Глава XIV. КАК ВЫПУСТИЛИ ЛЕОПАРДА

Как яростный порыв ветра, пронеслась в голове Ричарда жгучая мечта о Жанне, образ которой мелькнул всего футов на шестьдесят под ним, но далеко как никогда. Она разогнала в темнице сонм диких гостей. Перед узником восстали вкрадчивые образы того, что могло бы быть и чего никогда не будет. Они поддерживали с двух сторон трепетные плечи нежной девы, подарившей его первыми восторгами любви — его Жанны, богатырки в тонком одеянии с распущенными золотистыми волосами, словно распускающийся цветок. Лицо её пылает. Она ещё так молода, такой свежей юностью веет от её гибкого высокого стана, что её только бы целовать, целовать. О, Боже! Что это за прелесть! Но вот пахнуло запахом сырого жнива, свежим соленым воздухом Нормандии, мелькнули бледное золото осенней зелени, молочное небо, мягкий блеск октябрьского солнца. Вот он опять останавливается, поднимает её к себе на седло и угрюмо скачет вдвоем с Жанной.

И видит он опять Темную Башню; и воскресают в нем любовь и наслаждения, в которых утопали они там. А там невеста в храме повертывает свою горделивую и робкую головку; и она у него в объятиях, жмется к нему в бешеной скачке. И невеста в высокой башне, и венчаная графиня, и льнущая к нему верная подруга. И вдруг… О, невозможно! Она погибла для него. Непостижимо оторвана от него она, эта вечная его любовница и невеста!..

Пожалейте, если можете, эту одинокую душу, этого короля в оковах, этого пылкого анжуйца, сына Генриха, сына Джеффри, сына Фулька; пожалейте этого рыцаря Да-и-Нет! Он не посмел взглянуть на Святой Град, чтобы не соблазниться, не пожертвовать всем для его освобождения; а теперь он увидал нечаянно свою невесту — и не мог к ней прикоснуться. Её благоуханье, священный воздух, в котором движется любимая женщина, нахлынули на него волнами. Ведь они его, вопреки всем законам ада и неба, — и не его! Чувствовать такую близость и новую утрату; видеть, страстно желать и не схватить — это перевернуло все его мозги: с этой минуты то была погибшая душа!

В лихорадочном возбуждении, с неподвижным взглядом, он шагал взад и вперед по своей тюрьме; зубы его сверкали; он метался то отчаянными прыжками, то легкими кошачьими шагами.

У него не было ни одной мысли, кроме полного отчаяния, никакой надежды, кроме диких порывов хищного зверя. В четыре шага он мерял свою комнату, потом поворачивался и глубоко вздыхал, взмахивая головой у стены, и опять, и опять повертывался и вздыхал или же раскачивал свою кровать. В голове ни мысли, ни надежды, ни соображений! Он знал только одно — твердил свое Да, когда Богу угодно было говорить Нет.

Много раз стоял он так, безумно, роковой враг самому себе. Непоколебимо было и его Да, ибо никто с ним не соглашался, и его Нет, ибо никто ему не повиновался. А когда холопы преклоняли перед ним колени, это возмущало его против собственных решений.

— Эти глупцы принимают мои повеления, стало быть, и повеления эти глупы! — таков был его вывод.

Так, когда судьба, когда сам Бог подписывался под его le Roy Ie veult[124], on сам восставал против себя и против своих законов и подвергал опасности спасение души своей, чтоб только уничтожить и то и другое.

Если бы в ту пору австрияк лишил его жизни, может быть, это даже было бы к лучшему. Но враги его умолкли; а друзья, сами того не подозревая, стали продолжать их дело, давая ему возможность запятнать себя.

Выкуп был собран ценою крови и молитв. Он был внесен сполна. Граф Лейчестер и епископ Солсбери привезли его.

Леопарда выпустили. Быстро тряхнув головой, словно принуждая себя, он повернулся лицом к западу и двинулся через Нидерланды по направлению к морю. Там его встретили английские пэры. Лоншан, брат его Руанец и многие из тех, которые его любили или боялись.

Угрюмый и голодный, он быстрыми шагами прошел свободно, когда все расступились, к галерее и там, запахнувшись в свой плащ, принялся одиноко шагать по мосточку. Все время, пока его везли на запад, он глаз не сводил с востока, с далеких от его королевства стран, где думалось ему, лежит его сердце.

В Дэнвиче его встретила королева-мать. Он как будто не узнал её.

— Сын мой! Сын мой, Ричард! — воскликнула она, опускаясь перед ним на колени.

— Встаньте, ваше величество! — просил он. — Мне предстоит много дел.

Как бешеный, помчался он в Лондон через серые равнины Эссекса, тотчас снова короновался, затем пошел на север со своими войсками, чтоб опустошить Линкольншир. Он срывал с лица земли целые замки, требовал безжалостной кары, невероятных даней и недоимок. Пробыв в середине Англии всего три месяца, он воздвиг там целый ряд костров дымящейся крови. Затем он совсем покинул этот край, таща за собой обобранных людей и отобранные деньги и оставляя воспоминание о каменном лице, которое смотрело всё на восток, о безжалостном мече, о душе, витающей где-то в вышине. Сложилось предание, будто приходил в Англию какой-то рыцарь-великан, не говоривший по-английски, не делавший никому добра, бесстрашный, безжалостный, холодный, как чужая могила. Спросите англичанина, что он думает о Ричарде Да-и-Нет — и он ответит:

— О, это был король без жалости, без страха и любви. Не признавал он никого на свете — ни Бога, ни врага Господня, ни несчастных людей. Если страх Божий — начало премудрости, то любовь к Нему — венец её. Как же король Ричард мог любить Бога, когда он не боялся Его? Как могли мы любить его, когда чересчур его боялись?

Ричард переправился в Нормандию. В Гонфлере его встретили любившие его. Но он отплатил им злом: он словно не узнал и этих людей.

Гастон Беарнец, сверкая радостными глазами, вприпляску прибежал на набережную, чтоб первому расцеловать его. Ричард, дрожа в лихорадке (или что-то вроде того), подал ему сухую, пылавшую руку, но не взглянул на него: он не спускал жадных глаз с востока. Де Бар, изменивший своим верноподданническим чувствам из любви к нему, не получил ни слова благодарности. Быть может, Ричард узнал хоть аббата МилГі или хоть своего худощавого добренького капитана Меркаде; но ни тому, ни другому он не сказал ни слова. Друзья были поражены: перед ними была всё та же блестящая оболочка короля Ричарда, но в ней поселилось что-то новое, ненавистное. В этом они убедились на деле.

Предстояло совершить много славных дел — война, ассизы[125], подавление разбоев от моря до Пиренеев. И Ричард совершил всё это, но, Боже, в каком ужасном и поспешном виде! Казалось, каждое необходимое деяние изводило его вконец, и никакое насилие не доставляло ему утешения. Казалось, он хотел прожить жизнь свою с отчаянной быстротой, стремясь скорее просто наполнить как-нибудь свое время, чем с пользой употребить его; он мчался к какому-то неведомому и ему одному известному концу.

После вторичного венчания на царство, его первым делом в Нормандии была осада пограничных замков, сворованных у него французами. Одним из них оказался Жизор. Ричард не пожелал приблизиться к нему, а как бы повел осаду из Руана, словно слепой, играющий в шахматы; большой замок сдался в шесть недель. Тут Ричард совершил ещё одно дело, которое раскрыло глаза Гастону на его настроение. Он послал в дар старику-священнику церкви святого Сульпиция большую сумму; но ему сказали, что старик умер, и что почти весь храм Божий, в котором он отправлял службу, предан огню королем Филиппом. Лицо Ричарда вдруг потемнело, постарело.

— Так и я вижу отсюда самого Филиппа! — молвил он.

И сжег дотла, сравнял с землей замок Жизор, его церкви и жилища горожан. Он приказал, чтобы камня на камне не осталось — так и было сделано. Когда услышал об этом Гастон Беарнец, он щелкнул пальцами и сказал:

— Теперь я знаю, наконец, что терзает моего короля. Он видел свою утраченную любовницу.

В Нормандии Ричард поступал до того безжалостно, что по всему этому прекрасному герцогству распространилась страшная слава о нем как о чудовище. На крутом утесе Анделиса он выстроил громадный замок, повисший, как грозовая туча, над плоскими берегами Сены. Он дал ему название, совсем не подходяще к его лихорадочному настроению.

— Пусть здесь поднимется в один год Замок-Весельчак! — приказал он. — Гоните на работу всех, до последнего, жителей Нормандии, если понадобится.

Он сам составлял все планы. Замок должен был быть всем скалам скала, оплотам оплот. Он называл его своим сынком, плодом его представления о смерти.

— Стройте моего сынка Весельчака! — восклицал он. — Пусть он родится таким же великим, каким я зачал его!

Так всё и было. Когда всё было готово, в ознаменование крестин своего детища Ричард повелел сбросить в ров французских пленников; и, говорят, его самого и его приспешников, как дождем, обрызгало кровью в то время, как они стояли над этой проклятой купелью. Он был, как сумасшедший: ничто не могло остановить его беснований, когда поднялся его сынок Весельчак. Впервые после его освобождения услышали все ещё любившие его, помогавшие ему, как он смеялся:

— Клянусь Хребтом Господним! — кричал он. — Здоровенный грубиян народился у меня; и несладко будет от него французам.

Лицо его вдруг исказилось страданьем, и, зарыдав, он проговорил:

— У меня был сын, Фульк!

И грубиян же был Весельчак! Десять лет истязал он Филиппа. Под конец, как известно, он вел беспутную жизнь, служил врагам дома своего отца; но при жизни Ричарда он повиновался ему.

Ричард принудил Филиппа заключить перемирие на несколько лет и двинулся в глубь Турени, затем — в Анжу, но не для того, чтобы сидеть там смирно. Никогда он не знал покоя; казалось, он не знал и сна, не знал никакой отрады. Он ел с жадностью, но никогда не досыта; пил много, но никогда не допьяна; он пировал, но не чувствовал веселья; охотился, сражался, но всё безрадостно. Он наотрез отказался повидаться с королевой, которая в то время находилась на юге, в Кагоре.

— Она мне не жена! — крикнул он. — Пусть себе отправляется домой!

Самые соблазнительные послания то и дело присылались к нему через самых соблазнительных посланцев от его брата Джона. Мы, мол, оказали тебе такую-сякую добрую услугу в Лангедоке: того-то повесили, этого наградили. Так что же скажет на всё это наш любезный брат и повелитель? Братец Ричард каждому говорил одно и то же.

— Пусть мой любезный братец сам придет ко мне.

Но любезный братец так и не явился.

Никто не знал что делать с королем. Никому он ничего не говорил про свои дела; никто не осмеливался с ним заговорить. Аббат МилГі так пишет в своей книге:

«Король Ричард вернулся из Штирии, как человек, который восстал бы, принес с собой замогильные тайны шепчущих привидений и погружался в них. Словно червь какой подтачивал его жизненные силы или прогрыз дыру у него в мозгу. Не знаю, что за дух, кроме дьявола, мог им овладеть. Знаю только, что он ни разу не посылал за мной, чтобы следовать моим указаниям в духовных делах, — ни за мной, ни за каким-либо другим духовным лицом, насколько мне известно. Он ни разу не приобщался, и, по-видимому, не ощущал в этом потребности, а, в сущности, он очень в этом нуждался».

В таком-то состоянии, словно кем-то бешено подгоняемый, прожил Ричард три года — таких года, что и одного было бы довольно, чтобы извести всякого другого, обыкновенного человека. Но в нем огонь всё ещё пылал на свободе: его глаза ярко горели, его ум был остер, а голова свежа (когда он давал им волю). Какая у него была тогда цель жизни? Сама смерть, по-видимому, смотрела косо на такого человека. Или, может быть, она считала его своим хорошим сборщиком душ? Только два обстоятельства были совершенно ясны: он посылал в Рим гонца за гонцом и вернул своей супруге взятое за ней приданое. Это могло означать лишь развод или решение оттолкнуть от себя жену. Несомненно так и поняли сторонники королевы. Но она сама всё ещё жалостно цеплялась за трон; и чем сильнее была её надежда, тем больше разрасталась её сторона.

Как бы то ни было, а приверженцы королевы гнездились в Аквитании и в Лимузене: под общим стягом собрались все мятежные вассалы в этом герцогстве. Сам принц Джон засел с Беранжерой в Кагоре, покусывая ногти по своему обыкновению. Одним глазом он подстерегал, как бы Ричард не вздумал ему мстить, другим поглядывал, не идут ли посланцы от французского короля с мирными предложениями.

Джон не дерзал выступить открыто против брата, но не решался и поднять оружие за него. Поэтому он выжидал. А конец-то был недалеко.

В тех краях душой всех козней стал граф Евстахий де Сен-Поль: он успел уже сделаться почти тридцатилетним беззаветным ловкачом. Его шпионы отлично извещали его о невозможном состоянии Ричарда. Он знал про посольства в Рим, про безумные, смертоносные поры про припадки угрюмости и упорного молчанья, про кутню без веселости, про напрасную трату сил этого подкошенного анжуйского великана.

«В один из таких сумасбродных дней мой враг может хватить через край», — рассуждал Сен-Поль и соответственно подготовлял ловушку. Овладев двумя замками в холмах Лимузена, он укрепил их хорошенько, а между ними была втиснута деревня Шалюз.

«Только б нам заманить Ричарда сюда! — рассуждал он. Ему покажется пустяком овладеть этой местностью, а мы-то и прижмем его в холмах».

Епископ из Бовэ приложил свою руку к этому делу. Адемар, виконт Лиможский, последовал его примеру; а за ними и Ашар, владелец Шалюза, хотя не по желанию, а по принуждению Лиможца, своего сюзерена. Другим таким же подневольным пособником явился Жиль де Герден, который делал свое дело в Пуату. Там его разыскал Сен-Поль и, после некоторого сопротивления, перетянул на свою сторону.

Проведя на родине почти пять лет, король Ричард не чувствовал себя спокойнее и не был более расположен к отдыху, чем в ту минуту, когда возвратился туда. Однажды ему принесли известие, что в Лимузене найден большой клад. Говорили, будто крестьянин боронил у холмов Шалюза и вывернул из-под земли золотой стол, за которым сидел сам император (Карл, что ли?), его жена, дети и советники — и всё-то из литого золота.

— Подайте мне этого золотого императора! — объявил Ричард. — Я ведь только что сделал статую из глины. Пусть его принесут ко мне.

Все думали, что он сказал это так, чтоб только отпустить шуточку насчет нового Римского императора, его племянника, которого он помог выбрать[126]. Весьма возможно, что он ограничился бы этой шуткой: ведь не такого сокровища он домогался. Но кто-то сообщил его слова в Лангедок; кто-то принес на них ответ (Сен-Поль), будто виконт Лиможский в качестве созерена села Шалюз требует клад себе.

— Так я не прочь получить и его самого, этого виконта, впридачу! — отозвался Ричард. — Пусть его пришлют мне вместе с золотым столом.

Виконт, конечно, не явился.

— Он наш! О-о, он наш! — ликовал Сен-Поль, потирая руки.

Виконт останавливал его:

— Не будьте так уверены: он может послать вместо себя Гастона или Меркаде. Или, если найдет на него, он вдруг нагрянет к нам с такой силой, что нам не справиться. Мне кажется, ты разыграл дурака, Сен-Поль.

— Нет, я сыграл роль помещика, который хочет изловить раба.

— Однако твой раб без малого в сажень ростом, и вооружение у него подходящее, — возразил виконт, от природы человек сухой.

— Мы его повалим, ухватим за пятки, мы вырвем ему его долгие руки, этому бессердечному бешеному тирану! Двух прелестнейших дам он ввергнул в горе. Пусть же он сам испытает горе!

Так говорил Сен-Поль, уверенный в себе.

* * *

Все это время королева жила в Кагоре в обители белых монахинь, и, вероятно, чувствовала себя счастливее, чем когда-либо. Граф Джон уведомлял её обо всех обидах Ричарда. Можете мне поверить на слово, Сен-Поль до того ревностно отстаивал её, что было бы почти оскорблением для него, если б она оттолкнула его помощь. Но она испытывала чистую радость самоотвержения и не хотела ничего слышать против короля Ричарда, даже когда ей сообщили (и с вескими доказательствами), что он ведёт в Риме переговоры, она ни словом не обмолвилась своим друзьям. В душе она любовалась собой, начиная находить отраду в своих муках, как большинство женщин.

— Пусть он меня не хочет! Пусть хоть трижды отречется от меня, как отреклись от Тебя, Иисусе Боже мой сладчайший! — возносила она мольбы свои Распятию на стене. — Хоть Тебя так отвергли. Ты не перестал любить. В Тебе, думается мне, женщина пересилила мужчину.

Ей доставляло острое наслаждение чувствовать каждый новый удар, который ножом резал её трепетное сердечко. Раз или даже два она писала принцессе Элоизе французской, которая жила в Фонтевро, во владениях короля Ричарда:

«Любезная принцесса! Все стараются восстановить господина и повелителя против меня. Если вам случится увидеть его, пожалуйста, скажите от меня, что я не поверю ничему, что слышу про него, покуда не услышу хоть слово из его собственных преславных уст».

Но Элоиза, застывшая в своей келье, не делала шагу, чтобы добиться свидания с королем английским.

— Ну и пусть себе страдает: ведь страдаю же я! — промолвила она. А затем, в своей странной ревности к страданиям, не желая, чтобы за Беранжерой оставалась заслуга мучиться сильнее её, дочери Франции, она поспешила послать успокоительный ответ в Кагор. Тем не менее, Беранжера всласть упивалась своим страданьем. Сен-Поль посылал ей письма, полные любви и преданности, восторженные письма с воинственным настроением против нанесенных ей обид. Но она неизменно отвечала:

— Граф Сен-Поль! Вы оскорбляете меня, ища возможности отомстить за собственные обиды. Я не допускаю никаких возражений против короля и господина моего. Многие питают к нему ненависть, но я люблю его. Моё желание — поступить кротко. И вам тоже очень пристала бы кротость.

Но Сен-Поль не мог думать иначе.

Наконец прошел слух, что король Ричард сам своей особой ведёт на юг большое войско, чтоб овладеть сокровищем Шалюза. Известие оказалось верно. Ричард не только с упорством нервнобольного настаивал на приобретении этого злополучного золотого кесаря, но даже своим ясным политическим взглядом провидел возможность кстати покорить всю Аквитанию.

— На это мне любая палка пригодится, хоть тот же Адемар Лиможский! — проговорил он, не подозревая, что к этому делу руку приложил и Сен-Поль.

Он приказал Меркаде созвать всех своих рыцарей, а рыцарям — собрать их отряды.

Однако, прежде чем выступить в поход, Ричард отправил двух гонцов — одного в Рим, другого на Дальний Восток. Затем только начал он с большим рвением готовиться к отъезду.

 

[124]воля короля — закон (фр., прим. ред.).

[125]В Англии с 12-го века ассизы означало суд с присяжными; оттуда это название перешло во Францию. Ассизами назывались также законы для судов.

[126]Римским императором был тогда уже не Генрих VI, а Оттон IV — племянник Ричарда, помогшего ему занять этот великий престол.

Оглавление