ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Ярким мартовским утром по сверкавшему льду Лебяжьей лагуны тянулся конный обоз. На переднем возу сидел Михаил Иванович с Яном, за ними — его шурин Семен Лукич с Александром, следом — Платон о Юрием. Дальше Митюков и Андрей Агранат с помощниками. Все сани были загружены туго набитыми мешками с необмолоченным ячменем и чумизой.

Не доезжая с полверсты до западного, густо поросшего камышом берега, где когда-то тигр задавил Желну, Михаил Иванович остановил копя и дал подтянуться остальным.

— Ну вот, отсюда и начнем. Кто в первый раз, знайте: будем рассыпать зерно неширокой, в аршин-полтора полосой, с интервалами в несколько сажен. Семен Лукич, ты с Шуркой держись слева от нас, Платон с Юрием за вами, и дальше, как ехали. Ориентируйтесь на меня. Пойдем широкими кругами, нужно захватить площадь побольше. Ваня, развязывай мешок и, как я трону, сыпь позади саней помаленьку, — родители, да и все домашние часто называли Яна — Иваном, Ваней. — Ну, поехали…

Теперь сани двигались параллельно друг другу, а помощники, стоя на запятках, опустошали на лед мешок за мешком.

Маленький Ваня тронул отца за плечо.

— Папа, а зачем мы сыплем зерно полосами, а не кучкой?

— Ты же знаешь, что мы его оставляем для перелетных птиц. Скоро они начнут подлетать с юга и садиться здесь на отдых. Найдут корм и примутся есть. И если его свалить кучами, сильные не подпустят слабых. Гуси и лебеди поедят, а уткам не достанется. Да и среди них есть большие и маленькие.

— А если полосками?

— Тогда всем хватит. Ведь эти полосы протянутся на много верст и на каждом шагу сможет разместиться несколько десятков птиц. Пусть они даже толкаются и скандалят, все равно большинство сумеет наесться вволю. Хотя без драк и обид, конечно, не обойтись. Понял теперь? Тогда рассыпай аккуратно, не торопясь…

К обеду весь запас зерна лежал длинными полосами и петлями на потемневшем, уже ноздреватом льду лагуны. Все съехались на мысок, распрягли коней, развели на песчаном берегу костер, повесили чайник. Вытряхнули и свернули мешки, бросили лошадям сена, задали овса. Все расселись вокруг огня: кто на кочке, кто на выброшенном во время высокой воды плавнике. Уже пахло весной.

— Не пожалели вы ноне для путешественников ячменя да чумизы, Михаил Иванович. Прошлые-то годы столько не жаловали, — миролюбиво ворчал Платон, поправляя палкой жар под закипающим чайником. Он не увлекался охотой на птицу и во время перелета замещал дома всех охотников. Такой расход зерна считал блажью, неразумным расточительством. Михаил Иванович улыбнулся.

— Не жалей, брат. Мы же этот корм сами вырастили, а качество его здесь, у моря, сам знаешь какое. Только птицу и кормить. Зато этой весной задержим ее не на неделю, как в прошлые годы, а дольше. Эти полета кулей привяжут многих до конца перелета, а часть, смотришь, вообще гнездиться осядет. Осенью будут свои I выводки. Разве плохо?

— Правильно, Михаил Иванович, а уж охота нынче должна быть первый сорт! — Страстный охотник Семен Лукич взъерошил соломенную бородку и с удовольствием потер руки: — Вон, по всему Забайкалью и не кормят, а возами бьют. Так ежели мы сотни тысяч приголубим да накормим, так и пострелять всласть не грех.

— Я тоже считаю — игра стоит свеч. И не смотрю — выгодно, невыгодно. Нужно создавать и сохранять, тогда всем хватит. Только придется кому-то здесь подежурить до открытия охоты. А то любители легкой наживы проведают, что мы прикармливаем, обязательно явятся на готовое, разгонят, оставят нас в дураках.

Андрей уже служил в казачьих войсках и лишь недавно приехал домой на побывку. Он вдруг поднялся от костра и вытянулся по-военному:

— Разрешите, Михаил Иванович, взять охрану на себя. Работы вы мне никакой не даете, велите отдыхать, а бездельничать надоело.

— Что ж, Андрей, спасибо. Давай, помоги нам поддерживать тут порядок. Поставим тебе в камышах маленькую палатку, закрепим коня. Отпугивай, а нужно — бей орланов, ястребов, ворон. И, конечно, выпроваживай чужих охотников, если сунутся. Когда надоест, скажи, заменю.

Агранат сильнее прищурил поврежденный в детстве самострелом глаз.

— Это мне-то весной на озере надоест? Да никогда!

— Вот и отлично. Пока тут делать особенно нечего, разве что ворон да сорок от зерна отгонять. Думаю, раньше, чем через две недели первых гостей ждать не придется, но присматривать нужно.

У Михаила Ивановича везде был свой, особый порядок. Например, если по всей России открытием осенней охоты считался день Петра и Павла — 29 июня по старому стилю, то на Сидеми она открывалась на два месяца позднее, с первого сентября. Никто не смел выстрелить в подлетыша утенка или гусенка, тронуть линного гуся, неокрепшего фазана или сосущего мать дикого козленка. Эти ненаписанные законы соблюдались неукоснительно, нарушителей лишали оружия. Помимо этого, Янковский уже двадцать лет вел фенологические наблюдения и редко ошибался в своих прогнозах.

Так случилось и в этот раз. После разговора у костра шла вторая неделя, когда к ужину внезапно явился сияющий Андрей. И только увидев его, все поняли, что началось…

— Как в воду смотрели, Михаил Иванович! Вчера всего несколько табунков лебедей прошло, а сегодня с обеда — как где пробку вырвало: и лебедь, и гусь, а следом и утка. И, видать, старые вожаки помнят нашу лебяжью лагуну: с ходу, со свистом, с криком, — как домой, прямо на лед, на наше зерно. К вечеру насело — что гр-р-рязи! Так, вдоль полос, и рассаживаются. А лебеди меж гусями и утками словно снежные комья перекатываются. К-р-расота! Все орут, как на базаре, а мне — словно соболем по душе!

Михаил Иванович, Семен Лукич и мальчики слушали Андрея с горящими глазами. Весенний перелет начался! Самый яркий, любимый праздник мужской половины семьи Янковских. Ради него откладывали в сторону самые неотложные дела. Ведь главный вал катится всего несколько дней. Впрочем, к нему заранее подгоняли работу так, чтобы провести эти дни у озера со спокойной душой.

— Добро, Андрей. Завтра лети туда с утра. Если дело так пойдет, послезавтра и мы подскочим на место.

— Можно бы и завтра, Михал Иваныч, у нас вроде бы все наготове, — осклабился шурин. Ребята рьяно поддержали дядю:

— Папа, дядя Сеня верно говорит, мы с ним все уложили!

— Я знаю, вы рады бы и ночью поехать. — Да только рановато. Птице надо дать передохнуть, обжиться, наесться как следует. Через день-другой, когда пообвыкнет, ее и палкой не выгонишь. Так что наметим выезд на послезавтра. Как, Оля, сухарей насушила достаточно?

— Хватит вам и сухарей, и крупы, и чаю. А мяса и рыбы сами добудете. Там сейчас карася и красноперки — пруд пруди. А кадки, соль и жир у меня в порядке. Посылайте, справимся. Только худых, чур, не стрелять.

— Слыхали, ребята? Сначала, значит, мама велит пощупать, а тогда уж бить. Не забудьте!

Но Ольга Лукинична шутила и не шутила. С помощью дочек и жен гостей-охотников они каждую весну набивали пухом немало подушек, и, подсолив, заливали свиным жиром несколько бочонков отборной дичи, в основном гусей и кряковых уток. На лебедя в те годы запрета не существовало, и он, целиком запеченный в русской печи, обязательно украшал пасхальный стол.

Множество по всем правилам снятых для чучел шкурок перелетных птиц расходилось по музеям России и Европы, а бочонки с законсервированными тушками закатывали в погреб. Сложенный из дикого камня, обложенный дерном и увитый диким виноградом, этот ледник высился неподалеку от западного угла дома, сохраняя запасы от зимы до зимы.

Вечером следующего дня все с нетерпением посматривали на окна — не едет ли Агранат. Но приехал он поздно.

— Ну, навоевался я сёдни, Михаил Иваныч! — за годы службы в казачьих частях Андрей на всю жизнь обрел забайкальский говорок.

— Это с кем же воевал-то, с орлами, что ли?

— И с орлами, будь они неладны… Скопы, белохвостые, так и кр-р-ружат, так и навор-рачивают! Не стерпел, стрелил я по им из берданы, разогнал малость. И только все успокоилось, а тут как раз охотнички…

— Кто же это, откуда?

— Да славянские чиновники с почты и телеграфа: на телеге цельная компания явилась. Подъехали и галдят: «Вот это да! Смотрите, что делается. Вот это будет охота!» А я подхожу, беру бердану наизготовку и командую: «А ну, марш отседов. Заворачивайте оглобли, господа хорошие!» Мол, по указанию его превосходительства господина военного губернатора никто тута живность не только стрелять, но и пугать не имеет права. Так что ближе как за десять верст и не вставайте. А не то спущу сейчас нашего штабного голубя: с Барабаша взвод драгун мигом прискачет и заберет всех вас, голубчиков. Тогда и ружья ваши поминай как звали. Наврал, значит, три короба!

— А они что?

— Покорнейше, говорят, просим извинить. Так что не знали… Я книжечку и карандаш вынаю, — как, мол, ваши фамилии? А они на телегу, да ходу, какие там фамилии. С перепугу позабывали, поди.

— Ну и Андрей. Быть тебе начальником охраны. Как отслужишь, поставлю тебя старшим егерем, даю слово!

Ольга Лукинична потрепала его по плечу.

— Молодец, Андрюша, умывайся, садись скорее ужинать…

Через два дня на противоположной стороне Лебяжьей лагуны, неподалеку от протоки и речки Змейка, Платон выгрузил пожитки и высадил охотников. Помог поставить большую суконную палатку с печкой и, пожелав удачи, поворотил домой.

В этот день с моря приполз густой весенний туман. Было тихо, туман без движения завис над степью и озером. С западного конца лагуны смутно доносился разноголосый гомон, изредка со свистом где-то проносились утки, но дальше полета шагов ничего не было видно. Об охоте пока не могло быть и речи.

В старом ольховнике по берегу протоки приезжие заготовили дров, нарезали вороха саженного камыша. Часть его внесли в палатку, устроили постели. Часть в снопах сложили у входа, вместо скамеек, Михаил Иванович осмотрелся.

— Я здесь наведу порядок, а ты, Семен, возьми ребят, сходите на протоку. Охоты до вечера не предвидится, хоть карасей на уху наловите.

Семен Лукич, Александр и Юрий зарядили свои шомполки, окликнули пса и отправились. Они решили, что рыбачить с другой стороны протоки удобнее, и побрели туда, где с берега на берег было переброшено толстое бревно. Серая от времени лесина была гладкой, но прочной. Семен Лукич ступил на нее первым. Сделал несколько уверенных шагов и вдруг остановился, прислушался. Братья затихли и внезапно услышали свист крыльев, в тумане показались силуэты летящих вдоль протоки крохалей.

Большой крохаль — противная, с загнутым зубчатым клювом утка. Она сильно отдает рыбой, и уважающий себя охотник ее не бьет. Но то была первая в этом сезоне дичь, всех бросило в жар: мальчишки стянули с плеч ружья, присели и приготовились. Но дядя их опередил, ружье у него было в руке.

Крохали летели ровно, часто махая как бы негнущимися короткими крыльями-лопатками. Семен Лукич пошире расставил ноги и вскинул шомполку. По мере приближения уток все выше поднимал ружье, перегибаясь в пояснице, и выстрелил. Один черноголовый хохлатый селезень отделился от стайки и камнем закувыркался вниз. Но неудобная поза и сильный толчок непомерно тяжелого заряда сделали свое дело: в воду полетели двое — крохаль и Семен Лукич! Крохаль подпрыгнул и закрутился на поверхности протоки, показав светлое пузо, а грузный Семен Лукич, подняв тучу брызг, скрылся с головой.

Но ружья из рук не выпустил. Вынырнул и, отфыркиваясь, полез на берег. А тем временем фуражку и крохаля медленно относило течением…

Умный сеттер быстро выловил то и другое, и все от правились обратно. Борода Семена Лукича походила на мочалку, усы обвисли, куртка и штаны облепили тело. Выглядел он — смешнее некуда. Братья в душе недолюбливали дядю, очень любившего покомандовать ими в отсутствие отца. Они были в восторге от его купания, хотя всеми силами старались не выдать свое злорадство.

А Михаил Иванович еще издали понял, в чем дело.

— Что, крохаль смутил? Уже и порыбачила! Иди, Семен, в палатку, не стынь понапрасну.

Он строго посмотрел на красных от натуги, пытавшихся сдержаться от смеха сыновей, но сам не выдержал и отвернулся. Однако нужно было как-то разрядить обстановку, и он распорядился:

— Принимайтесь за дело. Ты, Шурка, берись за ремонт чучел-манков. Смотри, как они выцвели и облезли — совсем потеряли вид, такие никого не обманут! Вот тут кисти и баночки с красками. А ты, Юрий, займись новыми обутками, которые сшила мать. Возьми в углу палатки бутыль с кунжутным маслом и смажь как следует особенно в швах.

Отец вытащил из мешка четыре пары длинных, сшитых из плотной бязи и уже пропитанных на первый раз чулок, отлично заменявших на сезон болотные сапоги.

Семен Лукич, покряхтывая, пролез в низкую дверь палатки, разделся, отжал и развесил мокрые вещи на веревке, протянутой под коньком, вдоль матки. Сухие ольховые дрова уже заставили порозоветь железную печурку, она уютно потрескивала. Из трубы над палаткой чуть заметно вился прозрачный колеблющийся дымок.

Оставшиеся у входа охотники расположились на туго связанных снопах золотистого камыша. Каждый сосредоточенно занимался своим делом. Туман стоял неподвижно, но все то и дело с надеждой посматривали на небо. Откуда-то издалека непередаваемо волнующе тянуло оттаивающим болотом, весенней гарью. Михаил Иванович оторвался от тетради, в которую записывал наблюдения.

— Нынче у нас большой заказ на лебедей. Главный орнитолог варшавского музея профессор Тачановский во что бы то ни стало просит добыть для них еще и самого красивого, самого крупного лебедя-шипуна, да еще самца, цигнус олор. Он думает, это так просто, а олор — редкий подвид. Вот добудь. Задал мне задачу…

В этот момент все сразу насторожились: ухо уловило приближающийся знакомый свист-шорох крыльев. В этой семье существовал еще один неписаный закон: на охоте ружье всегда должно лежать под рукой, так, чтобы в любой момент его можно схватить без лишних движений, без суеты, — отец следил за этим строго. И сейчас все, не поворачивая головы, не двигаясь с места потянулись каждый за своим дробовиком.

А через несколько секунд в тумане обозначился темный силуэт большой птицы, летящей прямо на палатку. Какой-то опытный вожак, уловив своим безошибочным барометром приближение ясной погоды, низко облетал окрестности. Охотники замерли. Ближе, ближе, и вот птица уже почти над головой…

Все выстрелы слились в один. Птица дрогнула, «сломалась» в воздухе, обратившись в комок, и гулко шлепнулась среди кочек в двадцати шагах от стрелков.

На шум пальбы из палатки с ружьем в руке нагишом выскочил взъерошенный Семен Лукич. Но было поздно, братья уже наперегонки бежали к сбитому лебедю.

— Мой, — на ходу выдохнул Шура, — здорово я его, а?

— С какой стати твой? — Я-то стрелял, а твоего выстрела и не слышал! — Юрий первым поднял птицу, оказавшуюся одного с ним роста. Некоторое время они с восторгом молча рассматривали необыкновенный экземпляр: белоснежный, длинношеий, с большой оранжевой шишкой на черном клюве. И Юрия осенило:

— Стой, а как же папа? Видно, все три выстрела совсем слились. И, ясно, это он сбил с первого выстрела, куда нам!

Они сконфуженно посмотрели друг на друга: ну, конечно, отец, — как только сразу не сообразили?

Мальчики поднесли великолепный трофей к палатке и опустили к ногам отца. Михаил Иванович внимательно осмотрел ослепительно белую птицу, погладил, прикинул на вес.

— Отличный экземпляр. Полагаю, более тридцати фунтов, потом уточним. Понимаете, ребята, это же как раз тот самый цигнус олор, о котором я только что толковал и который нам так нужен. Поздравляю! И хорошо, что прекратили спор. — Он улыбнулся в бороду: — Но лебедь-то ваш, ребята. Смотрите!

Отец переломил свою, единственную в семье двустволку центрального боя, и показал сыновьям пустые патронники. Произошел редчайший случай: всегда готовое к бою ружье Нэнуни-Четырехглазого на этот раз оказалось незаряженным…

Тем временем туман действительно начал рассеиваться. Легкий западный ветер донес с дальнего конца озера звуки птичьего концерта, от которых так тревожно бьется сердце охотника. С чем еще может он сравнить эту музыку?

— Юрка, принеси из палатки бинокль: влезем на ту старую ольху и понаблюдаем, — Михаил Иванович убрал свой дневник.

Охотники взобрались на темно-серое суковатое дерево. Отсюда открывался весь западный берег лагуны и лед, на котором был рассыпан корм. В бинокль хорошо видно, как большие и маленькие, серые, черные, белые и пестрые комочки суетливо перекатываются с места на место, толкаются, подпрыгивают, протискиваясь к зерну. Временами часть птиц взлетала и, сделав круг, садилась снова.

А в небе на юго-западе появлялись новые стаи уток, гусей и лебедей. Они издали подавали голос и крутыми виражами смело шли на посадку, с ходу присоединяясь к жирующим.

И вдруг — словно эхо дальнего взрыва! Это вся масса одновременно взмыла в небо, на минуту совсем затмив закатное солнце!

— Что такое, папа, что случилось? — спросил Юрий.

— Орланы проклятые напугали. Хотят напасть, поживиться. Эх, догадался бы Андрей пальнуть. Ведь при таком адском гаме его выстрел никто не услышит…

И в этот миг на краю озера взметнулся сизый дымок. Пролетавший мимо орлан скособочился, рухнул на лед, трепыхнулся и затих. Остальные отпрянули и кругами поплыли в степь. Гуси, лебеди и прочая мелочь опять опустились на лед, порядок восстановился.

— Ну, Андрей — молодчина! Знает свое дело, — похвалил Аграната Михаил Иванович, отдал сыновьям бинокль и направился к палатке. Мальчики продолжали сидеть на дереве, как вдруг увидели косяк гусей, тянувших в сторону табора. Отец их тоже заметил и присел у кромки камышей. Ружье было у него в руках. Он сказал негромко, но так, чтобы было слышно в палатке:

— Семен, гуси, приготовься. Как выстрелю, выбегай, успеешь…

Гуси надвигались, ровно, спокойно. Замаскированную камышами неподвижную палатку не заметили. Загалдели и начали набирать высоту только тогда, когда Михаил Иванович вскочил на ноги. С промежутком в две-три секунды хлопнул дуплет, и два гуменника, словно оглушенные невидимой плеткой, камнем бухнулись в осоку, издав при падении последнее «гак».

Не опоздал и Семен Лукич. Все еще босой, но уже в подсохших после купания подштанниках, он ящерицей выкатился из палатки и успел-таки, снял третьего гуся. И теперь, задрав вверх светлую бороденку, торжествующе посматривал на племянников, прозевавших первых гусей.

А еще через день Платон доставил прибывших из Владивостока избранных друзей-охотников и отвез Ольге Лукиничне первую партию дичи.

Оглавление

Обращение к пользователям