каждого присутствующего, для всех ваших друзей. Мы все пришли вас поздравить от чистого сердца…

Неожиданно он оборвал тост, как будто потерял слова, и стал свободной рукой шарить за пазухой. Гости замерли в ожидании, потом увидели, как он достал маленькую коробочку. Завскладом открыл ее, и невольный возглас восхищения (или зависти?) пронесся над столом. Брильянтовый камешек заговорщически подмигнул всем, как бы торжествуя: «Видите, кому я достался!» Никто, видимо, не оценил того, что кольцо было золотое, его блеск померк в сверкании драгоценного камня.

— Ханум! Пальчик! Ваш пальчик! — в упоении крикнул завскладом.

Она протянула ему руку царственным жестом, пальцы были сомкнуты. Она предлагала подносителю самому выбрать палец, достойный носить такое сокровище.

Кольцо нашло своего владельца. Завскладом поднял бокал над головой: «Пусть Ханум живет сто лет!» — и опрокинул содержимое в глотку. Остальные последовали его примеру, со всех сторон раздавалось: «Ханум… Дорогая Ханум…»

Бекназар старался ничем не выделяться среди прочих гостей. Пил умеренно, всячески давал понять, что он пуще всего на свете ценит гостеприимство и пусть хозяйка и ее гости не примут его, незнакомого человека, за нахала или просто невоспитанного типа. Он не танцевал, потому что Ханум была занята разговорами.

С трудом он мог вникать в то, о чем Ханум беседует со своими приближенными, с Кузыбаевым. Они не говорили о работе, об их общих делах. Говорили о тряпках — конечно, заграничных — и о машинах — наших, но рангом не ниже «Волги».

Говорили о кино, но Бекназар быстро убедился, что в кино они видели, только кто как одет, мечтали очутиться на вилле, показанной в арабском или французском фильме. Но вот главный бухгалтер, который все же пригубил водки в момент подношения кольца и сразу же захмелел, спросил:

— Ханум, дом ваш совсем опустел. Это правда, что говорит народ: хотите его продать?

Весело отвечала красавица хозяйка:

— Да, решила продать. Покупайте! Дешево отдам. Зачем мне эти хоромы? Ухода требует дом, а я ведь одна сейчас. Муженек мой пропал. Ах, найти бы мне парня, что любил бы меня, была бы я ему предана!

Свой романтический монолог директор кончила вполне практичным итогом:

— Дом продам и куплю себе и своему милому «Жигули».

Она рассеянно переводила взгляд с каждого, кто был рядом, пока не задержала его на Бекназаре. Улыбнулась ему так открыто и так зазывно, что он покраснел как рак.

Дамы первыми поняли, что происходит, и захихикали, стали подбадривать Бекназара улыбочками, шутками и даже подталкивали его.

Легкий толчок в спину вывел Бекназара из затруднительного положения. Он обернулся — завскладом манил его пальцем. «Для разговора», — подумалось Бекназару. Он нехотя встал и пошел к завскладом, который пятился к двери, знаками показывая, что Бекназар должен идти за ним. По коридору прошли в угловую комнату. Завскладом плотно закрыл дверь:

— Есть один разговор, палван.

Бекназар увидел в пустой комнате кресло, направился к нему, как вдруг громовой удар в затылок пошатнул его…

В тот момент, когда Бекназар еще садился в машину, его мать выбежала из дома, чтобы остановить его, она очень хотела, чтобы сегодня он пошел к невесте. Но сын не услышал ее, уехал.

Муж строго увещевал жену:

— Зря, старая, шумишь… Наш сын не младенец, чтобы мы клали его в люльку, когда захотим.

Но ее не утешили эти слова.

— Отец, не знаю, что со мной. Ты же знаешь, я никогда не показываю вида, что сын меня беспокоит. А тут сама не помню, как сорвалась с места, что-то крикнула ему, а он и не посмотрел на меня. Его увезли, отец, увезли от нас.

Хаиткулы в это субботнее утро проснулся тоже позже обычного, и проснулся не в хорошем настроении. Суббота, но отдыха не получится. Если он и его сотрудники будут отдыхать, то преступники за два дня могут такого наворотить, что задержат или вовсе сорвут раскрытие своих темных дел.

Он послонялся по дому, помог Марал по хозяйству, посидел у телевизора. Затем решительно оторвался от экрана, по телефону вызвал служебную машину и направился к выходу. Нашел на вешалке плащ, сказал жене:

— Надо идти. Извини, надо…

Марал понимающе смотрела на мужа, и никакой досады на него у нее не было. Она и слова не сказала ему, лишь крепко поцеловала.

Машина уже ждала его, он попросил шофера ехать к Бекназару. «Надо побыть с ним вместе. Наверное, парню нелегко. Заварилась каша. Может, к родителям невесты и мне зайти?..»

Недалеко от дома Бекназара откуда-то из-за домишек вдруг выскочило такси и, опередив машину, в которой был Хаиткулы, притормозило у самой калитки двора Бекназара. Капитан схватил за руку шофера:

— Поезжай тише, еще тише…

Хаиткулы увидел, как из машины вылез Бекназар, как он помахал рукой оставшимся в такси и вошел во двор. Такси тронулось.

— Быстро… Обгоняй. Ну дела — чуть не нарвались!

Когда их машина поравнялась с такси, Хаиткулы попытался рассмотреть сидящих в нем, но плечо шофера мешало ему. Он с досадой хлопнул ладонью себя по колену:

— Черт возьми! Ничего не видно.

Шофер обернулся к нему:

— Товарищ капитан, я видел, кто там сидит: впереди толстяк, сзади две женщины и еще один — здоровяк такой. А этот, который вышел, значит, сидел впереди. Что, остановимся?!

— Нет.

— Посмотрим, куда поедут?

— Не надо. Гони вовсю, пусть видят, что мы уехали.

Минут двадцать они кружили по городу. Потом проехали разок мимо дома Бекназара и, убедившись, что рядом нет никого, кто наблюдал бы за домом, вернулись еще раз. Хаиткулы вышел из машины, взбежал на крыльцо и постучал.

Бекназар обрадовался появлению капитана. Но Хаиткулы, не дав ему слова сказать, буквально потащил его к машине.

И, только отъехав подальше, Хаиткулы спросил:

— Ну, старина, как чувствуешь себя? По тебе вижу, опять что-то было…

— Вот что произошло, товарищ капитан, — меня избили…

Он подробно рассказал о событиях.

Хаиткулы внимательно слушал его, прервав один только раз:

— Негодяи! Сговорились заранее. Но как тебе удалось вырваться?

— Я сначала и правда растерялся, но потом, когда Нерзи Кулов стал меня допрашивать, я понял, что он тянет время. Ждет, наверное, что я сознаюсь… Но потом я успокоился, почувствовал, что нож он убрал. Свет из коридора пробивался под дверь через щелку, и я хорошо различал этого парня. Я ждал, когда он станет напротив меня, у кресла. Ноги-то не были связаны… Я выждал и изо всех сил ударил его ногами в живот. Рисковал, что промахнусь или удар окажется слабым, я же привязан был к креслу… Но не промахнулся. Он скорчился от боли, но не закричал. Я думал — закричит, сбегутся другие, но, видно, не все были в сговоре… Чувствую, что веревки на руках почти не держатся. Завмаг, конечно, в спешке не мог меня привязать как следует. Так я освободился. Ух и зол же я был на них, товарищ капитан! Чуть все не испортил. Хотел кинуться прямо туда, на них всех, на Ханум и эту шайку, хотел разметать их во все стороны… Завмаг меня и охладил. Я ему дал еще пару затрещин, так что он перегородку чуть не пробил насквозь. Слышу, взмолился: «Палван! Палван! Я же пошутил. Что ты делаешь? Мы же разыграли тебя!» Я ему говорю: «Понимаю, что шутишь, поэтому инвалидом тебя сделаю». — «Что ты, что ты! — причитает. — Думаешь, вход в этот дом, где брильянты дарят, бесплатный? Вот ты, новичок, и заплатил за вход! Вижу теперь — свой парень. Другой на твоем месте давно уж раскололся бы, а ты понял, что я пошутил. Это, ей-богу, правда…» Ну, мы немного отряхнулись и пошли к Ханум, выпить за ее здоровье… Она держалась так спокойно, как будто я выходил прогуляться на свежем воздухе. Ни о чем не спросила, а когда я попросил разрешения уйти, держать не стала… Думаю, товарищ капитан, что они сейчас разделили большой куш и сделают антракт.

— Антракт, антракт… Что-то с трудом верится, Бекназар. Будь внимателен в эти дни. Если удастся с поличным накрыть экспедитора, то конец операции близок… Будь начеку, Бекназар!

В понедельник в полуденное время в кабинете начальника угрозыска зазвонил телефон. Хаиткулы услыхал его в коридоре, когда шел на обед. Телефон звонил настойчиво и как-то тревожно, поэтому пришлось вернуться и поднять трубку. Человек, звонивший в милицию, видимо, очень волновался, поэтому Хаиткулы не мог его сразу понять. К тому же звонивший то и дело переходил на азербайджанский язык — так ему, видно, легче было объяснять:

— Начейник, ёлдаш… гелмшидилер… затлар… Гелсэниз горурсиз… гелмшидилер… («Начальник, товарищ… они приехали… в общем… Приедете, увидите… они приехали…»)

— Вы откуда звоните? — крикнул Хаиткулы в трубку тоже по-азербайджански.

Голос на том конце провода отчетливо произнес по-туркменски:

— С завода, где Бекназар работает. Машина незнакомая приехала, номер…

Дальнейшие объяснения Хаиткулы не требовались. Выяснив, что звонит тот самый азербайджанец Юсуп-ага, о котором ему рассказал Бекназар, он закончил разговор:

— Сан олуц, Юсуп-ага, бу саат барырых (спасибо, Юсуп-ага, мы сейчас приедем).

Юсуп-ага повесил трубку, а Хаиткулы пожалел о том, что у него нет времени, чтобы поговорить со стариком подольше, высказать ему все свои «сыновние чувства». Так ведь полагается в беседе со старшим, когда последний идет молодому в чем-либо навстречу.

Хаиткулы поднял на ноги опергруппу. Одна из машин помчалась к заводу. Вторая, в которой находился Хаиткулы, ехала медленней, держа связь с первой по радио, готовая совершить любые необходимые маневры.

Хаиткулы вспомнил свой позавчерашний разговор с Бекназаром об «антракте». «Кто бы мог подумать, что он кончился так быстро? Вот мерзавцы, и время-то как подгадали — к обеденному перерыву, знают, что нас можно не застать, хотели выиграть час. Юсуп-аге просто повезло, да и мне тоже».

ГАЗ-69, в котором находился Хаиткулы, перевалил через мост и выехал на улицу, в конце которой видны были металлические ворота винозавода. Машина, не доезжая до ворот, свернула и остановилась, скрытая от завода соседними строениями. Хаиткулы взял микрофон, чтобы сказать несколько слов милиционерам на первой машине, но те опередили его:

— Товарищ первый, докладывает второй: вижу «грузчика» — он во дворе, курит, идет к конторе, вошел. Кепки на нем нет, значит, тревога поднята правильно…

— Если покажется машина с указанным номером, проследуйте за ней. Держите дистанцию, чтобы вас не видели, но и не потеряйте ее. Буду следовать за вами.

— Все ясно, товарищ первый.

ГАЗ-51, которого они поджидали, выехал из ворот только через час и сразу же взял высокую скорость. Он промчался мимо «газика» Хаиткулы, и капитан с беспокойством смотрел на дорогу, не видя дежурного «Москвича». Но вот он показался. Минут через десять тронулся и «газик».

Они поехали другой дорогой, вдоль ограды завода, зная, что в нужное время окажутся на городской трассе, по которой поедет ГАЗ-51. В случае неожиданных изменений его маршрута рация сразу предупредит капитана. Но внезапность пришла не оттуда, откуда ее ждал Хаиткулы. На дороге перед самой машиной вдруг выросла фигура Бекназара… Притормозили.

— ЧП, начальник! Они заменили машины. Надо немедленно вернуть второго. Все эти люди еще на заводе. Завскладом их научил. Заранее договорились: если заменяешь одну машину другой, то надо выписывать другие фактуры. Они меня задержали. Если бы не было Юсуп-аги… А я чудом вас нашел, догадался, где вы.

— Возвращайся к завскладом — как бы он не уничтожил нужную фактуру. Вторую машину мы перехватим, но без накладной трудно будет доказать кражу. Будь осторожен!.. Какой номер машины?

Бекназар назвал, Хаиткулы записал его в блокнот. «Грузчик» снова исчез в направлении заводских ворот.

— Второй, слушай меня: операция изменяется. Немедленно возвращайтесь.

У самого завода Хаиткулы едва успел увидеть удалявшийся грузовик. «Газик» догнал его уже далеко, на перекрестке улицы, которая ведет с винозавода, и главной магистрали города. Светофор был зеленый, и тяжело груженный грузовик готов был проскочить перекресток, чтобы потом уйти от преследователей или заманить их в сеть маленьких улиц, где неизвестно что могло бы произойти.

Хаиткулы выскочил из своей машины, слегка опередившей грузовик, и на ходу вспрыгнул на его подножку, одновременно резко рванув дверцу кабины. От неожиданности шофер нажал тормоз. Грузовик резко остановился, как будто воткнулся в стену, а экспедитор Кузыбаев (это он сидел рядом с шофером) пихнул в грудь Хаиткулы:

— Чего надо?! Куда лезешь, аварию захотел сделать?!

— Быстро вылезай! — В голосе Хаиткулы послышался металл. — Быстро!

— Кто вы такой, чтобы ссаживать меня с машины?

— Не видите разве?

— Форму вашу уважаем. А документик есть?.. А то — уйдите с дороги!

Увидев красную книжку, толстяк нехотя вылез из кабины.

— Наши документы в порядке, товарищ начальник. Нате смотрите, только не задерживайте. — Он полез в правый карман брюк и вытащил фактуру.

— А теперь быстро, что в других карманах?

Кузыбаев оторопело смотрел на капитана.

— Вынимайте, а то применим силу.

Экспедитор вынул из левого кармана все его содержимое: платок, ключи, деньги, несколько замусоленных бумажек. Одна была поновее. Накладная!.. Хаиткулы сличил ее с той, что ему сразу отдал Кузыбаев. Ага, номер тот же, а количество ящиков указано другое — шестьдесят, втрое больше против первого.

В это время подоспел «Москвич». Хаиткулы послал второго на помощь Бекназару, а сам, оглядевшись, понял, что продолжать работу на улице скоро будет невозможно. Вокруг машины образовалось живое кольцо любопытных. «Тише, товарищи, расходитесь, вы мешаете». — Эта просьба Хаиткулы, которую он повторил несколько раз, ни к чему не привела. Народу вокруг становилось все больше. Пришлось прибегнуть к известному по роману «Золотой теленок» способу. Хаиткулы вытащил из кармана блокнот и карандаш, бросил взгляд поверх голов и громко произнес:

— Мне нужны свидетели происшествия! А ну-ка вы, как ваша фамилия?..

Удивительно, но любопытство прохожих сразу иссякло — не прошло и двух минут, как вокруг машины стало пустынно. Остались лишь Хаиткулы, Кузыбаев и два шофера. И майор и экспедитор думали в это время об одном и том же — что делается там, за железными воротами винозавода?

Оставив капитана в машине, Бекназар почти бегом пересек двор и, стараясь сохранять спокойствие, без стука вошел в кабинет завскладом.

Тот сидел за своим столом в хорошем настроении и даже напевал веселый мотивчик. Его не удивил приход Бекназара: грузчики сплошь и рядом заглядывали к нему — кто с шуткой, кто с претензией. Он посмотрел на вошедшего:

— А, палван! Здорово! Ответь мне: отчего бывает так, что человека тянет к песне? Угадаешь — бутылка с меня.

— Это просто. Когда человек не в духе, смех любимой девушки кажется ему хуже собачьего лая, а когда он в духе, то и лай собаки напоминает ему о смехе любимой.

— Молодец, палван, молодец! Бутылка с меня. Достань-ка из нижнего ящика. Угощаю.

Бекназар понял, что сейчас ему крупно повезло, завскладом нечаянно позволил ему действовать в зоне его стола. Рядом с его креслом к стене были приколоты накладные. Молниеносно бросив взгляд на стену, Бекназар сразу же увидел, что последней была приколота фактура на двадцать ящиков водки. То ли это, что ему надо?..

Он наклонился, открывая ящик стола, но видел все, что сейчас делал завскладом. А тот, уверенный, что Бекназар занят поиском бутылки, лениво разрывал на части какую-то бумагу. Швырнул ее в корзину.

Бекназар сделал одновременно два движения. Достал бутылку с армянским коньяком и сразу же сделал шаг к корзине.

— Выпить есть что, но успеем ли, дорогой?

Когда рука Бекназара опустилась в корзину, нащупывая там бумажные лоскуты, Нерзи Кулов понял, что происходит что-то неладное.

— Не шути. Спина болит еще от той шутки…

— Шутки кончились, и маскарад кончился. — Бекназар говорил спокойно, торжествуя про себя. — Давайте познакомимся: Бекназар Хайдаров — инспектор уголовного розыска. Садитесь.

Бекназар едва успел наклонить голову, как над ней просвистела чугунная пепельница, врезалась в мягкую штукатурку, да так и осталась в ней торчать.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился «второй», — помощник Хаиткулы. Завскладом сразу потерял волю к сопротивлению. Бекназар поручил «второму» препроводить Нерзи Кулова в милицию, сам же направился в бухгалтерию. Ни слова не говоря, потребовал у оторопевшего главбуха копии накладных. Тот сразу все понял, он даже не попросил у Бекназара документы, подтверждающие его право на эти действия. Бекназар поспел вовремя: все накладные, и настоящие и «липовые», оказались на месте. Он спрятал их в карман, а главбуху предложил:

— Пройдемте.

Бухгалтер все же не торопился — собрал со стола бумаги, аккуратно их сложил и запер в ящик стола. Ключ положил сверху, на видном месте. Его сослуживцы молча наблюдали за ним: бухгалтер уходит задолго до конца работы, да еще в сопровождении незнакомого человека… Их взгляды сверлили ему спину.

Хаиткулы в последние годы приучился курить. А в эти дни и вовсе не расставался с «Беломором», заставляя беспокоиться Марал. А друзья только качали головами: «Какой ценой достается ему выдержка и невозмутимый его вид!»

Вот и сейчас, после того как в милицию были доставлены все задержанные участники хищений, он сидел в своем кабинете и одну за одной извлекал из пачки крепкие папиросы. Не столько от них, сколько от накопившихся дел, шла кругом голова. Инспекторам, участвовавшим в операции, он поручил подготовить протоколы задержания преступников. Позвонил начальнику контрольно-ревизионного управления с просьбой провести ревизию на заводе.

Экспедитора, главного бухгалтера и сторожа завода после коротких допросов отпустили по домам, взяв с них подписки о невыезде. Основной разговор с ними еще предстоял… Серьезней дело обстояло с завскладом Нерзи Куловым: кроме обвинения в хищении, ему было предъявлено обвинение в сопротивлении представителю власти. Хаиткулы послал в прокуратуру одного из инспекторов для получения санкции на арест Нерзи Кулова и на проведение обыска в его доме.

В деле теперь было достаточно документов, чтобы наверняка знать, «кто есть кто», чтобы в открытую, без риска совершить ошибку, предъявить обвинения ряду работников винозавода.

Недавно прибавился еще один документ.

Выписка из протокола допроса:

«…20 ноября я, Шериклиев, привез с винозавода 95 ящиков водки. Пятьдесят из них — излишек сверх того количества, что указано в фактуре. Главный бухгалтер выписал мне две накладные за одним и тем же номером. В одной было указано 45 ящиков, в другой — 95 ящиков. Нерзи Кулов, завскладом, и главбух должны были „большую“ фактуру уничтожить, а в документацию завода положить другую. Вот как мы договорились: час мне давался для того, чтобы добраться до магазина, а еще час — ждать вестей от них, не случилось ли что плохое. В случае проверки, если бы она возникла в течение этого часа, я должен был сохранить фактуру на 95 ящиков и продавать их как обычно. Если же ничего плохого не произойдет, мне надо было уничтожить эту фактуру. Так я и сделал… Из денег, которые я выручил бы за проданные 50 ящиков водки, у себя я должен был бы оставить 150 рублей, а остальные передать завскладом. С кем он делил прибыль, я не знаю. Продавщицы моего магазина тоже ничего об этом не знали. О том, что водка не имеет положенных сорока градусов, узнал лишь после экспертизы, проведенной работниками милиции. Вывез бесфактурную продукцию с винозавода в первый раз.

Показания написаны собственноручно.

Подпись… (Шериклиев).

27. XI.197…»

Хаиткулы очень рассчитывал на этот документ. Он сыграет важную роль на очной ставке…

Хаиткулы размял кончиками пальцев очередную папиросу, думал он об экспедиторе — по всему видно, что прожженный плут, с такими трудно: хитрость лисы сочетается у них с наглостью волка. Смотря по обстоятельствам: то хвостом виляют, то клыки показывают.

Пришел «второй», и Хаиткулы обрадовался:

— Это ты, Талхат? Отлично. Есть о чем поговорить.

Талхату Хасянову не было сорока лет, но его лицо сплошь иссекли морщины. Те, кто не знал его жизни, объясняли это по-своему просто: не идет ему впрок пища… Но дело было не в пище — в течение одного года Талхат потерял и отца и мать сразу. Заботы о трех младших братьях легли на семнадцатилетнего подростка, который сам не учился, а братьев учил, сам ходил голодным, но их кормил досыта. Когда ему было двадцать четыре года, он экстерном закончил среднюю школу, а потом был направлен в двухгодичную милицейскую школу. (Его младшему брату было девятнадцать, и он уже учился в институте.) После окончания школы Талхат стал работать в Чарджоуском ОБХСС. Предельно исполнительный, он сразу завоевал там общее признание. Если ему поручалось дело, то можно было быть совершенно спокойным, что оно будет исполнено точно в срок. Правда, за Талхатом водилась одна особенность — он брался только за то, что считал важным. Поэтому сначала ему всегда надо было доказать, что поручаемое дело действительно необходимо. Когда Хаиткулы стал добиваться перевода Талхата в свой отдел из ОБХСС, кое-кто удивился:

— Если любишь, когда тебя подчиненные критикуют в глаза, то, конечно, бери его. Только потом не говори «вах» слишком часто. Но работает он за четверых, этого у него не отнимешь.

Хаиткулы не ошибся в новом работнике — Талхат оказался исполнительным и смекалистым. Хотя порой и норовистым.

— Пришел, Талхат? Абзы[2], нужен твой совет. — Хаиткулы усадил лейтенанта рядом с собой. — Экспедитор — важная фигура в этой компании, но с ним придется повозиться, как и с завскладом. Кузыбаев не такой простачок, чтобы после наших вопросов сразу же залиться как попугай. Но он вспыльчивый, в руках себя не держит. Тут у него и можно узнать все, что нужно.

Хаиткулы прикурил новую папиросу от той, что держал между пальцами:

— Что скажешь на это, Талхат?

Начальники угрозыска, которые занимали этот кабинет до Мовлямбердыева, беседовали с подчиненными по-другому. Сначала предлагали высказаться каждому (или своему собеседнику), а потом уже высказывали свое мнение и выносили решение. Это называлось коллегиальным решением вопроса. Хаиткулы, наоборот, выступал всегда первым, а потом предлагал: «Послушаем-ка вас… Выскажись ты!» Своим первым словом он как бы предлагал не соглашаться с ним, а спорить, раскрыть свое отношение к вопросу. Ему хотелось, чтобы каждый его коллега говорил только то, что думал, без всяких поправок на его суждение, говорил бы открыто и остро.

Талхат выслушал своего начальника и сказал:

— Кузыбаеву требуется время, чтобы понять, в какой он переплет попал. Мысли у него несобранны, вы правы, но только когда он психует, а потом он будет вполне в здравом уме… в здравом и ясном — тогда с ним можно будет говорить откровенно.

— Пожалуй, соглашусь с тобой… Я назначил прийти всем, кто нам нужен. Будешь вести разговор сам. Принесут санкцию прокурора, пойдете к Нерзи Кулову домой вместе с Бекназаром…

Капитан Мовлямбердыев расположился в углу своего кабинета, листая свежий номер журнала «Человек и закон», а Талхат приступил к допросу бухгалтера, который был вызван первым, к десяти часам утра.

Инспектор быстро записал фамилию, имя и отчество бухгалтера, год рождения, место работы, должность, прочел несколько фраз о том, что бывает за дачу ложных показаний или за отказ от показаний, то есть записал все то, что предусмотрено процессуальным кодексом в начале допроса.

Вопреки ожиданиям Хаиткулы первый допрос получился коротким. Бухгалтер, вид которого сегодня был еще болезненней, чем обычно, поднял низко опущенную голову:

— Если проигравший игрок не сознается в том, что он проиграл, он плохой игрок и конченый человек… Ты прав, сынок. Спрашивай обо всем. О чем знаю — расскажу, а если не знаю — скажу «нет». Руки у меня не чисты, признаю, но язык еще чист… Да и не хочется быть человеком, который встает со сна тогда уже, когда солнце поднялось к зениту.

Он выглядел таким беспомощным, что Хаиткулы боялся, как бы ему не стало дурно, и был рад, что Талхат быстро задавал вопросы и быстро записывал показания.

Затем место бухгалтера занял сторож завода. Когда он вошел в кабинет, Хаиткулы про себя произнес: «Глаза его блуждали, кровь от лица отхлынула…» Перед ним и правда как бы очутился персонаж эпоса «Юсуп-Ахмет». И на этот раз капитан решил остаться наблюдателем, поручив Талхату задавать вопросы.

— Вы, Ишан Имамкулиев, забыв ваш священный долг, допустили разбазаривание государственной собственности. Хуже того — вы не просто человек беспечный, вы соучастник преступления. Без вас воры не смогли бы вывезти продукцию с территории завода. Вы стояли на проходной, и что же вы делали?!! Отбирали у экспедитора сразу две накладные на один и тот же груз. И конечно, одну накладную вы сохраняли, а другую уничтожали. Вам за это хорошо платили. Хотите, назову, сколько вы получали от мошенников, которым помогали? Назову с точностью до рубля. Это ведь ваша подпись в ведомости?

Талхат пододвинул сторожу лист бумаги — ту самую ведомость, в которой завскладом учитывал распределение «доходов» (она была найдена у него дома).

— Не стоит терять время, — продолжал Талхат. — Кто вовлек вас в эти махинации?..

Сторож ответил:

— Завскладом.

— Его имя?

— Нерзи Кулов.

— Когда? При каких обстоятельствах?

— Не помню точно, когда это было… Один раз после работы все прямиком по домам, а он задержался, зашел ко мне в проходную, ставит ее… ну, белую: «Ишан, — говорит, — устал я что-то, давай раздавим ее…» Пока пили, он все обо мне спрашивал: как живу, сколько получаю. Интересовался все… посулами голову закружил. В сеть свою захватил.

— И все-таки когда это было?

— Так думаю, что лето назад…

— В позапрошлом году?

— Ага.

— Значит, вы добровольно согласились?

— Сам я… Сам в его сети, как птенец…

— Кто вам выплачивал вознаграждение?

— Нерзи. Он сам был кассир, всем выдавал, все расписывались.

— Не говорил он, зачем надо расписываться?

— Хотел, чтобы мы все были с ним повязаны, никто чтоб не мог отпереться, если застукают.

Хаиткулы не пришлось вмешиваться и на этот раз, чтобы помочь Талхату. Когда сторожа увели, он похвалил инспектора за то, что он быстро «находит язык» с матерыми в общем-то преступниками.

Прозвонил телефон. Дежурный сообщил, что пришел с повесткой экспедитор Кузыбаев. «Пусть идет сюда», — сказал Хаиткулы.

Дверь открылась, и в кабинет сначала проникла голова Кузыбаева, а затем и все его массивное туловище. Вошел он довольно бодро, как будто между делами забежал, протянул обе руки Хаиткулы:

— Здравствуйте, яшулы!

Капитан поднялся со стула, поздоровался:

— Ну, друг любезный, что-то вы раненько стали выходить из дому. В другой раз вас в это время и не встретишь, а сейчас чуть свет на ногах…

— Ах, начальник, начальник, напраслину возводишь! — Кузыбаев был в хорошем настроении. — Не сижу я дома и не таюсь ни от кого. Что мне попусту людям глаза мозолить и бегать по улицам, как паршивому псу. Торговое дело бойкое, крутись и крутись с утра до вечера, и все меж недовольных людей. Приходишь в контору, директор кулаком по столу: «Не привез этого… не завез того». Приходишь домой, а жена все одно: «У кого пропадал?» Вдобавок все смотрят на тебя так, как будто ты не государственным распоряжаешься, а своим!

— Если бы это было личное имущество, деньги бы, наверное, у вас не переводились… — Хаиткулы изобразил на лице серьезный интерес к тому, что говорил Кузыбаев.

— Откуда… не думаю… Вот работать бы пришлось круглые сутки. — Он еще больше выпятил свой живот и прерывисто задышал. — А так что ж? Зарплата маленькая, а трудов сколько, а хлопот… а подводных камней!

Хаиткулы спросил как бы невзначай:

— Семья у вас большая, Кузыбаев?

Этот вопрос как выстрел прогремел над Кузыбаевым. Он побледнел, глаза сразу потускнели и скрылись под тяжелыми веками, он стал похож на актера, забывшего вдруг слова своей роли. Он пролепетал несвязно:

— Семья?.. Большая… Всех кормить надо…

На вопрос Хаиткулы, почему в машине оказались лишние сорок ящиков, экспедитор ответил шутливо:

— Где пьют, там и льют. Много водки надо было, большой той предстоит. Взял больше, чем думал сначала. Сперва выписал двадцать ящиков, потом попросил еще сорок. Виноват, конечно, в том, что сразу не порвал фактуру, в которой указано двадцать ящиков. В спешке сунул ее в карман. Если будете давить на этот пункт — пожалуюсь. Я ни в чем не виноват. У меня четверо детей и одна голова, а не две. Она и мне и детям еще пригодится. Удивляюсь людям: когда лжешь им — верят, а говоришь правду — считают вруном.

Капитан сказал ему о ведомости, которую вел Нерзи Кулов, но экспедитор и ухом не повел. Дали прослушать магнитозапись показаний бухгалтера, но он только разозлился:

— Больше верьте этому чахоточному! Грош цена его словам!

Когда прочитали показания сторожа, Кузыбаев вовсе потерял контроль над собой:

— Ишачий сын… Я ему покажу, кто такой Кочмурад сын Кузыбая…

Он сидел спиной к двери, поэтому не видел, как в кабинет ввели сторожа. Только услышал его голос:

— Не распускай язык, скотина. Допрыгался.

Кузыбаев скова обмяк, у него не было сил повернуться.

После очной ставки со сторожем ему показали злополучную «ведомость», в которой была обнаружена и его подпись.

— Не брал денег. Подпись подделали.

Хаиткулы не хотелось кончить допрос Кузыбаева безрезультатно. Собственно, его уже заманили в «матовую сеть» и нужен был последний ход, чтобы кончить партию. Оставалась в этой связи надежда на Талхата, которого он отправил с поручением.

Он предложил Кузыбаеву закурить. Экспедитор курил только в компании, да и то после изрядной выпивки. А сейчас он едва не выхватил сигарету у Хаиткулы. Жадно затянулся.

Задержание с поличным, очная ставка со сторожем, неопровержимые доказательства… Другой давно уж понял бы, что, кроме признания вины, у него нет другого выхода. Кузыбаев этого не хотел. Хаиткулы ждал этого признания еще и потому, что был убежден, что признание часто оборачивается не только к пользе и завершению следствия, но и к выгоде самого преступника. Нередко с признанием связаны какие-то движения в душе человека, появление совестливости, шаг к будущему исправлению. Способен ли Кузыбаев на такое?

Вошел вернувшийся Талхат, он кивнул капитану, сел напротив Кузыбаева, спросил:

— Кузыбаев, нам все-таки интересно узнать, большая у вас семья?

Экспедитор насторожился, лицо его снова посерело:

— Я уже сказал…

Талхат протянул Хаиткулы два листочка бумаги.

— Вот показания его двух жен. — Он сделал ударение на слове «двух».

Хаиткулы сначала сам прочитал объяснения этих женщин, потом попросил Талхата прочитать их вслух, чтобы слышал Кузыбаев.

Объяснение Зыбы Кузыбаевой, жены экспедитора:

«С Кузыбаевым состою в браке двадцать лет. Имеем двух сыновей и дочь. Я работала уборщицей в школе, потом муж запретил работать. О ежемесячном заработке мужа ничего не знаю, но в деньгах мы не нуждались никогда. Из сослуживцев мужа никого не знаю. Часто бывал Нерзи Кулов, завскладом винозавода. Меня муж ни к кому не брал. Приходивших не знаю, кто они, чем занимаются, и муж никогда об этом не говорил. „Какое дело лисе до городского базара“ — так отвечал мне, если я спрашивала его о гостях.

Объяснение написано собственноручно.

Зыба Кузыбаева».

Объяснение Зерхал А.

«Кузыбаев не является моим мужем, я знаю, что у него есть законная жена и трое детей. В связи мы находимся четыре года. Часто встречаемся, он подолгу живет у меня. Детей у нас нет. Мой сын от первого брака живет у моей матери. Дочь, тоже от первого мужа, живет здесь, Кузыбаев относится к ней как родной отец. Часто приносит подарки и ежемесячно 150 рублей. Ни в чем поэтому не нуждаюсь, я ведь и сама работаю и получаю 100 рублей в месяц. За четыре года нашей совместной жизни я получила в подарок от Кузыбаева ковер, мебельный гарнитур, два золотых кольца… У директора винозавода бывали часто, по праздникам и в компаниях.

Объяснение написано собственноручно.

Зерхал А.».

— Ну что? — сказал Хаиткулы.

Кузыбаев опустил голову и промямлил:

— Признаюсь. Были фиктивные накладные.

Хаиткулы обрадовался его словам, но в то же время он знал, что это еще не конец всего дела.

Завскладом, уже находившийся в следственном изоляторе, дважды отказывался давать какие-либо показания. Было очевидным, что он, если сознается, то сознается последним. Его соседями по изолятору стали Кузыбаев и сторож винозавода. Главного бухгалтера по состоянию здоровья временно отпустили домой.

После того как Кузыбаев подписал протокол допроса и его увели, в кабинете остались втроем Хаиткулы, Бекназар и Талхат. Хотя у Хаиткулы уже не было сил для подробного обсуждения последнего допроса, он решил все же поговорить о его результатах с младшими коллегами.

Пепельница была переполнена окурками, он высыпал в корзину ее содержимое, поставил на прежнее место. Закурил, потом спросил у обоих милиционеров:

— Ну как вы думаете, почему Кузыбаев изменил свою тактику и признался?

Бекназар посмотрел на Талхата. Тот не спешил с ответом на вопрос Хаиткулы, поэтому он начал говорить:

— Это не столько изменение тактики, сколько объективная оценка своего положения. Просто он понял бесполезность дальнейшего запирательства.

Талхат продолжил:

— Его привело в чувство именно то, что мы установили его фактическое двоеженство. Решил, что чем меньше будут знать о его личной жизни, тем лучше будет для него. Испугался, что следствие займется выяснением, на какие средства куплена обстановка другой женщине. Могут выявиться кое-какие другие делишки. Понял, что чем глубже мы будем рыть колодец, тем больше окажется в нем воды.

Хаиткулы согласился с Талхатом.

— Верно. А теперь ты, Бекназар, скажи, почему экспедитор смотрел по очереди то на меня, то на тебя?

— Когда я вошел, он посмотрел на меня и несколько раз потом говорил, как бы обращаясь ко мне. Решил, что я выше вас, товарищ капитан. Выше в звании. Потом вы угостили его папиросой, не попросив на то моего согласия. Тогда он понял, кто чином выше, вы или я. Вы. И он отвернулся от меня совсем.

— Отлично! Что будем делать дальше?

Бекназар ответил:

— Думаю, надо передать дело в прокуратуру. Мы сделали все, что могли. И сделали, в общем, все, кроме…

— Нерзи Кулова?

— Да, товарищ капитан.

— Недавно звонили из следственного изолятора, он заболел. Что касается передачи дела в прокуратуру, то, конечно, пора передавать.

Бекназар до сих пор так еще и не встретился с невестой. Что она о нем думала и думала ли вообще, он этого не знал. Правда, мать его очень обнадежила. Ее приход к родителям невесты был встречен вполне благожелательно. С ней говорили почтительно. Но прямо говорить снова о свадьбе уклонялись. Глаза Лалы все же выдали, что она не забыла Бекназара, что она очень хочет узнать о нем правду. Матери Бекназара удалось остаться с ней наедине, и она шепнула на ухо Лале: «Он с тобой, он любит тебя, но он на задании — ни слова никому». — «Ах вот как! — хлопнула в ладоши Лала. — Мог бы все же прийти ко мне!» Родителям невесты мать ничего не сказала, но намекнула, что Реджепбай ошибся тогда, когда повстречал на заводе Бекназара. Ошибся, и все! А старой женщине надо больше верить, чем журналисту, даже способному… Итак, Бекназар, дальше отступать некуда, уже твоя Лала начеку, а не ты!

Прошла еще неделя после поимки расхитителей, прежде чем Бекназар пришел в дом Лалы. Завершение дела шло такими темпами, что требовало от Бекназара полной отдачи сил и времени.

Он был в восторге от Хаиткулы, от его стиля работы, его трудолюбия и аккуратности. Капитан работал, как и другие, в поте лица, не пренебрегая ничем, выполняя частенько и ту работу, которую мог бы за него сделать любой инспектор. К тому же он был занят не только этим делом, успевал отдавать распоряжения и по другим делам, во все вникал, обо всем имел мнение. При всем при том Хаиткулы успевал быть в курсе личных дел сослуживцев, если это требовалось от него, что-то советовал, чем-то интересовался, кому-то сочувствовал. Несколько раз в течение этой самой загруженной недели задавал один и тот же вопрос Бекназару: «Сходил к невесте?»

Мать тоже не отставала от него:

— Сынок, дорогой, думаешь ли ты вообще жениться? Если не раздумал, поскорей загладь недоразумение. Иди, иди к ним прямо в форме. Она сама за тебя им все скажет.

— Мама, а если бы я действительно был грузчиком, они считали бы позором породниться с нами, а?

Бекназар про себя тут же раскаялся в том, что задал такой вопрос. «Зачем я так думаю о них, не зная ничего в точности? Речь-то идет не о профессии и должностях, а именно об обмане. К чему эти дурные мысли о людях, которые с таким добром ко мне отнеслись…»

— Ну, если форма на мне и еще не поздно, то надо успеть к ним! Иду!

— Счастливо, сынок! — Мать поцеловала Бекназара.

Появление Бекназара в доме Лалы привело всех в замешательство. Было видно, что его не ждали. Форма, погоны со звездочками подействовали на будущую вторую мать Бекназара как ласковое солнце на утреннюю природу. Она улыбнулась Бекназару и пригласила его в дом. Отец Лалы оторвался от газеты и заговорил с Бекназаром, он недовольно посмотрел на вошедшего Реджепбая с журналом «Советское фото» под мышкой — отец начал догадываться, что именно сын был виновником путаницы.

Реджепбай бросился навстречу другу:

— Ого, каков ты! Орел! Здравствуй! Это я виноват — расстроил свадьбу. Вот моя шея, хочешь — секи!

Но вместо шеи перед Бекназаром была его рука, которую тот пожал, так как ничего другого не оставалось. Он чувствовал, что его гнев на Реджепбая проходит. Радушие фоторепортера к тому же было неподдельным.

А вот появилась и невеста. Как хороша!

Лала, разумеется, ничего не знала о приходе Бекназара, он застал ее врасплох. Она вся вспыхнула, увидев его, мирно беседующего с родителями и братом. Смущение прошло, и его сменила радость. Родители ласковы с Бекназаром, значит, нечего бояться.

Встреча получилась короткой — так полагалось на этот раз: после серьезного недоразумения.

Бекназар хотел подольше остаться наедине с Лалой, но не знал, как это сделать. Выручил, конечно, находчивый Реджепбай:

— Пойдешь в кино, Бекназар? Нет, лучше не в кино, а на концерт — сегодня хорошие артисты у нас.

— Конечно, идем.

— Прекрасно! И сестра ведь тоже не прочь пойти… с братом? И с женихом, а? — Он метнул лукавый взгляд на сестру.

Та бросила такой же взгляд на родителей и по едва уловимым движениям материнских губ поняла, что она ее не задерживает.

Они быстро собрались и вышли на улицу. Бекназар ликовал. Теперь надо договориться о дне свадьбы. Но это уже сделает его мама вместе со свахами, и сделает, он уверен, очень хорошо.

Реджепбай, следуя за влюбленными, недолго сопровождал их. Обнял за плечи, подтолкнул вперед:

— Ну, молодежь, прогуляйтесь пешком до клуба, а я поеду на автобусе и возьму билеты. Времени до начала много, так что не спешите.

Бекназар вспомнил, как он познакомился со своей невестой. В кино, на дневном сеансе. Приезжая в Чарджоу в перерывы между занятиями, он проводил время или с друзьями, или скрашивал свое одиночество в кинозалах.

В тот день, помнится, он отстоял большую очередь на новый фильм, но окошко кассы захлопнулось именно перед ним, и кассирша вывесила табличку «Все билеты проданы». Он огорчился — почему билеты кончились именно на нем. Бекназар стал слоняться вокруг кинотеатра, надеясь купить билет с рук.

— Вам не нужен билет? — Перед ним стояла очень милая девушка.

— Нужен…

Девушка отказалась взять деньги за проданный билет, а пока шел фильм, они не обмолвились ни одним словом, хотя сидели бок о бок. Они вышли на улицу, и он спросил девушку:

— Кого я должен благодарить за то, что посмотрел фильм бесплатно, и за то, что сидел рядом с вами?

— Брата.

— Брата?

— Разве не верите?

— Нет, не верю.

— А я презираю обманщиков.

— Я тоже. Прошу вас, возьмите деньги за билет… Или разрешите вас проводить!

Девушка шла рядом, не торопясь покинуть Бекназара.

— Если вы будете провожать каждую встречную, у вас быстро износятся каблуки. Прибейте-ка лучше к ним подковки на стоимость билета.

Они дошли до библиотеки и остановились, как это бывает после продолжительной ходьбы двух незнакомых людей. Остановились и повернулись лицом друг к другу.

— Меня зовут Бекназар. — Он не знал, протянуть ей руку или нет.

— А меня…

Она не договорила, потому что увидела идущего им навстречу молодого человека с фотоаппаратом на плече.

— Брат идет… — шепнула девушка и, не простившись с Бекназаром, быстрой походкой ушла вперед одна. Бекназар видел, в какие ворота они вошли. Здесь, значит, ее дом. Он слышал, как девушка с досадой сказала молодому человеку: «Почему ты не пришел в кино?» — и эти слова еще больше расстроили его.

Несколько дней подряд Бекназар дежурил у ее ворот, до тех пор, пока не встретил ее одну. На том самом месте, где они расстались, девушка назвала ему свое имя — Лала. Они снова пошли в кино. А еще через неделю Бекназар послал в ее дом сватов.

Чтобы узнать человека, иногда нужны годы, а иногда достаточно нескольких минут, небольшой беседы. Бекназар и Лала как будто знали друг друга с рождения. Их чувства всегда были открыты друг для друга, поэтому и сегодня, в эту встречу после тягостной разлуки, Бекназару достаточно было взглянуть на девушку, чтобы убедиться, что никаких объяснений она от него не потребует, что все эти события никак не отразились на ее отношении к жениху. Поэтому сейчас, оставшись вдвоем, они шли и молчали, каждый думал о своем, но каждый ощущал, что прочная незримая нить соединила их.

Лала только спросила:

— Ну как, выполнил задание?

Бекназар пошутил:

— Еще не до конца… Ведь главное мое задание — это ты.

А после концерта, проводив Лалу и Реджепбая, Бекназар вернулся не домой, как бы ему этого ни хотелось, а на телеграф — задание на самом деле еще не было выполнено до конца. Даже в этот поздний час ему надо было выполнить поручение, санкционированное городским прокурором.

Утром, придя на службу, Хаиткулы получил еще один документ — изложение телефонного разговора Ханум Акбасовой с Махачкалой, вернее, с неустановленным лицом, позвонившим ей из этого города. Вот как прозвучал этот диалог:

Ханум:

— Переехала в замечательную квартиру. Вещи пришлось продать.

Человек из Махачкалы:

— За сколько продала шапку?

Ханум:

— За шестнадцать рублей.

— Дешево. Надо было за двадцать. Когда приедешь?

— Через месяц. Заявление подала, но сначала пусть сюда приедет отец.

— Зачем?

— Дети больны… серьезно. Лежат в больнице. Помочь мне некому. Целый чемодан вещей, а одна я его не подниму. Когда он устроится, пусть позвонит мне на работу. Как у него дела? Погода хорошая? Шляпу купил себе?

— Погода отличная. Купил прекрасную шляпу за двадцатку, можно ходить в ней летом и зимой. Живу в центре, как в раю. Если ребята заболели, ты могла заразиться от них…

— Нет, нет… все в порядке… Ребята оказались крепкими.

И так далее. Непосвященному этот разговор показался бы обычной беседой двух озабоченных своими личными делами людей.

Хаиткулы было понятно почти все в этой беседе, но его догадки требовали подтверждения. Неизвестным оставался и человек, звонивший из Махачкалы. Он вызвал Бекназара и Талхата, поручил проверить, продан ли дом Акбасовой. Бекназару для выяснения этого не понадобилось и двадцати минут. Да, у дома теперь новый владелец. Супруги Акбасовы развелись, муж уехал, она осталась.

Выслушав Бекназара, Хаиткулы сказал:

— На воре шапка горит, шапка, которая продана за шестнадцать рублей. Думаю, что к этому числу надо приписать еще три нуля. А в Махачкале куплена шляпа… куплена подороже — за двадцать тысяч. Здесь продешевили, выходит. Остается вопрос: кто ее купил и к кому рвется наша Ханум Акбасова?

— Сейчас об этом ничего нельзя сказать точно, товарищ капитан. Думаю, узнаем об этом, только когда встретим того, кто приедет за Акбасовой. Неясно, зачем она вызывает его.

— Чтобы помог донести до самолета чемодан.

— Шутите, товарищ капитан.

— Не до шуток. «Дети в больнице». Эта она, конечно, про своих работничков. Сама, думаю, собирается смыться. Наблюдайте за каждым ее шагом. Поручаю это Талхату, она его не знает в лицо. Вот-вот нагрянет тот из Махачкалы. Ему явно нужен чемодан, и скорее всего в нем будет серьезный груз. Деньги она могла бы переслать по почте или перевести из одной сберкассы в другую. Возможно, что деньги она уже обратила в металл. Помнишь, сколько на ней всяких побрякушек?

— Товарищ капитан, а начальство нас снова торопит. Все, мол, настолько ясно, что нечего дальше тянуть…

Дверь отворилась, и в кабинете появился майор Каландаров. Дружески пожал им руки, сел в кресло, и… Хаиткулы приготовился слушать его, зная, что ему будет сказано.

— Нет, нет, капитан. — Майор молитвенно поднял руки над головой. — Так дальше нельзя. Я недоволен вами. Вы все уже сделали замечательно. Довели до логического конца. Вы вырастили урожай, наше дело — его собрать.

Хаиткулы молча слушал витийствующего начальника следственного отдела, слушал и не возражал ему. А тот сел на своего любимого конька:

— Съешь мясо, а кости зарой. Пора вам зарыть кости. Берите немедленно директора, обыщите ее квартиру. Ей-богу, если она, просидев ночку в КПЗ, не расскажет все о своих делишках, я сниму с себя звездочки. Капитан, вы ведете себя так, как будто все еще находитесь в институте и проходите практику. Кого вы ждете из Махачкалы? Может, он приедет через неделю или через месяц. Акбасова нам может рассказать об этом уже завтра, и не надо будет его ждать.

Хаиткулы спокойно выслушал и эту тираду. Он знал, что инициатива в раскрытии этого дела в его руках, он хотел его довести с максимальной пользой и знал, что сделает это. Он чувствовал себя как никогда уверенно, как шахматист, видящий партию вперед на много ходов.

— Постарайтесь понять природу этих людей. — Хаиткулы направил в сторону майора остро отточенный карандаш. — Человек, с которым должна встретиться Ханум, наверняка глаз не сомкнул этой ночью. Шестнадцать тысяч его ждут, а кроме них, еще одиннадцать, которые Акбасова накопила и которые тоже должны достаться ему. Двадцать семь тысяч! Да я уверен, что он уже в пути. Жадность таких людей заставит их мчаться хоть на край света…

— Не прозевайте только. Они все хитры, как шакалы и лисы. Зря не слушаете меня. — Каландаров с сожалением отметил про себя, что Хаиткулы как был, так и остался несговорчивым. — Директор уже подала заявление об увольнении, ее никто не станет удерживать, слишком много шума вокруг того, что делалось на заводе. Она спешит, но поспешите и вы… Как следователь я настаиваю на завершении дела.

Майор поднялся и вышел из кабинета, не потрудившись закрыть за собой дверь. Видно было, что он обижен на своих младших коллег.

Талхат, находившийся здесь, подал реплику:

— Чем больше стареет человек, тем больше стареет его душа. Какой сердитый!

Он встал и прикрыл дверь.

Хаиткулы поправил товарища:

— Каландаров нас еще многому может научить. Стар дуб, да корень свеж. Ты иногда понаблюдай, как он работает, немногие так умеют. А это дело, что же, и правда некрасивое, бросает пятно на город. Всем хочется побыстрее поставить в нем точку, и Каландарову, понятно, тоже… Отлично его понимаю.

Как долго происходили хищения на заводе? Сколько раз вывозили расхитители готовую продукцию? Вот два основных вопроса, на которые Хаиткулы еще не получил точных ответов, а только они могли помочь определить общие размеры хищений. Очевидно, первое хищение совершилось три года назад. Об этом говорил сторож, а Хаиткулы верил ему. Но завскладом упорно это отрицал. На очной ставке сторож повторил все, что сказал на первом допросе, но Нерзи Кулов пришел в бешенство: «Не сумасшедший ли я? Чтобы пить с тобой водку! Такое и во сне мне не приснилось бы… Это не я сумасшедший, это у тебя помутилось в голове, собака!»

При обыске у Нерзи Кулова нашли злополучную ведомость с подписями главного бухгалтера, сторожа и всех других, кто получал мзду после продажи «левой» водки. Но даты, когда эти люди получали «вознаграждение», не были указаны. Худдыков, Шериклиев, Кузыбаев и остальные, кроме сторожа, твердили одно: все, что с ними произошло, произошло «случайно», «один-единственный раз» (в крайнем случае два раза, но тоже «случайно») и т. д. Шериклиев вообще не считал себя виноватым: «Привез лишний товар, но продать его не успел…»

На душе у Хаиткулы было неспокойно, и порой он начинал мысленно соглашаться со следователем: «Прав он — надо было сразу взять под стражу Кузыбаева и Нерзи Кулова, сразу, как был задержан Худдыков. Можно было бы добиться большего на сегодняшний день. И Бекназару не пришлось бы рисковать жизнью, да и свадьбу он давно сыграл бы».

Но и предостерегал себя Хаиткулы от ненужной раздвоенности: «Ничего… Все, пожалуй, идет как надо. Пусть не теми темпами, какие обычно бывают, зато мы не упустили ни одного звена. Фактов накопилось столько, что достаточно одной-двух улик, чтобы вся картина со всеми ее участниками стала абсолютно понятной». Хаиткулы много думал о той роли, какую играла в этом деле Ханум Акбасова. Очевидно, не она была запевалой — эта роль досталась Кузыбаеву, но она, безусловно, многое знала. Ни одного факта против нее пока не было выставлено, никто ни разу не назвал ее. В этом было что-то загадочное, в этой власти, какую она имела над своими сослуживцами. Она до сих пор оставалась в тени, и, похоже, никакие силы ее не могли заставить выйти оттуда.

«Ну что же, дождемся разворота событий, — думал Хаиткулы, — а сейчас тоже два неотложных дела, которые могут преподнести неожиданные сюрпризы».

Два дела ждали его в этот вечер: общее собрание коллектива винозавода и долгожданная свадьба Бекназара Хайдарова.

Собрание началось за час до окончания работы завода. Собрались не только начальники цехов, но и рабочие, занятые на производстве, и грузчики. Пришли почти все, потому что на повестке стоял серьезный вопрос: случаи хищений на предприятии и меры борьбы с ними.

Открыла собрание директор:

— Дорогие товарищи! По рекомендации горкома партии и отдела внутренних дел мы проводим сегодня собрание, посвященное чрезвычайным событиям, которые произошли в нашем коллективе.

Она поправила прическу. Сверкнув золотыми серьгами и сделав изящный жест рукой в сторону сидящих в президиуме представителей горкома и милиции, продолжала:

— События, прямо скажем, ужасные, поступки ряда работников важнейших звеньев производства вопиющие. Еще недавно мы хвалили и нашего бухгалтера, и Нерзи Кулова, они были удостоены права висеть на доске Почета, а теперь я должна краснеть и перед вами, товарищи, и перед ответственными партийными работниками (кивок в их сторону), и перед органами милиции (скорбная улыбка в направлении Хаиткулы, представлявшего на собрании милицию)… Теперь, товарищи, пришло время поговорить о причинах случившегося, о тех предпосылках, которые дали расхитителям возможность действовать безнаказанно. Возьмем, к примеру, нашего сторожа. Он взят под стражу. Давно я догадывалась, что этому человеку не во всем можно доверять.

Ханум долго и красочно распиналась, каялась в попустительстве мошенникам. Высказала несколько запоздалых соображений по вопросам производственным — было видно, что в заводских делах она разбиралась.

Она говорила долго, но в какой-то момент почувствовала, что ее речь не находит отклика у собравшейся аудитории, что ее плохо слушают и хуже того — ей плохо верят. А на некоторых лицах она прочитала написанное на них красноречивое осуждение: «Ты виновата больше всех, потому что ты знала о здешних порядках. Ты сама их и завела, эти порядки». Возможно, ей только показалось, что о ней так думают, но когда она закончила выступление, то чувствовала себя совсем неуверенно.

Выступавшие гневно осудили тех, кто, пользуясь небрежностью охраны, присваивал себе средства, вырученные от незаконной продажи продукции. Прямых обвинений в адрес директора не было, но Акбасова почувствовала, что все сказанное относится непосредственно к ней.

Выступления были разные — и острокритические, и расплывчатые, некоторые из выступавших внесли ряд предложений по организационным и технологическим вопросам. Никто не сказал ни слова о качестве продукции. Только директор и Хаиткулы знали, что часть продукции имела заниженную против нормы крепость. Заведующий лабораторией отмалчивался, он лишь один раз был вызван в прокуратуру, где в ответ на заданный ему вопрос о качестве продукции сослался на низкий уровень лабораторного оборудования, на то, что работать в лаборатории приходится почти «на глазок». Хаиткулы было интересно, станет ли Акбасова обвинять и лабораторию, но она не произнесла ни слова. Следовательно, здесь был или сговор, или директор действительно не придавала значения положению в лаборатории, халатность, мол, и все.

Хаиткулы поднялся из-за стола президиума, вышел на трибуну. Выступление его было небольшим, но веским. Он был уверен, чувство ответственности за сохранность социалистической собственности присуще подавляющему большинству коллектива. Высказал упрек руководству завода, выразил надежду, что заводской коллектив будет всегда пресекать любые попытки разбазаривания народного достояния.

Последней снова выступила Ханум Акбасова. Она еще раз покаялась во всех ошибках, просчетах и упущениях. Вину старалась взять на себя, со слезами на глазах сообщила собравшимся о том, что вынуждена, как несправившаяся, покинуть свой пост ради должности более скромной, и даже поблагодарила коллектив за доверие к ней на протяжении четырех лет ее деятельности.

После собрания она некоторое время провела со своими сотрудниками, потом осталась в кабинете одна. Раздался телефонный звонок, такой резкий, что ей показалось — звонят из другого города. Но звонивший, как оказалось, был недалеко. Ханум говорила в трубку почти шепотом, да еще прикрывала ее рукой:

— Когда приехал? Ты же обещал дать телеграмму. Что? Домой не заходил? Правильно. Скоро буду, жди.

На ходу накинула пальто на плечи, бросила секретарше: «Пока. Ушла совсем. Ты тоже не сиди». Долго не могла найти своего шофера, а когда тот появился из наливочного цеха, уже не было сил его ругать, только и произнесла:

— Гони домой!

Поднялась на свой этаж, но через несколько минут вернулась, велела шоферу как можно скорее ехать в поселок Комсомольск. Шофер не знал, зачем она туда едет, но ни о чем не спрашивал, беспрекословно выполняя все ее приказы. В Комсомольске снова велела шоферу ждать, а сама почти бегом домчалась до сберкассы. (Шофер не должен был видеть, зачем она приехала сюда.) Ей выдали на руки приличную сумму, но не всю, которая была у нее на книжке. «Заранее надо предупреждать, мы бы приготовили. Приходите завтра».

Ханум выбежала из сберкассы вне себя от бешенства. «Завтра! Завтра неизвестно что будет!» Шофер почувствовал, что директор какая-то сама не своя, и боялся уже смотреть в ее сторону. Теперь они гнали на максимальной скорости в другой поселок, в Уралку. Снова, таясь от шофера, Ханум добежала до здешней сберкассы. Успела! Дверь ей открыли, но сегодня она была последней посетительницей. Ее знали, поэтому ей не пришлось уговаривать кассира выдать все ее накопления, немалую сумму.

Возвращались медленнее, чем ехали сюда. Ханум немного пришла в себя, у своего дома велела остановиться, вышла, но шофера строго предупредила:

— В двадцать один ноль-ноль жду тебя на этом месте. Поедем в аэропорт, поэтому не опаздывай!

Шофер знал, что впереди у него много свободного времени, съездил заправиться, а отъезжая от автозаправочной станции, увидел Юсуп-агу, поднявшего руку. Притормозил, Юсуп-ага обрадовался, увидев знакомого:

— Ну, мне повезло. Бекназар сегодня женится и просил быть на свадьбе. Сказал: возьми своих друзей, а у меня их никого не осталось в живых. Пойдем со мной. Он тебя тоже звал, будет очень рад.

— Поедем. Только времени у меня маловато. Директор просила заехать за ней в девять.

Когда Юсуп-ага и шофер Ханум Акбасовой протиснулись к краешку стола, под высоким брезентовым пологом тосты уже звучали вовсю:

— …Пусть долго живут, пусть вместе состарятся. Пусть будет у них девять сыновей и столько же дочерей!

Юсуп-ага, как все, аплодировал каждому тосту. Он чокнулся с соседями по столу и выпил свой бокал с отвращением, закрыв глаза, будто ему дали отраву. Он всегда пил только пиво.

Старик разглядывал гостей. Как хорошо выглядит сегодня Бекназар: как киноактер… А невеста — что за прелесть! Фата просто сказочная, и столько цветов вокруг красавицы Лалы…

Он многих не знал: незнаком был с Марал, женой Хаиткулы, которая сидела по правую руку от жениха, не знал в лицо и сидевшего слева от невесты Хаиткулы.

Шофер хлопнул его по плечу:

— Яшулы, я поехал. Скоро девять.

Если бы шофер не сказал этого, то Юсуп-ага вообще забыл бы, что приехал сюда не один, так он был увлечен зрелищем свадебного тоя.

— Подожди, посиди еще…

— Нет, должен быть там ровно в девять.

Шофер ушел. Старик услыхал, как тамада произнес:

— …А теперь слово скажет начальник отдела, в котором работает Бекназар, капитан Хаиткулы Мовлямбердыев…

Юсуп-ага несколько раз слышал это имя от Бекназара, и теперь ему захотелось увидеть человека, становившегося все более известным в их городе.

Хаиткулы говорил о человеческих качествах Бекназара, рассказал о нем и как об исполнительном и перспективном работнике милиции. Юсуп-ага одобрительно кивал после каждой фразы Хаиткулы, которая, казалось ему, точно соответствует какой-нибудь черте характера Бекназара, которого старик успел узнать за эти дни довольно хорошо. Но вот он почувствовал, что слова Хаиткулы начинают перебиваться в его мозгу собственными мыслями.

— Бекназар — молодой работник. Прошло всего каких-нибудь пять месяцев, как мы знаем его…

«Директор просила заехать за ней в девять…»

— …Несмотря на этот небольшой срок, мы убедились в его прекрасных деловых качествах. Работа милиции подобна полю битвы…

«Куда ехать? Почему так поздно? Что она задумала?»

— …которое требует от каждого человека находчивости и бесстрашия…

«Срочно куда-то везет ее…»

— Давайте поднимем этот тост за Бекназара Хайдарова — хорошего милиционера, будущего хорошего отца, и за то, чтобы он был предан своей любимой до конца своей жизни!

За этим тостом последовали другие, послышалась музыка, песни. Возбужденный собственными мыслями, Юсуп-ага приподнял край брезентового полога и вышел на свежий воздух. Крики и шум детворы, сбежавшейся сюда, где так хорошо пели и где раздавались звуки тара, непринужденные беседы гостей, беготня юношей, сновавших с чайниками, отвлекли его от навязчивых мыслей.

Ему захотелось подойти к старикам, выпить с ними пиалу-другую чая и поговорить с ними возле очага. Но Юсуп-ага вернулся с полпути. Нерешительно подошел к Бекназару. Бекназар, увидев его, встал со своего места, протянул обе руки. С одного взгляда понял, что тот пришел не только затем, чтобы поздравить:

— Юсуп-ага, вижу, что-то хотите мне сказать! Отойдемте в сторонку.

Старик, показывая на часы, начал быстро говорить:

— Ханум куда-то ездила с шофером… Сказала, что в девять куда-то срочно надо ехать снова…

В одно мгновенье Бекназар очутился рядом с Хаиткулы:

— Может быть, за ней приехал тот тип, товарищ капитан!

— Будь спокоен, Бекназар! Талхат, я думаю, об этом позаботился, он должен был проследить за поведением Ханум Акбасовой после собрания. Но старому азербайджанцу мы должны быть, конечно, благодарны, он нас подстраховал.

Хаиткулы поднялся в дом хозяев свадьбы и по телефону связался с дежурным, попросил проверить, где находится Талхат Хасянов. Оказалось, лейтенант недавно сообщил, что он срочно направляется в аэропорт.

Объявили посадку на последний самолет, вылетающий из Чарджоу десятичасовым вечерним рейсом. На аэровокзале многолюдно и суетливо. Целующиеся пары, старающиеся продлить минуты расставания, долгие рукопожатия… Пассажиры все прибывали и прибывали, проходили на посадку, предъявляя билеты дежурному. Мегерем, сжимавший свой билет в потной ладони, тоже медленно продвигался к регистрационному пункту в общей очереди. Пробившись сквозь толпу провожающих, Ханум бросилась к нему.

— Наконец-то! А я уже начал волноваться.

— Где ты был эти два дня?

— У приятеля, он и купил мне билет. Ну, жена, когда мне ждать тебя?

— Осталось отработать два дня в этом гадюшнике. Видишь, как удачно успела. Будь осторожен с чемоданом.

Она пододвинула к нему тяжелый черный чемодан. Когда их руки скрестились на металлической ручке чемодана, они услышали спокойный голос:

— Ханум, вы забыли взвесить свой чемодан.

Она была уверена, что кто-то из знакомых узнал ее и решил подшутить над ней, с улыбкой обернулась назад, и тут же эта улыбка погасла. Ей показалось, что тяжесть чемодана пригнула ее к плитам аэровокзала. Она потеряла опору, и все куда-то поплыло… Только услыхала протестующий голос мужа:

— В чем дело? Я же должен лететь…

Один из последних документов дела:

«Опись найденных вещей при личном обыске Ханум Акбасовой и ее бывшего мужа Мегерема:

1. Деньги в сумме 25 тысяч рублей.

2. 200 штук золотых монет царской чеканки достоинством в 10 рублей каждая.

3. Золотые женские украшения с драгоценными камнями (серьги, кольца, браслеты)».

Золотые монеты и украшения особо заинтересовали следствие.

Чарджоу, 1973 г.
Перевод с туркменского А. Кузнецова

1

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

 

[1]Борец, здесь в пренебрежительном смысле — вояка.

[2]Абзы — дядя.

Оглавление
Обращение к пользователям