Глава 15

Сегодня его тело опять на меня отозвалось. Я была так напугана, боялась, что нас застанут, но он нуждался во мне, умолял меня, и я не устояла перед желанием остаться с ним. Никогда не испытывала ничего более сильного и прекрасного и вряд ли испытаю вновь…

Туманное видение теплых губ и мягких грудей выманило его из сна в полуявь. Он смутно понимал, что пребывает в состоянии, когда грезы и бодрствование сливаются и переплетаются, но хотел задержаться в нем, чтобы вглядеться в темный образ женщины, вдохнуть ее сладкий запах, впитать ее тепло, послушать чудесный шепот ее дыхания, насладиться всем — от мягких волос между ее ног, ласкающих его бедро, до интимной близости ее лица, укрывшегося в изгибе его шеи, почувствовать нежность и предвкушение, замешанные на горячем, болезненном желании…

Коснись меня…

Позволь тебя почувствовать…

Люби меня…

Пожалуйста…

Ян резко сел на постели и заморгал. Сбитый с толку, он не сразу понял, где находится. Потом воспоминания столкнулись с тем, что осталось от фантазии, и выбросили его в реальность.

Он вздрогнул от холодного пота, покрывшего его тело, провел ладонью по лицу и перебросил ноги через край кожаного дивана, внезапно вспомнив, зачем он вернулся в Стэмфорд и очутился теперь у себя в гостиной.

Добравшись до дома, он плотно поел, обсудил пару хозяйственных дел с дворецким и решил прилечь на несколько минут, чтобы потом составить планы на вечер и вернуться к Виоле. Очевидно, усталости накопилось гораздо больше, чем думал. Ян бросил быстрый взгляд на каминные часы: половина четвертого. Он проспал больше шести часов — а она почти весь день просидела без еды и питья.

Виола. Безусловно, именно она была женщиной из его грезы, обнаженной и льнущей к нему либо до, либо после страстных занятий любовью. Однако Ян не знал, являлась ли его фантазия плодом забытого опыта, ситуации, которая на самом деле сложилась в темнице, или иллюзией, порождением похоти и игрой воображения, которое она раздразнила своей картиной. Ведь он хотел ее физически, и она находилась так близко, в его мыслях и на его земле. Неопределенность угнетала Яна, и, поскольку сомнения и желания не уходили сами собой, пора было взять ситуацию под контроль и удовлетворить их.

Когда в голове рассеялись остатки тумана, Ян поднялся и быстро вышел из гостиной. Вымывшись и сменив одежду на более простую, он собрал кое-какие вещи, потребовал на кухне корзину с едой и направился к хижине, на этот раз верхом на коне. Домик на берегу озера встретил его зловещим молчанием, и даже если Виола слышала, как он вставил ключ и повернул его в замочной скважине, она не проронила ни звука. Разумеется, он не собирался морить ее голодом, и несмотря на попытки убедить себя, что она заслуживала такой участи после того, как ему самому пришлось долгих пять недель обходиться прокисшим говяжьим бульоном и хлебом, он испытывал некоторую неловкость оттого, что бросил ее одну так надолго.

Ян открыл дверь и, когда глаза привыкли к полумраку, увидел Виолу. Та сидела на койке, сложив руки на коленях и сосредоточив на нем взгляд, но прочесть на ее спокойном лице он ничего не мог. Ян решил начать цивилизованно.

— Добрый вечер, Виола.

— Уже вечер? Буду знать.

Итак, она в дурном настроении. Тревожиться из-за этого он определенно не станет. Поставив корзину и сумку с вещами на деревянный пол, Ян оставил дверь открытой, чтобы лучше видеть комнату, и переступил порог.

— Хотите чаю? — спросил он, подходя к печи и снимая с полки над ней коробок спичек.

— Вы принесли фарфоровые чашечки, ваша светлость? Или мне лакать его из ладоней?

Ее настроение явно зашкаливало за дурное: оно было желчным и язвительным. При мысли об этом Ян чуть не улыбнулся. По какой-то странной причине ему нравилось подтрунивать над Виолой, когда она на него злилась.

— Я принес две кружки. Они старые, для столовой и гостиной не годятся, но вам должны подойти.

В ответ Виола только фыркнула. Ян прикрыл печную заслонку, позволяя углям разгореться, потом взял с полки старый чайник, с пола ведро и шагнул обратно к двери.

— Я иду к колодцу за хижиной. Далеко уйти вам не удастся, так что…

— Ну что вы! Зачем мне уходить, не дождавшись чаю?

Подавив смешок, Ян кивнул и вышел из домика. По крайней мере, ей хватает ума понимать, что идти ей некуда и, если она попытается сбежать, он все равно ее найдет. Хотя, подумал он, если придется волочь ее обратно, ситуация усложнится.

Вскоре он вернулся и, закрыв и заперев за собой дверь, поставил чайник на печь, а рядом с ней полное ведро. Комната начала прогреваться.

— Лохань, чтобы я могла искупаться, вы тоже принесли?

Ян повернулся к ней.

— Виола, дорогая, разве вы купали меня, когда я лежал прикованным в темнице?

Она посмотрела ему прямо в глаза, и черты ее сделались такими же напряженными, как и вся поза.

— Конечно да, и вы прекрасно об этом знаете.

Слова попали точно в цель, и Яну пришлось приложить все силы, чтобы не разинуть рот от изумления. Он всего лишь пытался досадить Виоле и никак не ждал от нее такого откровенного, прямого ответа. Он точно не помнил, купали его или нет, но знал, что, когда его освободили, он не был совсем уж грязным и зловонным. Тот факт, что Виола раздевала его и заботилась о его интимных потребностях, не только глубоко поразил его, но и заставил смягчиться.

— Вот, значит, как вы возбудили меня, чтобы зачать моего ребенка? — деловым тоном спросил Ян, беря с пола корзину и направляясь к Виоле.

Недвижимая, она встретила его взгляд.

— Вы принесли лампу или после захода солнца я должна буду отвечать на ваши нелепые вопросы в темноте?

Бесстрашные попытки Виолы завязать с ним бой (притом, что она явно находилась в невыгодной ситуации, даже отчаянно зависела от его доброй воли) продолжали забавлять и даже в какой-то степени очаровывать Яна. К тому же она, по всей видимости, нисколько не боялась его физически. Герцог не знал, радоваться этому или досадовать.

— Да вы сегодня прямо-таки в ударе, — сказал Ян, опускаясь на койку рядом с Виолой.

Она чуть отодвинулась от него и, проигнорировав его реплику, склонилась над корзиной.

— Я так понимаю, вы принесли еду?

— Да, — легко согласился Ян. — А на мои вопросы вы ответите?

— Уверена, вы обнаружите, что с заложниками гораздо легче ладить на сытый желудок.

— Уж вы-то, конечно, знаете об этом не понаслышке.

— Конечно.

Ян усмехнулся и открыл корзину.

— У меня тут холодная курятина, яблоки, сыр и хлеб. Кроме чая, к сожалению, ничего горячего.

— Сейчас лето, ваша светлость, — бросила в ответ Виола, изящно, одними пальцами, беря продукты. — Я умираю с голоду, но никак не замерзаю.

— Ах, прошу прощения. Наверное, вспомнились времена, когда вы держали меня в плену и замерзал я.

Виола вздохнула и обмякла в корсете, который наверняка ужасно мешал ей после того, как почти двадцать четыре часа давил на ребра.

— Я никогда не держала вас в плену, — проговорила она, немного смягчив тон. Откусив кусок, она прожевала его, глотнула и добавила: — Я пыталась, как могла помочь вам пережить его. Почему вы не можете этого понять?

Не торопясь с ответом, Ян расстелил на одеяле между ними небольшую скатерть и начал вынимать из корзины продукты и посуду, среди прочего два блюдца, льняные салфетки, две кружки, чай и ситечко. Виола наблюдала, как он раскладывает еду на две порции, и от негодования, которое она излучала, буквально густел воздух. Впрочем, когда герцог протянул ей тарелку щедрого угощения, она тут же с аппетитом за него принялась.

Несколько минут они молча ужинали, пока, наконец, прожевав очередной кусок, Виола не спросила:

— Как долго вы намерены держать меня здесь?

Чайник начал закипать.

— Пока вы мне все не расскажете, — без обиняков ответил Ян, беря кружки с чаем и возвращаясь к печи.

— То есть мы зашли в тупик.

Герцог не стал комментировать этот очевидный факт.

— Извините, но нет ни молока, ни сахара.

Понизив голос, Виола сказала:

— Вы не можете держать меня здесь вечно, Ян.

Вместо того чтобы вступать в спор, который явно ни к чему не приведет, Ян разлил воду но кружкам, поводил ситечком, чтобы чай быстрее заварился, потом, наконец, повернулся и пошел обратно к койке.

— Я видел сны о вас, Виола, — очень тихо проговорил он, протягивая ей горячую кружку.

Виола перестала жевать и глотнула.

— Сны?

Ян кивнул и снова сел рядом, не сводя с нее внимательного взгляда.

— Точнее, несколько снов за все эти годы, хотя долгое время я понятия не имел, что мне снились вы.

Это признание явно встревожило Виолу. Нахмурившись, она поставила кружку на пол, потом перевела взгляд на тарелку и с большим усилием, чем требовалось, оторвала кусок хлеба.

— И некоторые из них, — добавил Ян, — были довольно эротичными.

Из горла Виолы вырвался тихий хныкающий звук, но она ни словом не отозвалась на реплику герцога и даже не взглянула на него.

— Могу я задать вам вопрос? — через некоторое время продолжил Ян.

Виола сглотнула.

— Вряд ли я смогу вам помешать.

— Да, вряд ли.

Она искоса глянула на герцога.

— Что?

Ян сделал глоток чая.

— Если вы боялись меня освободить и вместо этого, как вы утверждаете, пытались помочь мне пережить плен, почему вы не приносили мне больше еды?

Простой вопрос, но такой содержательный и неожиданный, что, осознав его важность, Виола замерла на месте. Мгновение спустя она облизала большой палец, промокнула губы салфеткой, убрала остатки курицы с хлебом в корзину и потянулась за чаем. Герцог ждал, буравя ее взглядом. Он понимал, что загнал ее в угол, но решил дать ей возможность обдумать ответ.

Наконец, потупив глаза в кружку, Виола ответила:

— Я приносила вам еду, Ян. Приносила, что могла и когда могла, но, поскольку вы почти все время находились под действием наркотиков, вас трудно было кормить, ведь у вас почти не было аппетита, и я не могла приносить много продуктов за раз.

— Сколько было этих раз?

Виола подула на чай и сделала маленький, осторожный глоток.

— Несколько.

— Несколько? — Его брови взлетели ко лбу. — Что это значит? Раз в неделю? Три раза в неделю? Каждый день?

Виола поднесла кружку к губам и смерила герцога взглядом.

— Я не считала.

— Готов спорить на все свое состояние, что считали.

Она почти улыбнулась. Ян видел это по ее глазам, по линии губ. Но потом она заколебалась, смутилась под его пристальным взглядом и, прежде чем продолжить, сделала еще один глоток из кружки.

— На самом деле, я пыталась проведывать вас каждые два-три дня, — призналась она задумчивым тоном. — Я не хотела, чтобы вы умерли. Но вы также должны помнить, что мне тогда было всего восемнадцать. Мною во всем помыкала властная мать и две старшие сестры, одна черствая и жестокая, вторая безумная. По меньшей мере, мне так казалось. Больше всего на свете я боялась, что меня поймают и вышвырнут на улицу ни с чем. Я подумывала рассказать кому-нибудь, чтобы вас спасли, но не знала кому и страшилась, что меня арестуют как сообщницу. Я была сельской девушкой без какого-либо веса в обществе и знала, что мои возможности сильно ограничены. Даже если бы судьи сочли меня невиновной, мать наверняка отреклась бы от меня за то, что я навлекла на семью позор и обвинила сестер в немыслимых преступлениях. Тогда бы у меня, опять же, ничего не осталось. — Она тяжело вздохнула и открыто посмотрела Яну в глаза. — Я не сделала ничего дурного, Ян, не участвовала в похищении или планировании этого злодеяния, но на тот момент мне искренне казалось, что у меня нет выбора. Я не видела выхода. Но я… я могла помочь вам. И сделала это.

На сердце у Яна немного потеплело — не обязательно от событий, которые описывала Виола (для него они по-прежнему оставались под вопросом), но от ее мягкой, невинной убежденности.

— Ваши родственники узнали?

— Со временем, — без колебаний призналась Виола, — когда я украла у сестры ключи от ваших оков и оставила их рядом с вами в ночь, когда вас нашли. Гермиона с матерью были вне себя, хотя в глазах матери я в какой-то степени реабилитировалась, когда согласилась выйти за лорда Чешира и обеспечивать ее до самой смерти. Они знали, что я помогла вам сбежать, но не подозревали, что я часто приходила к вам и ухаживала за вами. По меньшей мере, я так думаю. Я никому не рассказывала.

Ян медленно кивнул, потом спросил:

— А та сестра, которую посадили в тюрьму, вы с ней поддерживаете связь? Она вас простила?

Виола подозрительно нахмурила лоб.

— Зачем вам это?

Он пожал плечами.

— Просто любопытно.

Виола чуть не фыркнула.

— Ну что же, ответ «нет», — сухо сказала она, ровнее усаживаясь на койке и сосредотачиваясь на чае. — Гермиона пришла в бешенство, когда узнала, что за вашим освобождением стояла я. Она считала, что я подставила ее под карающий меч правосудия, чтобы самой за счет этого спастись. Она за многое меня презирает, Ян, и больше всего за то, что я стала женой пэра, в то время как ее отправили в Квинсленд на каторжные работы. Я до сих пор откладываю кое-какие средства на случай, если ее помилуют, разрешат вернуться и ей понадобится моя финансовая помощь. Но по последним дошедшим до меня слухам, она связалась с неким джентльменом, став сначала его куртизанкой, а потом женой, и с тех пор живет на ферме. Сомневаюсь, что когда-нибудь еще увижу ее или получу от нее весточку.

Виола подняла ресницы и встретила взгляд герцога; в ее сощуренных глазах читалась решимость.

— Я принимала решения, ваша светлость, и принимаю их последствия, живу с ними изо дня в день. Я искренне верю, что сделала для вас все, что можно было сделать при тех обстоятельствах, и за преступления своей семьи заплатила сполна, даже если вам это не принесло удовлетворения. Но мне хотелось бы думать, что сегодня вы живы, потому что я заботилась о вас и отказывалась отдавать вас в лапы смерти. — Она тихо и горько усмехнулась. — Ирония в том, что, кроме воспитания чудесного сына, это, пожалуй, единственный мой поступок в жизни, имеющий хоть какой-то вес и искупительное значение. Похоже, ничего более стоящего мне уже никогда не совершить.

Ирония. Ценой потери семьи Виола вернула ему жизнь — чтобы годы спустя он преследовал ее в хладнокровной попытке разрушить то, что она сделала со своей.

Несколько долгих, насыщенных мгновений герцог смотрел на нее, настолько же удивленный ее откровенностью, насколько собственными внезапными чувствами раскаяния и сострадания к ее участи. Он знал, что сестру Виолы отправили на западное каторжное поселение и что ее мать скончалась вскоре после суда, но всегда смотрел на эти семейные беды только со своей колокольни. И возможно, был в этом неправ. У Виолы не осталось родственников, которым она могла бы довериться, а после смерти мужа она сделалась совершенно одинокой и не нужной никому, кроме своего ребенка, которого, очевидно, защищала всеми правдами и неправдами. Самым замечательным было то, что сейчас, впервые с тех пор как Ян ворвался в жизнь Виолы, он не подозревал ее во лжи.

— Что произошло между нами, Виола? — тихо, подавленно спросил он. — Мне нужно знать.

Уголок ее рта слегка приподнялся.

— Вы меня изнасилуете?

Ян заморгал, не зная, досадовать или потешаться над таким неожиданным вопросом. Плотоядно улыбнувшись, он сказал:

— Насиловать — это резко сказано, не находите?

— Это не ответ.

Ян оперся на руку и навис над Виолой, наблюдая, как ее глаза расширяются от изумления. Хриплым голосом он сказал:

— Пока вы не расскажете мне правды о нас, я буду исходить из собственных догадок и поступать в точности, как вы поступали со мной. А мои не опровергнутые пока догадки таковы, что вы и ваши сестры использовали меня, Виола. Вы раздевали меня донага, касались меня в интимных местах…

— Мы ничего такого не делали, — перебила Виола. Ее шутливое настроение мигом превратилось в раздосадованное, она поставила полупустую кружку на пол и буквально вскочила на ноги. Быстро перейдя на противоположную сторону комнаты, она повернулась к Яну и прикрыла грудь, скрестив на ней руки. — Никто не потешался так над вами, Ян, и уже тем более не я.

— Нет? — Охваченный новым приступом гнева, герцог встал, чтобы не смотреть на Виолу снизу вверх. — Значит, если я помню, что меня трогали и возбуждали, но вы настаиваете, что никто меня не домогался, получается, что мы с вами занимались неторопливой и страстной любовью по обоюдному согласию? Пока я лежал в темнице, на цепи, одурманенный наркотиками? Скажите, Виола, чему легче поверить?

— А что вы помните? — бросила она в ответ. — Говорите, я вам снилась, а не было ли в тех снах воды и мыла? Или страстного купания? Потому что я занималась именно этим, ухаживала за вами.

Раздражаясь, Ян потер ладонью затылок.

— Вы не улавливаете сути. Кроме купания, меня либо насиловали с некой гнусной целью, либо соблазняли по неясной мне причине. Так который из двух вариантов?

— О вас заботились.

— От простой заботы дети не рождаются, Виола.

— Это не ваш ребенок, — низким, угрожающим голосом отрезала она.

Теряя остатки терпения, Ян медленно пересек комнату и остановился рядом с Виолой, отметив, какой потрепанный у нее вид: по щекам гулял лихорадочный румянец, глаза горели, мятое вечернее платье было забрызгано хересом, а волосы, когда-то идеально зачесанные, хоть и держались еще на шпильках, совершенно спутались. Она взирала на него настолько отважно, насколько это вообще было возможно в ее проигрышной ситуации, и внезапное желание поцеловать ее, испробовать другую тактику и губами сорвать с ее губ правду, стало почти непреодолимым. И все же полная беспомощность, в которую повергала его Виола своими постоянными отрицаниями и увиливаниями, приводила его в бешенство. Она вызывала у него престранное сочетание эмоций, из которых не всякая была отрицательной, но каждая острой.

— Быть может, я недостаточно ясно выразился, Виола, — пробормотал он голосом с хрипотцой. — Мои сны о темнице могут быть мрачными, эротическими и путаными, но не сомневайтесь: вы были их частью. Я помню ваше скрытое тенью лицо рядом со своим, ваш тихий голос в ушах, ваше горячее тело…

— Ваши сны беспорядочны, Ян, — оборвала его Виола, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Мы с Дейзи тогда были очень похожи, и я уверена, вы с трудом различали нас в темноте, в вашем-то состоянии. Вы не знаете, что вы помните.

Попалась, с удовлетворением подумал Ян: этими словами Виола сама себе противоречила.

— Значит, теперь вы утверждаете, что женщина на картине, которую вы продали вчера, это ваша сестра?

Эта мысль явно ее обескуражила. Она распахнула глаза и облизала губы от смущения, которого не сумела бы скрыть, даже если бы попыталась.

— Этот… этот портрет…

— Нарисован с вас, и вы это знаете, — закончил за нее герцог, внезапно почувствовав себя ужасно умным и гораздо тверже уверенным в том, что одна лишь Виола оставила такой неизгладимый след в его памяти. — Вы уже заявляли, что ваши сестры меня не домогались. Если это правда, значит, именно вы касались меня интимным образом. Значит, мои сны — это воспоминания о ваших грудях на моей груди, о ваших горячих, ласкающих руках на моем теле…

— Нет…

— Это вы меня возбуждали, гладили, лежали рядом…

— Прекратите, — съежившись, воскликнула она. — Это отвратительно.

— Это отвратительно только в том случае, если меня принуждали.

Виола уперлась ему ладонью в грудь, пытаясь оттолкнуть. Ян быстро схватил ее за запястье, свободной рукой обвил за талию и рывком притянул к себе.

— Каждый раз, когда мы вместе, я вспоминаю все больше и больше, — продолжил он огрубевшим от переизбытка эмоций голосом, когда раскрасневшееся, изумленное лицо Виолы оказалось всего в нескольких дюймах от его лица. — И, несмотря на мягкость и теплоту, несмотря на влечение к вам и сумятицу, которая продолжает царить в моих путаных снах, при мысли, что меня могли ласкать и доводить до кульминации с неким низменным расчетом, мне становится тошно…

— Перестаньте, Ян! — прошептала она, зажмурив глаза и стиснув зубы.

Ян встряхнул ее, ощущая неутолимую потребность подтолкнуть ее к признанию.

— Меня изводит мысль, что ради какой-то эгоистичной цели меня могли держать в плену и дразнить, а потом пускать вас на меня, чтобы вы прыгали на мне до тех пор, пока я не оставлю в вас свое семя.

Слезы заблестели на ее ресницах, и она яростно замотала головой.

— Я был у вас в руках, Виола, — резко, нетерпеливо выдохнул Ян, — и вы зачали моего ребенка. Я видел его портрет, я знаю, откуда берутся дети, и теперь я хочу услышать, зачем вы это сделали. Мне нужно знать, как это случилось.

— Нет… — с болью прошептала Виола, — Оставьте это, Ян. Пожалуйста, оставьте. Отпустите и оставьте меня в покое. Я никогда больше вас не побеспокою. Клянусь жизнью сына.

Необоримое желание Виолы скрыть правду одновременно возмущало и терзало Яна. Она будоражила его сильнее, чем могло уложиться у него в сознании, несравненно сильнее любой другой женщины. Он крепко держал ее, ощущал жар ее тела, мягкость ее стиснутых грудей и злился на себя за то, что даже сейчас ее хочет. У него были все мыслимые причины презирать эту женщину, но самой сильной эмоцией, самым мощным порывом в эту минуту было показать ей, в какой агонии он живет, дать ей испытать это на себе.

— Посмотрите на меня, — сказал он сдавленным, срывающимся голосом.

Виола замерла на несколько секунд. Потом подняла ресницы, и Ян увидел полные слез глаза, излучавшие не только тревогу и горе, но и отчаянный вызов. В этот миг он понял, что одними мольбами ее не сломить. Чтобы добиться правды, ему придется прибегнуть к исключительным мерам.

— Пожалуйста… — прошептала она. — Ян…

Очень медленно, четко и решительно он прошептал:

— Я никогда этого не оставлю…

В следующий миг, вопреки тому, чего хотела и ждала Виола, вопреки тому, по чему так отчаянно изнывало его собственное тело, вместо того чтобы завладеть ее губами в жгучем поцелуе, подхватить ее на руки и отнести на койку, Ян резко отпустил ее и шагнул назад.

Виола зашаталась на слабых ногах, чуть не упала на пол, но обеими руками схватилась за полку у печи и выровнялась.

— Что… — Она глотнула, растерянно оглядываясь по сторонам. — Зачем вы это сделали?

Ян очень глубоко вдохнул, пережидая, пока сердце перестанет колотиться, а распаленные нервы остынут. Наконец, голосом, полным иронии, он ответил:

— Думали, вас изнасилуют?

Виола заморгала, выпрямилась и провела ладонями по талии мятого платья.

— Я не думала, что меня упустят, ваша светлость.

Угол его рта слегка приподнялся.

— А я не думал, что со мной будут и дальше играть в кошки-мышки, после того как я открылся вам.

Облако раскаяния набежало на черты Виолы, но тут же исчезло, сменившись упрямством и даже гневом.

— Это вам так кажется. Я считала, что говорю вполне откровенно.

Ян не мог поверить, что она это сказала, да и сказанному ни капли не верил. Мрачным, угрожающим тоном он пробормотал:

— Если у вас такие понятия об откровенности, Виола, тогда вам явно нужно больше времени, чтобы подумать о своих воспоминаниях.

Этими словами он определенно поставил Виолу в тупик. Ее лоб пошел глубокими складками, на верхней губе выступил пот; она смерила его взглядом.

— Что вы хотите сказать?

Ян запустил в волосы пальцы обеих рук, потом слабо улыбнулся Виоле.

— Вам нужно еще какое-то время побыть одной, Виола. Подумать, зачем я привез вас сюда…

— Мы отлично знаем, зачем вы меня сюда привезли, ваша светлость, но в тот самый миг, когда вам как будто захотелось заключить меня в… — она махнула в его сторону, — …страстные… объятия, вы вдруг… вы… вы…

Виоле не хотелось говорить, что Ян удивил ее своим бездействием, тогда как она ждала, почти молила о решительном штурме, а у герцога не было желания объясняться. Вместо этого Ян скрестил на груди руки и сверлил Виолу взглядом до тех пор, пока неловкость не стала для нее невыносимой. Она густо покраснела, замялась и, в конце концов, потушила глаза.

Вздохнув, Ян отошел от Виолы и направился к сумке, которую принес ей из дома.

— Тут у меня кое-какие мелочи, которые могут пригодиться вам ночью.

— Ночью?

— Помочь вам раздеться? Я прекрасно разбираюсь в корсетах.

Виола ничего не ответила, она была то ли слишком разгневана, то ли слишком шокирована для этого.

— Ну нет — так нет. — Герцог бросил сумку на постель, повернулся и пошел к двери. — Вернусь позже, Виола. Сладких снов.

Ее глаза вдруг округлились в панике.

— Нет. Стойте…

Ян выскочил наружу и тут же закрыл и запер за собой дверь. Ухмылку, заигравшую на его губах, он не сумел бы скрыть, даже если бы попытался.

Два часа. Он даст ей два часа, чтобы вымыться, переодеться в старую ночную сорочку Айви, забраться под одеяла, расслабиться и подумать о грядущей ночи…

Это будут самые долгие два часа в его жизни.

Оглавление

Обращение к пользователям