V. Плен богатыря и Кровавое Северное Сияние

29 сентября 1192[141] года Ричард отправил домой свою рать с Беранжерой и Жанной прямо на Марсель, сам же двинулся на легком суденышке 9 октября. Гроссмейстер храмовников дал ему четырех своих рыцарей и платье ордена. С королем были двое вельмож, Бетюн и Эстан, духовник, секретарь, слуги с одним пажом, знавшим по-немецки, — всего человек семнадцать. Кажется, Ричард выбрал путь через Германию как более короткий прямо к его родным, Вельфам Брауншвейгским. Если на этом пути лежали владения его врага Леопольда, герцога австрийского, то король думал, что в такой глуши о нем не услышат, а переодеванье довершит дело.

Опять началась Одиссея. Целый месяц буря играла скорлупой Ричарда, заносила её то в африканскую Берберию, то в Корфу, где пришлось откупаться от морских разбойников. Наконец у Триеста выбросило их на берег. Владельцем этой земли оказался как назло родственник Монферрата, граф горицкий[142] Мейнгард II. К нему-то явилось посольство от Бетюна с просьбой выдать пропуск сему благородному рыцарю, а также одному пизанскому купцу и их свите, в числе которой был и один храмовник. Тотчас же оказалось, что Ричард ошибся в главном своем расчете: даже в горных трущобах Австрии власти были настороже. У Мейнгарда уже был тайный приказ императора Генриха VI осматривать всяких богомольцев из святой земли.

Впрочем, сущность дела понятна. Никогда ещё не скоплялось повсюду столько ненависти и зависти против надменного, безумно дерзкого героя третьего похода; а злые чувства зорки, неусыпны, изобретательны. Даже все Средиземное море было полно врагами. Муж Констанцы Норманнской, Генрих VI, считал Калабрию и Сицилию своим наследием. И там боялись плена даже Беранжера с Жанной: они целые полгода прятались у папы, враждовавшего с императором из-за этого самого юга Италии. На юге Франции уже подымались мятежные вассалы герцога Аквитании, и во главе их встал могущественный граф тулузский Раймунд Сен-Жиль, имевший и личные счеты с Ричардом. Как видно, наш герой принимал и это в расчет, предпочитая сухой путь морскому. В остальной Франции работал извечный враг Англии — король, тем более что Филипп, спавший некогда с Ричардом в одной постели, превратился теперь в его личного ненавистника. Филипп замыслил овладеть английскими владениями во Франции, пользуясь отсутствием Ричарда, а самого бывшего друга как-нибудь «устранить» при его возвращении из святой земли. Он нашел великолепного союзника в лице Генриха VI.

Личность этого императора как-то стушевалась в соседстве таких светил могущества Гогенштауфенов, как его отец и сын Фридрих I и Фридрих II. А главное, он царствовал всего семь лет (1190–1197) и внезапно умер тридцати двух лет. Да и сведения о нем скудны. Но теперь историк уже может присмотреться к нему; и он поражается той силой, которая уже успела обозначиться в столь короткий жизненный срок. Если бы не безвременная смерть, Генрих VI затмил бы и отца, и сына. Судьба недаром поставила его рядом с Ричардом, который был лишь на восемь лет старше: он дополнял его как воплощение духа своего времени. Оба представляли собой две из основных сил средневековья: Ричард — рыцарство, Генрих — миродержавие или романтический цезаризм. Фридрих I, так сказать, только ставил вопрос, причислив, без ведома папы, Карла Великого к лику святых: он лишь волновал мир целых сорок лет, но проиграл, несмотря на всю свою военную доблесть и дипломатическую ловкость. Сын его был уже на пути к осуществлению миродержавия. По размерам своей личности он был в уровень с задачей.

Генрих VI — тоже Наполеон, с прибавкой черт дьявола, который недаром разгуливал тогда по свету, укоренившись в головах и сердцах. Не было границ его самоволию, решимости и политическому лукавству. Но больше всего прославился он жестокостью, которая служила тогда главным признаком железной воли. Если Ричард стал пугалом сарацинских матерей, то Генрих начинал играть такую же роль для самих христиан в Европе: его прозвали Грозным; матери стращали детей его именем. Болезненный, алчный, злопамятный Генрих не знал сострадания. Порой кровожадность доводила до безумия этого худого, как щепка, человека, с тревожным, одичалым взором, с бледным, угрюмым лицом: он губил даже своих друзей. Волосы встают дыбом при чтении свидетельств очевидцев о державной мести юного Гогенштауфена, когда он смирил мятежных гвельфов и южных итальянцев, причем награбил несметное богатство. Особенно воспитал он неугасимую доселе ненависть итальянцев к «тедескам»: тогда в Неаполе возникло пророчество, что эти «варвары» с их Кровавым Северным Сиянием (Генрихом) и есть тот бич, который послан был для наказания народов за грехи. Когда император взял Сицилию, он схватил вдову Танкреда Сивиллу с детьми. Сама Сивилла с дочерью были заточены в монастырь, сын её, король Вильгельм III, был ослеплен и оскоплен. Все остальные члены Нормандского дома были казнены поголовно; прах самого Танкреда был вырыт и изуродован.

Генрих больше отца мечтал о миродержавии: оно было его болезнью, навязчивой мыслью, из-за него он не знал развлечений, забывал еду. От матери он получил Бургундию, от дальнего родственника — Швабию, от Констанцы — Неаполь и Сицилию. К нему переходили владения гвельфов, усмиренных даже в их северном гнезде. Их главарь, грозный Генрих Лев, женатый на сестре Ричарда, окончил свои дни ограбленный, в тиши уединения; сын его Оттон притаился в Аквитании, в землях дяди. Генриху уже платили дань маврские шейхи Африки и сам византийский император. Наконец, он провозгласил достоинство римско-немецкого императора наследственным достоянием Гогенштауфенов, попирая ногами вековечное избирательное право тевтонов. Последним деянием скороспелого миродержца было снаряжение в крестовый поход с целью захватить весь Восток. Но тут, в Мессине, он внезапно умер от заразы вместе со своей Констанцей (в 1197 г.).

Дьявольское честолюбие и такая же жадность делали Генриха ревностным союзником Филиппа Августа в злодейских замыслах против Ричарда. Он мечтал, как хорошо было бы, если бы это бешеное Львиное Сердце затрепетало в руках нового Карла Великого! Ведь его можно бы было продать за ленную присягу, которой добивался же Генрих от Комнинов, и за английское золото, которое до сих пор шло на «воспитание волчонков» (гвельфов), а теперь двинуло бы всех немцев на завоевание Азии. А как напиталось бы мстительное сердце Грозного, надругавшись над героем эпохи и над злейшим врагом Гогенштауфенов, этим родичем и, с гибелью Генриха Льва, главарем ненавистных гвельфов и итальянских норманнов! Мало того. В данном случае злодеяние могло доставить ещё славу защитника справедливости[143]. Общественное мнение в Европе было возмущено слухами о предательствах всеобщего обидчика-забияки. Епископ бовэский, возвращаясь из Сирии через Германию, кричал всюду, что Ричард отравил герцога бургундского и направил кинжал ассасина в сердце Монферрата. Да что! Он чуть не омусульманился: этот изверг продал христианство своему другу Саладину и выслал ассасинов во Францию. Филипп II завел тогда у себя телохранителей-дубинщиков. Мудрено ли, что между ним и Генрихом уже в конце 1191 года состоялся тайный договор, смысл которого обнаруживался в приказе императора своим прибрежным вассалам присматривать за богомольцами из святой земли.

Первым поприщем злодеяния должна была послужить Австрия. Адриатика — на пути из Палестины во Францию — и бури да морские разбойники часто загоняли туда суденышки богомольцев. А австрийским герцогом был не кто другой, как Леопольд, в лице которого так жестоко были оскорблены Ричардом и личные кровные чувства, и честь всей немецкой нации. Его ничтожный, но великий в своем углу, вассал Мейнгард Горицкий всё мечтал, как бы угодить своему сюзерену, и поджидал, не пошлет ли Бог горному ворону кусочка сыру. Пользуясь «береговым правом», он уже давно питался понемногу приношениями купцов, попадавших в его сети. По их примеру, и Ричард, назвавшись уже купцом Гюгом, послал своему пауку перстенек: он не опасался, что его узнают в таком дереодеванье и с внезапно поседевшими волосами. Но перстенек с рубином в триста безантов (целое состояние по тому времени) навел Мейнгарда на счастливую мысль. Он прислал мнимому купцу разные любезности, обещая назавтра посетить его лично.

Тут уж и доверчивый Ричард смекнул: он ночью ускакал только с рыцарем Эстаном и пажом, знавшим по-немецки. Неизвестно почему маленькая дружина направилась не на северо-запад, а на северо-восток, на Вену, то есть прямо в лапы Леопольда. Её опередил гонец Мейнгарда, пославшего цедулку к своему брату Энгельберту Лайбахскому. Вслед за ним в Лайбахе, в одном кабачке, расположились подкрепиться проезжие, дня три почти не евшие. Энгельберт послал на разведку служившего у него старого норманнского воина. Норманн узнал своего бывшего герцога, пал ему в ноги и тайком снабдил его и его спутников свежими конями. Беглецы доскакали до Вены и остановились в избушке у её стен, томимые усталостью. Паж пошел в город за харчами. Болтовня юноши, хваставшегося даже рыцарской перчаткой богатыря, да иностранные деньги выдали тайну: пажа схватили, пытали — и отряд воинов схватил Ричарда ночью, во сне, 20 декабря. Гордый король отдал меч только самому герцогу Леопольду.

1193 год застал Ричарда пленником австрияка в Дюренштейне (теперь Кремс) — крепости у Дуная, имевшей вид орлиного гнезда на дикой, уединенной высоте, окруженной скалами, как природными валами. Там и сейчас показывают развалины его кельи. Леопольд тотчас уведомил своего императора, а тот поздравил Филиппа II. Филипп умолял не выпускать красного зверя. А зверь был уже в руках Генриха VI: Леопольд продал его ему за 50 тысяч марок, «как быка или осла», выражаясь словами самого Ричарда. С апреля Львиное Сердце был погребен для света в знаменитом Трифельсе, имперском замке, воздвигнутом Барбароссой по-новому, из могучих квадратных камней. Там, на поднебесной высоте Пфальцского хребта, среди восхитительных видов и теперь можно видеть развалины этой святыни средневековья, где часто пребывал Барбаросса, где цистерцианцы хранили маститые знаки королевского достоинства Германии.

Этой угрюмой поэтической местности приличествовало стать колыбелью сказки о верном певце Блонделе, который будто бы искал венчанного узника и случайно нашел его, по песни самого Ричарда, спетой другом под замком. Этой прелестной сказке тотчас же поверили, и историки долго принимали её за чистую монету. А между тем сам Ричард сложивший в Трифельсе одну из лучших сирвент, прославленную трубадурами, плачется в ней, что на свете нет Блонделей. Вот целиком этот цветок из букета рыцарской романтики: тут вылилась вся душа нашего героя лучше, чем во всех его деяниях и сказаниях летописцев и историков:

Больно, горько душе несчастного узника говорить о своей темнице: не в своем разуме он! Но он ищет у Музы утешения: ведь только её голос может смирять беду. Куда девались все эти союзники, бароны, друзья, которых я всегда встречал с улыбкой? Никто не хочет вызволить своего короля, истратить грош из своих пошлых сокровищ.

И никто не краснеет, оттого что вот уже почти два тоскливых года тянется моя беспомощная неволя! А я знаю, пэры мои английские, нормандские, гасконские, что ни один из вас не остался бы там замуравленным. Будь я свободен, нашелся б выкуп за последнего из подданных моих широких владений! Я не упрекаю вас моими цепями, а всё же я ношу, ношу их на чужбине.

Как себялюбивы люди! «У мертвеца и узника неф друзей и родни»: это — святая правда, пока я, измученный неволей и горем, не в силах разбить мои оковы за недостатком денег. Жестоко страдаю сам, но, увы! ещё больше мучусь тем, что не веет на меня состраданием моих подданных! Спасет ли что их имена от позора, если смерть закроет мне глаза в плену?

Мало я изумлен, но глубоко огорчен, видя, что, вопреки всем своим клятвам, вождь Галлии опустошает мои земли и никто не дерзает заступиться за меня. Но пусть высокие башни помрачают ясный день! Сквозь задумчивый мрак темницы словно слышится нежный шепот милой надежды: «Нет, вечное рабство — не твой удел!»

О вы, дорогие товарищи счастливых дней, Шэль и Пансавен, объявите во всеуслышание, по всей земле, в бессмертных песнях, какую несправедливую войну подняли против меня враги мои! Скажите всем, что среди моих преступлений никогда не было ни вероломства, ни коварства, ни обмана! Возвестите, что до отдаленнейших времен позором будут гореть обиды, какие выношу я здесь в неволе!

Пусть знают все люди в Анжу и Турени и всякий новичок рыцарь, всякий мощный молодец, что уже ни долг, ни любовь не в силах спасти вашего короля, вашего друга из оков! Далекий от утешения, лежит здесь злополучный узник могучего врага, который презирает всё ваше усердие, весь ваш пыл, который удостоит вас лишь сожаления.[144]

«Песня смиряла беду» царственного узника, который говорил: «На меня навалили столько оков, что вряд ли вынесла бы лошадь или осел». А когда она замолкала, слышался хохот и звуки оружия: узник боролся с тюремщиками, радуясь, что он сильнее всех, потом спаивал их.

Но вдруг мир узнал об узнике: роль Блонделя, кажется, сыграло перехваченное письмо императора к Филиппу II. Всюду вспыхнул пожар. В Англии, где братец Джон сначала скрывал плен короля, потом распустил слух об его смерти и тиранически заставлял народ присягать себе, возобладали его враги с Лоншаном во главе — честолюбивым, но умным выскочкой, который возвысился до звания канцлера королевства и папского легата. Их подстрекала Элеонора, жаждавшая видеть своего сына-любимца. Враг Джона, папа, уведомил епископов Англии — и два аббата бросились в Германию на поиски короля. Они встретили узника на дороге из Трифельса в Шпейер, куда император вызвал его на имперский суд.

Чудовищный суд, на который Генрих не имел никакого права, был торжеством Ричарда. Император дошел до безумства: требовал не только безбожного выкупа, но ещё ленной присяги и войны с собственными его союзниками — гвельфами и сицилийскими норманнами, Ричард предложил только 100 тысяч марок: он отказался от унижений, «хотя бы это стоило ему жизни». Он «будто сидел на своем троне», говорит очевидец, и потрясал рукой вместо меча, потом вдруг, в благодушном порыве монарха, бросился к ногам императора, умоляя его «за Англию». Даже Генрих поднял и обнял его, взволнованный; и слезы выступили на глаза Леопольда. Сейм объявил Ричарда невинным, особенно относительно смерти Монферрата[145].

Вся Европа волновалась. Общественное мнение поднялось горой за царственного гения в цепях, столь блистательно защитившегося на бесправном суде. Трубадуры изо всех сил прославляли своего злополучного великого собрата. Пошла игра дипломатии против зазнававшегося нового Цезаря. Половина могучих князей Германии взялась за старую крамолу; оживились гвельфы. Наконец, папа грозил Грозному отлучением от церкви. А в Англии народ нес последние гроши на освобождение своего короля, помня его щедрость и негодуя на пошлого тирана Джона, графа Мортэна. С богачей брали четверть доходов, с духовенства — десятину; продавали церковную утварь; к Ричарду приходили даже простые люда со своими подарками.

Генрих сдался. Он стал держать узника как гостя в Вормсе. Элеонора уже прибыла в Кёльн за сыном. Но ещё протянулось с полгода в торгах, как видно из переменных договоров. Филипп II и Джон предложили императору по тысяче марок за каждый месяц проволочки: «так они любили Ричарда», замечает очевидец. Генрих заломил сначала 150 тысяч марок — сумма «почти неисчислимая по тому времени», говорит очевидец. Наконец, в январе 1194 года, договорились так: Ричард уплачивает 50 тысяч марок и получает свою же Англию из рук императора как лен, зато Генрих награждает его королевством Арелатом, которого не существовало на деле.

4 февраля 1194 года Ричард получил свободу. «Берегитесь, дьявол спущен с цепи!» — извещал Филипп Джона, с которым он только что заключил союз против Ричарда. А дьявол, встреченный в Кёльне матерью, бросился в собор, в самую середку хора, где давай разливаться запевалой и махать руками вместо палочки дирижера. Он тотчас написал в Палестину, что пойдет кончать святое дело.

Судьба словно хотела показать, что его палачи заслужили кару. Леопольд погиб в том же году бесславной и мучительной смертью. Зимой на турнире конь его поскользнулся на льду и отшиб ему ногу. Долго никто не решался отнять воспаленный член. Наконец герцог взял топор и сам держал его на ноге, а слуге велел бить по топору. При третьем ударе нога отвалилась, а вместе с ней улетела и душа многогрешного австрийца, которому было всего тридцать семь лет. Не прошло и трех лет, как умер его ещё более молодой император, в разгаре своих мечтаний миродержца. Но он оставил потомкам гордое сознание. В наши дни немецкие историки торжественно указывают на то, что на протяжении одиннадцати веков в германском плену побывали не только такие мошки, как Дезидерий, Беренгар II и Вольдемар II, короли лангобардский, итальянский и датский, но сам Ричард Львиное Сердце, Франциск I и Наполеон III!

 

[141]История плена Ричарда всё ещё немного темна. Немцы старались замести следы в таком некрасивом деле. Биограф Ричарда Джемс ничего не нашел, сколько ни рылся в архивах Австрии.

[142]Герц — город недалеко от Триеста. В описываемое время Герц с окрестными землями составлял независимое графство, находившееся лишь в вассальных отношениях к немецкому императору.

[143]В данном случае особенно любопытно переплетались родственные нити властителей Европы, вообще игравшие большую роль в истории средневековья. Исаак Комнин Кипрский был ненавистный Исааку Византийскому похититель престола, которого так и называли узурпатором наряду с Танкредом Сицилийским; и киприоты приняли Ричарда как «освободителя». Злая месть не разбирает средств. Исаак Кипрский всё-таки доводился племянником императору Мануилу Византийскому, а мать Леопольда Австрийского, гречанка Феодора, была племянница этого самого Мануила, «Это — достаточная причина для пленения Ричарда», — замечает летописец. Но этого мало. Мать Конрада Монферрата была родной сестрой Генриха VI и сводная — Леопольда. В родстве с Леопольдом состояла и Агнесса Швабская, а у этой особы, кроме самого Генриха, была куча родни по всей Германии и даже в Италии и Сицилии. Наконец, другая Агнесса, сестра Филиппа Августа, была замужем за одним из Комниных.

[144]В сирвенте всего с полсотни стихов. Она распевалась и на провансальском языке трубадуров и на северофранцузском наречии труверов.

[145]В этом отношении Ричард совершенно обелился благодаря фактам. Тут не требовались письма Старца Гор, якобы посланные Леопольду и «всему христианству»: они действительно ходили по рукам, но оказались подложными.

Оглавление