Глава восемнадцатая

1

Бориска проснулся от того, что жирная туша соседа по нарам — Абрама Емельянова, храпела недорезанным кабаном. И окорока свои Емеля-кабан раскинул так вольготно, что Бориска совершенно не ощущал левую ногу, придавленную спящим соседом.

Мокрый от липкого пота, еще острее почувствовав с пробуждением засилье вшей и клопов, тяжелые запахи камерного быта, Бориска поднял очумелый взгляд, тут же встретившийся с глазами хитро прищурившегося, скалящего зубы Коськи Баталова.

— Ты чо, паря, припадошный, ли чо ли? — ехидно спросил Коська.

— А, чево? — не понял Багров.

— Чево-чево, орал ты, паря, тока што, как оглашенный!

— Да сон, вона, прямо жуть какой, приснился… И пригрезится же, будь она неладна!

— Небось с бабой недочеломкался! — захохотал Коська. — И чо, омманула, ага?

— Но ты, жеребец! Тебе все бабу да бабу подавай! Говорю — жуть снилась…

— Ты, паренек, сновиденье свое мне поведай, — подал из угла от дверей свой дребезжащий голосок дед Евлампий, водворенный в камеру третьего дня. Блаженный какой-то дедок. При знакомстве так и ушел от ответа — за что арестантом стал. Мол, все под Богом ходим, все грешны.

— Расскажи мне, паренек, свое сновиденье. У меня сызмальства дар сны толковать. Авось и твой столкую, а, паренек? Иди, малый, сюды, погутарим.

Увиденное во сне так напугало Бориску, что он даже почувствовал облегчение, когда старичку Евлампию пересказал привидевшиеся страхи.

А снилось Бориске, что летит он на ладном кауром жеребчике, и сам такой же ладный — красный боец Борис Багров. Летит вдогонку белянкой тачанке! Захлебывается в истошном лае пулемет, но не боится Бориска свинцового прута. Не отлита еще та белая нуля! И вот уже настигает врагов, отточенную шашку потянул из ножен…

Вдруг всадник поперек дороги на белом коне! Ладный, плечистый, веселый, в кубанке набекрень, а из-под нее русый чуб вьется. Насмешливо зыркнул всадник на Бориску, засмеялся зло:

— Не туда, паря, скачешь! Надо в обгон, наперерез! За мной!

И полетели кони, как на крыльях! Легко и свободно перемахивают кусты и кочки, овражки, ручьи… Вдруг — болото открылось!

Осадил Бориска коня, а всадник рядом поводья натянул:

— Никак кишка тонка! Вперед!

И махнул Бориска вперед, только краем глаза увидел, что советчик следом не спешит. «Чего это он?» — только и успел подумать Бориска, как ухнул вместе со своим каурым жеребчиком в трясину!

Захрапел конь, все глубже и глубже его в трясину тянет, а вместе с ним и Бориску! Заржал верный жеребчик, жалобно и протяжно, забился в цепкой тине! Бориска прочь было рванулся, да ноги в стременах запутались! Черная жижа уже конскую спину заливает — нет спасения в этой зловещей топи! Отчаянно завертел головой жеребчик, тряхнул последний раз гривою…

А Бориска из последних сил к берегу обернулся. И увидел всадника на белом коне. Застыл он неподвижно, лицо кривится, то ли в усмешке, то ли в оскале злобном. А Бориска уже на лице липкие лапы болотные чует, вздохнуть нет сил…

— Да-а, паренек… — покачал головою дряхлый Евлампий. — Сновиденье твое вещее… Это, мил человек, прямой тебе указ Господен: заведет тебя новая власть в такую топь-трясину, что и не выскребышься! Вот ноне ты хде? Как раз в болотине и есть — законопачен в острог, и конца-краю твоему томлению не видать! М-да-с…

— А он, дурень, за нее, эту власть, бился изо всей мочи! — хохотнул, теребя спутанную бороденку, бельмастый Коська Баталов. — Бился ты, паря, с беляками за комиссарские животы, а в твой шрапнели натолкали да еще и в энти палаты спровадили! — Коська со злобной тоской обвел глазами камеру. — Погодь, погодь, ищо на тебя все и навесят — чево ты сам наделал и чево другие!

— Ты мое фронтовое не трожь! — вскочил Бориска. — И комиссаров в вашей буржуйской Чите не видать! Зажирели недобитки, все себе возвернули из прежней жизни!

— Разорались, едрена матрена! Сами, оглоеды, не спят и другим не дают, растуды твою в качель! — заругался проснувшийся от криков сосед Багрова по нарам. — Послухаешь, так сплошны политические в камеру набилися! «Буржуи!..», «комиссары!..» Один хрен! Все они в Дэвээрии одной ватагой! Гамузом на народ навалилися — и сосут, сосут! Ишь — на антомобилях раскатывают да заседанья заседают! Буфер устроили…

— А Россию-матушку по частям растыркивают, — с благостным сокрушением вымолвил Евлампий, то ли утверждая, то ли жалея. — Хунхузов напустили полным-полно, теперя оне торговлю развели почище нас, да вкругорядь поселения-то огороды устраивают…

— Но ниче!.. Мы еще покажем этим узкоглазым! — крикнул с дальних нар заросший неопрятной бородой Гришка Михайлов, попавший в тюрьму еще летом, за грабежи крестьян на трактах. Сидел в камере со своим подельником — хмурым и дерганым крымским татарином Абдулкой Хобсовым, который из-за черно-сивой щетины, несмотря на частое бритье, казался намного старше своих тридцати шести лет.

— Резат, билять, сабак! — горячо поддержал кореша жуткий Абдул.

На этом обсуждение текущего момента прервалось появлением надзирателей с утренней перекличкой и раздачей завтрака.

А после в приоткрытую дверь камеры ступил толстомордый надзиратель и стал выкрикивать по тетрадке:

— Багров Борис Константинович! Михайлов Григорий Иванович! Хобсов Абдул Сариб-Гирей, тьфу ты черт, язык сломаешь, пока выговоришь! Все здесь? Так! С вещами на выход!

Поочередно, все трое, как и еще десятка полтора арестантов из других камер, предстали перед комиссией по разгрузкс тюрьмы.

Потом, часа два спустя, худой, с ярким чахоточным румянцем на щеках человек в темно-синей гимнастерке выписал в канцелярии Багрову справку.

— Чего же ты молчал, парень?! Чай, не немой, мог бы и к начальнику тюрьмы попроситься для беседы! В общем, разобрались по твоему вопросу. Вышел на тебя наговор, но ты, Багров, в этом сам виноват — нужного выбора в дружках-приятелях нет! Хотя, прямо тебе скажу, если бы не разгрузка тюрьмы, еще неизвестно, сколько бы ты тут парился. Э-эх, парень, парень! Руки есть, ноги есть, голова дадена — чего же на кривую дорожку тянет? Неужто другого заделья отыскать не можешь! Ладно, ступай… И вот что, Багров, сразу отправляйся для постановки на учет в уголовном розыске, а мы туда про тебя сообщим…

— Давай-давай, пошевеливайся! — подгонял Бориску через решетки-двери невысокий надзиратель, топорща прокуренные, загибающиеся кверху усики. — Ишь, уже и на свободу не торопимся! Ну, молодежь!

Лязгнул последний замок, яркий солнечный свет на мгновение ослепил.

Бориска зажмурился, вдыхая полной грудью морозный воздух, зябко поежился в драной шинелишке.

— Чеши, субчик-голубчик! Понял, почем фунт лиха? — весело прокричал надзиратель-коротышка.

— Не скаль зубы, вышибу! — зло выпалил Багров.

— Э, паря, да ты и не прочувствовал! — покачал головой надзиратель, обернулся к высунувшемуся из дверей напарнику. — Энтот прохвост, помяни мое слово, Миколай, опять к нам загремит.

— Но, как пить дать, ишь какой раздраконенный, — степенно согласился напарник.

Но Бориска уже не слышал. Натянув мятый картуз на брови, он зашагал прочь по Ингодинской, не оглядываясь. И сам не знал, куда держит путь, но потом вспомнил о требовании встать на учет.

Приплелся в розыск, ожидая долгих распросов-допросов, но там дежурный записал его фамилию в какую-то книгу, на вопрос Бориски насчет помощи в устройстве на работу только пожал плечами, посоветовав топать на биржу.

Бориска пошел по названному ему адресу, но и на бирже труда его тоже лишь записали в список, сразу предупредив, чтобы скорого устройства он не ждал.

2

Задыхаясь бессильной злобою, вышел Багров снова на улицу.

В животе отчаянно урчало.

Ноги сами понесли к Старому базару, хотя в карманах было пусто.

Надеясь на случай, Бориска плелся по улице вниз, постукивая по мерзлому песку разбитыми ботинками, в которых нога задубели уже окончательно.

У добротного домищи за тесовым забором увидел богато одетого мужика, покуривающего самокрутку душистого табаку, не самосада какого там огородного — по пахучему дыму унюхал Бориска.

— Слышь, дядя, угости табачком, только из тюрьмы выпустили, век такого табачку не нюхал! — жалостно попросил Бориска, сглатывая тягучую слюну.

— Иди-иди, варнак! — презрительно процедил мужик, смачно затягиваясь и выпуская густую струю дыма Бориске в лицо. — Понюхал? Пшел вон!

— Чтоб ты сдох, жадюга! — сплюнул мужику под ноги Багров.

— Чево ты сказал, мерзавец? — взревел мужик. — Снова на нары захотел?! Так я тебе, гад, это враз устрою! Брысь отседова, харя немытая! Щас работников кликну, так узнаешь! Вошь тифозная!

В раззявленном злобой рту «дяди» Бориска увидел два золотых зуба; мордастое, сытое лицо наливалось багровостью. У мясистого носа заалела большая бородавка, от чего жадный и злобный мужик стал окончательно ненавистен Багрову.

— Не шипи, буржуй недорезанный! — отступив на шаг, крикнул, скалясь, Бориска. — Я еще до тебя доберусь, бородавка!

Бориска нагнулся, зацепил лиловой пятерней камешек и швырнул в обидчика. Тот испуганно кинулся в калитку, крича: «Ванька! Федьча! Сюда!»

Бориска тут же, с настороженной спиной, быстро подался за угол и припустил переулком.

Вскоре оказался на базаре, где холод ощущался как-то мягче.

Может, потому, что прямо у входа стояла толстая баба, обвязанная полушалком и оглушительно зазывала желающих отведать пирогов с требухою, которые таились у нее в обитом жестью ларе.

За прилавками под навесами переминались с нога на ногу мужики и бабы: торговали салом и увесистыми кусками копченой дичины, огромными и тяжелыми кругами замороженного молока — белыми жерновами с желтой масляной шишечкой. Из бочки мужик накладывал в жестяную банку высокому мужчине в круглых очках темно-коричневый мед. Рядом, у рослого детины, ворохами серебрились мороженые окуньки и караси. Чуть поодаль горластые торговки трясли самым разнообразным шмутьем.

Откуда-то на Бориску нанесло густым ароматом гречневой каши. Понуро опустив голову, Бориска остановился посреди этого праздника желудков, разыгравшийся аппетит по-волчьи рвал брюхо изнутри. Глаза невольно побежали по прилавкам, отыскивая беззаботную, заболтавшуюся торговку или покупательницу-ротозейку с кошелкой.

И тут вдруг взгляд уцепился за высокого статного военного, что пересмеивался с привлекательной молодкой, торгующей кедровыми орешками.

Широкие плечи, затянутые добротной шинелью, полы которой лежали на мягких и теплых белых бурках, заломленная к затылку папаха мелкого каракуля, рука, ладонью-лопатой подцепившая орешки из мешка. Что-то очень знакомое показалось в облике военного Бориске!

Багров протиснулся поближе, вгляделся. Словно почувствовав его взгляд, по-военному одетый мужчина резко обернулся, по-рысьи суживая глаза, цепко глянул, не шевеля головой, — только глазами, справа налево и обратно, уперся зрачками в Бориску.

А тот, просиявши, полез молодому здоровяку навстречу:

— Костя! Это я, Бориска! Да Багров! Отряд батьки Аносова! Костя!

Напрягшийся молодец выдохнул воздух, легкая улыбка коснулась губ, только глаза все так же цепко шарили по Бориске и вокруг.

— Здорово, коль не шутишь! Сразу и не признать… Откеда такой замурзанный? Бродяжишь?

— Да нет, Костя, из тюрьмы я…

— Эва! — заинтересованно протянул Костя, взял Бориску за рукав. — То-то, смотрю, рыскаешь… Жрать небось хочешь, а?

— С утра, окромя морковного тюремного чайку…

— Но, паря, это не паек! — хохотнул Костя и покровительственно бросил: — Пойдем, друг партизанский.

Они пересекли базар и вошли в тесную лавку, где Костя купил белый батон и здоровенный крюк копченой колбасы.

Протянул Бориске, тот с жадностью схватил, вгрызся в хлеб, а потом отхватил крепкими желтыми зубами шмат колбасы вместе со шкуркой, давясь, стал жевать, шумно втягивая воздух раздутыми ноздрями.

Из лавки вышли.

Мигом улетели в голодное брюхо хлеб и колбаса.

Рыгнув, Бориска посмотрел на Костю с благодарностью.

Потом они пошли от базара по Коротковской в сторону первой Читы.

— А я, Костя, помню, каким ты был ловким и отчаянным! И конь у тебя шельмец был, лихо через ограду перемахивал! Огневое времечко было, правда же, Костя?

Тот вдруг остановился. Негромко, но внушительно проговорил, строго взглянув на Багрова:

— Времечко, пацан, и сейчас не менее… Ты, это, Костей меня ес зови. Для тебя я — Никифор. А на улице — товарищ Поставский Аркадий Васильевич. Запомнил? Аркадий Васильевич! Понял?

— Ты чо? — опешил Бориска.

— А то, что не кончились еще дела боевые. Надо так, — многозначительно сказал Костя-Никифор. — Али не видишь, что деется в Довольно Веселой Республике? Не всех буржуев добили…

— Тут ты, Костя, в точку! И я говорю — жируют сволочи! У одного сегодня табачку спросил, так он, гад…

— Соображаешь, — не дослушав, кивнул Костя. — Эта сволочь добром свои богатства не отдаст. Но ничево, — он тихонько засмеялся, от чего и у Бориски на душе отлегло, — повоюем… Так, пацан?

Багров расплылся в улыбке.

— А я тебя сразу признал, Кос… Никифор то есть! А фамилию ты тоже напрочь спрятал или Ленковым Никифором обзыва…

— Фамилию вовсе забудь! — резко оборвал Костя-Никифор. — Откуси язык, ботало коровье!

— Уже откусил! Могила! — перекрестился Бориска.

— Вот и браво тады… Ладно… Пойдем со мной, устрою тебя на постой. А там поглядим…

— Чаю бы выпить, согреться… Озяб я напрочь!

Ленков удивленно посмотрел на Багрова, покачал головой и оглушительно захохотал, приседая и хлопая себя по обтянутым шинельным сукном бедрам.

— Но ты, паря!.. Но даешь!.. Силен, насчет картошки дров поджарить!

Бориске на мгновение стало неловко. Но он тут же принял независимый вид и насупился.

— Ладно, не суропься! — весело бросил Ленков, продолжая похохатывать. — Пошли, кишка острожная! Ну чо ты букой зыришь?! Понимаю, понимаю, что на цугундере кишки подвело… Пошли! Дерябнем чаю с калачами в одном милом местечке.

Он ткнул Бориску кулаком в бок, и они пошли прочь от лавки. Ладный военный и одетый в лохмотья низкорослый паренек, старающийся шагать со своим спутником в ногу. Обносившийся пацан тараторил без умолку, а молодой военный молча кивал головой, зорко стреляя глазами по сторонам.

На углу Костя свернул с Коротковской на Благовещенскую, поднимающуюся вверх, к новому базару. Чуток не дойдя до базара, завернули на Сунгарийскую к крепким дверям под аляпистой вывеской «Харчевня».

Костя-Никифор хлопнул Бориску по плечу, толкнул в двери, за которыми щербатые ступени уводили вниз.

3

В этой харчевне, которую обитатели нового базара чаще упрощенно называли харчовкой, а темный люд — «лисьей норой», хозяйствовал грузный здоровенный мужик по прозвищу Филька-Медведь. Когда, впоследствии, Бориска увидит Филиппа Цупко, то поразится схожести двух Филек — Кабана и Медведя, Цупко и Притупова.

Сейчас Филипп Притупов косолапо, пригнувши вечно лохматую, с густой проседью голову, шествовал по просторному полутемному залу к столу в углу, где посетители готовили расчет.

Обедали у Фили-Медведя в основном крестьяне, приезжающие на базар из окрестных деревень, мелкие торговцы, реже — посетители торговых рядов. Вся публика — тихая, незлобивая, из тех, кого устраивали невысокие цены за простую еду; щи, кашу, густо заваренный чай с молоком, большие китайские пельмени, сваренные на пару, ядреную хрустящую кислую капусту и такие же крепкие и пузатые, бочковые огурцы, сочащиеся рассолом, — главную приманку для базарной пьяни.

Здесь, за штофом китайской хани, били по рукам торговцы, заключая сделки на мелкий оптовый торг, селяне обмозговывали вложение вырученных от торговли деньжат в нужные городские товары.

Харчевня не пустовала, поэтому ее избрали для своих встреч и различные сомнительные типы, промышлявшие в базарной круговерти мошенничеством, кражами, наводками на грабежи, сбытом ворованного. При удаче шпанистые субчики договаривались здесь с мерзкими толстыми бабищами насчет гулящих девочек, сторговывали адресок морфинилки или курильни опия, а чаще — шинкарки, торгующей дешевой ханкой или маньчжурским спиртом.

«Никифор» и Бориска прошли через зал, наполненный жующей и гомонящей публикой, шагнули под тяжелый полог.

Филя-Медведь поспешил следом.

В маленькой комнатке Костя развалился, не раздеваясь, на диване, кивнул Бориске на стул.

Тот сел, тут же принявшись расшнуровывать буквально примерзшие к ногам ботинки, освобождая оледеневшие ступни от холодных и грязных портянок, — терпеть уже не мог.

— Ну ты даешь! — засмеялся Костя-Никифор. — В харчовку пришли, не в баню!

— Мочи нет, отморозил, должно быть…

— Оно и понятно, — пнул Костя Борискин ботинок, поднял глаза на Филю-Медведя. — Надо парню обувку заменить, нет у тебя чего?

— Валенки тока…

— В самый раз! — отозвался кривящийся от боли Бориска — ноги в тепле начали отходить.

— Погодьте, — буркнул Филипп и скрылся за пологом. Вскоре вернулся, притащив пару серых валенок, с подшитыми дратвой толстыми войлочными подошвами. Кинул их Бориске. Тот сунул ноги в валенки, оказавшиеся впору, ежели намотать еще портянку.

Благодарный Бориска счастливо переводил глаза с Ленкова на хозяина харчевни.

— Браво-то чо!.. Носить — не сносить! Большое спасибочки!

— Владей! — засмеялся Костя, перемигиваясь с Филиппом. — Свой, партизанский дружок. Посидел в тюрьме малость. Вот из теплой осени в зиму и окунулся! Ничо, подкормить да обогреть — и очухается!

Вскоре на столе появилась глубокая миска с горячими наваристыми щами и духмяная краюха хлеба, которые принес в комнатку двенадцатилетний сирота Ваня Куйдин, курчавый, рослый, мослатый. С год назад приглядел его, голодно шныряющего между базарными рядами, Филипп Притупов, пригрел, взял в половые, за что Ванька стал у Фили-Медведя тенью.

Во второй заход мальчишка принес кровяной колбасы, толсто порезанной на фаянсовой тарелке, соленых груздей и сдобные калачи, обсыпанные маком.

Бориска про недавно проглоченные колбасу и булку враз забыл, снова глотая слюну.

Ленков насмешливо глянул на Бориску, махнул Ваньке-половому:

— Давай-ка, Ванятка, моей…

Курчавый мальчонка понимающе кивнул, выбежал, быстро вернулся и выставил на стол бутылку водки с засургученной головкой.

— Ну, друже Бориска, пропустим за встречу нечаянную. Присоединяйся, Филипп.

Маленького граненого стаканчика хватило, чтобы спиртное крепко ударило Бориске в голову. Вмиг захмелев, он неловко тыкал ложкой в миску с грибами.

— Ты добрый, Костя! Добрый…

— Не ори! Я же тебе сказал — Никифор!

— Прости, Костя, прости…

— Цыц, твою мать! Лучше поменьше жри, а то устроишь себе в кишках заворот с голодухи. Куда разогнался, кобелем на сучку? Посидим еще…

— От она, настоящая боевая дружба! Ты понял, дядя? — Бориска невидяще уставился на Филю-харчевника. — Да я… За Костю… Тьфу, ты черт! За Никифора… Костя, ты не сумлевайся, за твою доброту я… Дядя Никифор! Я расплачусь… За доброе отношение завсегда… Добрый ты, Костя, добрый…

— Иди, ляг на диван, вздремни. Ишь, развезло! — Притупов резко подхватил Бориску сзади под мышки, сволок к дивану. — Говорливый после рюмки!

— Ты, дядя, напрасно! — неожиданно трезво крикнул с дивана Бориска. — Если надо я — могила!

И рухнул на диван, полностью отключившись.

— Слабый на выпивку твой партизанский дружок, — проговорил, глядя на безжизненного Багрова, Притупов. — И говорливый… А пожрать — молодец, та еще кишка…

— Зато он мне преданней собаки будет, — ответил Ленков. — Ты, Филя, его лохмотья, — показал на валявшуюся в углу замызганную шинелешку, — выбрось. Ванятку к Ибрагиму пошли, пусть мою бекешку припрет. Дадим этому, все равно ее от мазуты не отмыть…

Пока притуповский половой бегал за бекешкой, вдвоем прикончили начатую и еще одну бутылку водки. Медленно за окном наползали сумерки. Ленков растолкал Бориску.

— Вставай, пора двигаться на постой.

Выпили чаю с калачами, а когда Бориска начал суетливо искать в комнатенке свою шинель, Костя кивнул на висевшую у дверного полога на гвозде «обнову».

— Надевай, Бориска, твоя будет! Ноне мороз давит…

— Эта? Мне? — Багров кинулся к бекеше, напялил ее на плечи, огладил на груди. — Брава кака… Теплынь! Костя! Да я за тебя!..

— Поглядим, — усмехнулся довольный произведенным эффектом Ленков. — В деле! А пока тебе — выговор! Забыл опять про Никифора!

— Эт-ты, черт, виноват! — сконфузился Бориска. — А чо за дело? — тут же поинтересовался, любуясь обновкой и совершенно не обращая внимания на мазутный след чуть ли не во всю правую полу. — Я, Кос… Никифор, завсегда готов!

— Дело-то?.. А дело, Бориска, не простое… Я, да будет тебе известно, войну с буржуями продолжаю…

— Да ты чо?! — восхищенно вскинулся Бориска.

— Вот и чо! Революционная война! Трясу толстозадых, аж дым идет!

— Возьми и меня на такое дело, зазря ли чо ли я жизни не жалел в пролетарской борьбе! Мне и Ляксей Андреич в кутузке говорил, дескать, парень, и сейчас революция идет, против буржуйских морд! Вот на кого я, Костя, дюже зол…

— Стой-ка! А что за Ляксей Андреич тебя просвещал? — оживился Ленков.

— Да это один мудрый такой старикашка! Мы с ним тока день и говорили. Но… Кады меня в тюрьму закинули, так он подсказал кое-что… Давно было! Почитай, уже три с половиной месяца прошло! Меня посадили, а его выпустили… О, дедок с головой!.. И подкармливал, как родного, опосля…

Бориска прослезился.

— Знаю я твоего дедка! — заржал Ленков. — Ну ты, ядрена вошь, Андреич-то! Что твой пострел — везде поспел! — Костя весело глянул на ничего не понимающего Багрова. — Держись, Бориска за меня! Не пропадешь! Мы такую революцию устроим! Не чешись в строю, Маруся! Значит так, боец Багров, беру я тебя к себе, в адъютанты! Наши в городе!

— Не сумлевайся, командир, — посерьезнел, вскочив, Багров. — За все отработаю сполна, за хлеб-соль, за одежу…

— За харчи мне расчета не надобно. Как старого друга угощаю. И по обмундированию тебе решим! Все, двигаем на постой. Пошли!..

На улице уже стояла темнота. Мороз крепчал, белесой дымкой пропитывая воздух.

«Повезло-то как! И сыт, и одежа справная! Такое оно, боевое партизанское братство!» — восторженно думал счастливый Бориска, стараясь не отставать от быстро и размашисто шагавшего Кости.

Они миновали мост, свернули в темный проулок, потом двинули по улице в гору, сопровождаемые беззлобным собачьим переругиванием. Наконец, отмахав довольно приличное расстояние, подошли к добротным воротам, где Костя, протянувшись через ограду, звякнул железной щеколдой на калитке.

В тепло натопленной избе, с порога поразившей Бориску чистотой и богатым убранством, их встретил немолодой мужик сумрачного вида и красивая бабенка, много его младше, брызнувшая на вошедших ярко-синими глазами.

— Намерзлись, Константин Степанович? Ой, да вы не одни!

На Бориску, когда он скинул на вешалку бекешу и предстал перед хозяйкой в грязной и ветхой гимнастерке, посмотрела с плохо скрываемой брезгливостью.

— Дайте-ка нам, хозяюшка, умыться с дороги! — тоже «завыкал» Ленков, проталкивая Бориску вперед. — Пришлось вот моему молодому товарищу добираться издалече, да на перекладных, в том числе и на паровозе. Измазюкался малость!

Ленков врал так уверенно, что Бориска даже ему позавидовал: «Канспиратар Костя!»

Молодая хозяйка поставила на табуретку за занавеской таз, начерпав в него из бачка, гревшегося на печи, горячей воды, церемонно подала полотенце и облатку мыла. Раздевшись до пояса, стыдясь своих шрамов, Бориска быстро вымыл голову и шею, обтер грудь. Появившийся за занавеской Костя подал ему чистую исподнюю рубаху.

Хозяева уже отчаевничали, поэтому за столом Бориска чувствовал себя не столь скованно. После чая они ушли с Костей в его комнату, где на полу было постелено и для Бориски. Сытый и уставший за такой длинный для него первый день свободы, Бориска быстро уснул.

4

На следующий день Бориска встал поздно. В комнате один. Одевшись, вышел на кухню, где хлопотала пригожая молодуха, приветливо ему кивнувшая. Бориска шмыгнул на улицу, по нужде. Вернувшись, поплескался у рукомойника.

— Садитесь, чаю попейте, — церемонно пригласила хозяйка. — Константин Степанович обещался вскорости быть с ночного дежурства… Сказывал, что пока вы поквартируете у нас…

За столом она расспрашивала Бориску о его житье-бытие. Он, сам не зная почему, заосторожничал, скупо рассказывая про былое партизанство. Истории, которая его привела в тюрьму, понятное дело, не касался. Больше нахваливал Костю, расписывая его партизанское геройство.

А вскоре и тот появился, с чернявым и вертким парнем, которого называл Мишкой. Они принесли Бориске полный комплект военного обмундирования — новую диагоналевую гимнастерку, галифе, кожаный ремень. От такого наряда Бориска был на седьмом небе.

Чай пить не стали. Забрав Бориску, вышли за ворота, уселись в легкую и быструю «американку», запряженную пегим коньком, покатили к Московскому тракту.

— Костя, куда мы? — поинтересовался Бориска, кутаясь в уютную бекешу.

— Узна-ашь, — протянул нараспев Ленков, переодетый взамен шинели в полушубок с мохнатым овчинным воротником.

Когда отъехали довольно порядочно от крайних домов, молчаливый Мишка, управлявший «американкой», свернул на полого спускающийся берег Кенона. У гладкого ледяного поля озера остановились. То там, то здесь, на льду чернели небольшие шалашики — рыбаки дергали из лунок карася и окуней со щучками. Мишка убежал к одному из шалашиков, потом перебежал к другому.

Костя повернулся к Бориске.

— Значит, готов к борьбе с буржуями?

— С тобой, Костя, завсегда! — Бориска преданно глянул Косте в глаза. После утрешних подарков он вообще для него поднялся на небывалую высоту.

— Но учти, паря, буржуев я бью из-за угла. Нонешняя власть для них защита, так што с милицией не дружу, усек?

— Вона как… — Бориска был несколько разочарован. Ему думалось, что все-таки Костя служит, а оказалось…

— А ты чево хотел? В госполитохрану записаться? После тюрьмы отовсюду поганой метлой шуганут!

— Так разобрались же, был на меня оговор…

— Ну а как, дружок, тебя на бирже встретили?! Сам же вчера рассказывал.

— Да уж, накося…

— А я тебя позвал в свой боевой отряд партизанской армии анархистов! В адъютанты!

Бориска молчал. Подошедший с охапкой щучек Мишка недобро поглядел на него, вскинул глаза на Костю, но тот успокаивающе качнул головой.

Они снова уселись в свою легкую повозку и вскоре вернулись на тракт. Поехали от Читы еще дальше на запад, в сторону деревни Кадалы.

Там свернули на первую улочку, и вскоре Мишка затарабанил в невысокие ворота, за которыми кривился на один бок большой, но запущенный дом.

В доме только и обнаружились, что старая бабка и простоволосая девчонка годков десяти, которой Мишка отдал рыбу.

Девчонка стащила с плиты законченный полуведерный чайник, расставила на колченогом столе щербатые чашки. Мишка сходил во двор, принес из повозки два свертка. Один сунул скрюченной бабке, которая как сидела на лежанке за печкой, так из-за грязной от сажи занавески и не вышла. Чего-то буркнула Мишке — вот и все.

Другой сверток Мишка развернул на столе. Тут оказалось сало, жестяная банка с заваркой, коврига черного хлеба, а в отдельной бумажке слипшиеся леденцы-монпансье. Девчонка получила сладости и забилась в угол.

А Мишка выволок из-за пазухи паянную из жести плоскую флягу, отвинтил пробку и набулькал всем в чашки разведенного спирта. Выпили, заели салом с хлебом, пока чай напревал, еще налили и выпили. Бориске снова стало весело.

Отобедав таким способом, снова погрузились на «американку» и двинули назад, к тракту, который в подступавших морозных сумерках был пуст в обозрении на обе стороны. Таращившему глаза Бориске Мишка все объяснил коротко: «Мамка с сеструхой».

Со стороны кирпичных сараев — нависшего на крутом берегу Ингоды заводика по производству кирпичей и других изделий из глины, показалась одинокая подвода.

— Костя, тряхнем? — встрепенулся Мишка. И, завернув, понесся, подстегивая лошадь, навстречу. Не доезжая до подводы нескольких сажен, осадил конька так, что вся «американка» сотряслась со скрипом, ловко спрыгнул.

— Эй, дядя, куда путь держишь?

— Куды надо, туды и еду! — неприветливо ответил озябший мужик на телеге, на которой что-то бугрилось под парусиновым пологом.

— Что за груз? — повелительно окрикнул возчика, привстав с сиденья, Ленков.

— Отвяжитесь, а то у меня палка крепка! — крикнул мужик.

— Ты кого, паскуда, пугашь?! — рявкнул Мишка, выхватывая «наган». — Слазь! Щас мы к тебе революционный суд применим!

— Осподи помилуй! Да у меня окромя горшков никакой поживы! — возница сразу понял, что за «революционеры» его остановили.

— А нам с тебя пожива и не требуется! — весело крикнул Ленков, спрыгнул с «американки», быстро подошел к телеге. — Ну-ка, покажь!

Мужик обреченно приподнял парусину — под ней ровными рядами лежали аккуратные глиняные горшки, вдетые друг в друга донышками, блестящие после обжига. Были тут и кринки, и бочаги, и кувшины с широким горлом и аккуратными сливами.

Ленков обернулся, внимательно посмотрел на Бориску, угрюмо взирающего на все это с ходка. Мишка стоял рядом с Костей, постукивая по глиняным бокам наганным стволом, несколько недоуменный.

— И чо с ними делать?

— Бориска! Иди сюда! — веселый Костя поманил Багрова рукой и обернулся назад к мужику. — А ну-ка, ставь свои кувшины и горшки в ряд! Вот тут, по кромке!

Возница, испуганно озираясь на Мишку с «наганом», выстроил свой товар по обочине дороги. Костя отошел в поле и достал револьвер.

— Отойди в сторону, глиномес!

Ленков поднял револьвер и несколько раз бабахнул по горшкам на обочине — только черепки полетели!

Испуганный хозяин кринок и кувшинов, зажав при выстрелах голову руками, на четвереньках полз в сторону, бормоча «Отче наш».

— Ну чо, Бориска, сможешь так? Давай! — Ленков открыл щечки барабана, вытряхнул на чахлый снежный покров горячие гильзы, протянул «кольт» подошедшему Багрову. — На, покажь навык!

Бориска сноровисто снарядил барабан, взвел курок, прицелился по оставшимся горшкам.

— Б-бах!

Грохнул один выстрел, следом второй, третий.

Лопались хрупкие и блестящие красавцы, разлетаясь вокруг мелкими лакированными осколками, охал перепуганный мужик.

— Мо-гешь! — похвалил Ленков и ехидно взглянул на Мишку Самойлова, изумленного меткостью Борискиной стрельбы.

— От так, Миха, перенимай сноровку!

Забрав у Багрова пустой револьвер, сунул его в карман, подошел к сидящему на земле мужику.

— Чо, паря, труханул? Не пужайся! Это такая у бойцов моей анархической партии привычка руку набивать! Вставай, иди, считай свои горшки — сколь мы их тебе переколошматили? Хотя… Какая разница!..

Костя, явно рисуясь, вытащил из кармана галифе пригоршню золотых монет и — высыпал на мужика!

Наслаждаясь произведенным эффектом, горделиво глянул на Бориску и Мишку.

Они же еще почище мужика опешили!

Мишка от жадности чуть слюной не захлебнулся, а Бориска смотрел зачарованно: такие деньжищи — как семечки, в кармане!

— Премного благодарен, балуете! — залебезил мужичок, освобождаясь от страха, но еще до конца не веря в удачу и избавление.

— Ладно-ладно… Получил за свой товар и чеши, пока я не передумал…

Мужик подскочил к своей телеге, быстро подобрал вожжи и, нещадно нахлестывая лошадь, погнал на дребезжащей телеге обратно на кирпичные сараи.

— Ты чо это устроил? На хрена, Костя, энтот теантер? — недовольно забурчал Самойлов.

— Дурень ты, Миха! — устало сказал Ленков и покосился на Багрова, рассматривающего чуть поодаль битые черепки. Кивнув в его сторону и подмигивая Мишке обоими глазами, громко продолжил:

— Я — человек идейный. Так, Миха? Вот… И бедных не граблю! А буржуйская харя седня по тракту не проследовала! Поэтому вертаемся! Как бы там ни было, а одно доброе дело сделали — выдали мужику на прокорм… И в стрельбе сноровку подновили. Так, Бориска? Молодец, хвалю за зоркий глаз!

С тем и вернулись в город, попусту потратив время «на шпектаклю», как считал Мишка.

Бориска же думал иначе, воочию убедивший, что Костя и впрямь только с богатыми воюет, вон, мастерового человека не обидел — вознаградил.

А его похвала за меткую стрельбу окончательно в Бориске зло на буржуев распалила: когда почувствовал в руке тяжелую вороненую сталь, вмиг вернулось былое боевое настроение: «Да-аешь!». Да он, Бориска, с Костей — в огонь и в воду! Вот это душа, вот это размах!

Так Константин Ленков, главарь шайки, окутавшей Читу страхом, приобрел верного подручного, «ординарца» Бориску.

Заодно и сам на «прогулке» развеял ночные треволнения.

Оглавление