ВПЕРЕД!

1

Городок остался за спиной.

Эй вы, жители! Живите, как жили. Ешьте, спите, ходите на базар. Вовуля! Ешь свой творог и гоняй полотенцем мух!..

Рюкзак я нес за плечами. Мешок с канистрой, кастрюлей и картошкой мы привязали кобыле на спину. Маша трясла головой, мешок сползал ей под живот и немного погодя падал. Я шел позади и наблюдал, чтобы Маша его окончательно не потеряла.

Впереди — степь, во все стороны — степь. Наша ветхая кобыла Маша остановилась и закрыла глаза. Она спала на ходу.

Яшка Страмболя подергал узду, приставил к глазам бинокль и сказал:

— Осталось сто пятьдесят километров.

Я ничего не ответил и пнул Машу. Она очнулась и попыталась меня лягнуть. Яшка не удержался. На Яшку свалился наш тяжеленный несуразный мешок.

Яшка пощупал поясницу и сказал, что он этого Машке никогда не простит. Он сам не знает, что с ней сделает!

Когда Яшка, наконец, закрыл рот, я вздохнул и оглянулся. Нас догонял худенький ишачонок. Он понуро тащил две корзины.

Было жарко до невозможности. Шел четвертый час экспедиции.

Я вскарабкался кобыле на спину. Кобыла тронулась с места. Я шлепнулся на землю. Маша пошла, ускоряя ход, совсем не туда, куда следовало. Мы бежали за ней, ругали ее, дергали за веревочную узду. Наконец проклятая кобыла забралась в густой тальник и встала.

И тут-то я опять оказался на ее деревянной спине. Усталый Яшка приволок мешок, в котором от частых падений все перемешалось. Слышно, как о дно кастрюльки звякали ложки и нож. Яшка тяжело дышал. Он пнул кобылу в ляжку и дернул за узду. Я поддал ей пятками в бока. Экспедиция продолжалась.

Яшка то отставал, то уходил далеко вперед, потому что Маша то вдруг прибавляла шагу, то плелась, как на похоронах. Я сполз на землю, стащил за собой мешок. Мне опротивело придерживать этот мешок, вихлять и подпрыгивать на Машкином гофрированном хребте.

Когда Яшка сел вместо меня и наподдал пятками Маше бока, она сбросила его и потрусила, вихляя задом, в дальние талы по ответвлению от нашей дороги.

— Машенька! Скотина! Чтоб ты сдохла! Иди сюда! — кричал он.

После наших попыток проучить кобылу и оседлать ее она снова удрала в талы. Стемнело. Пустившись вслед за самодуристой кобылой, мы перебирались через влажную травянистую ложбину.

И тут я споткнулся, упал и скатился на дно выбоины, которую, должно быть, вырыла весенняя вода. Левая нога оказалась подо мной, за ступню меня словно рванули. На лбу выступила испарина.

Когда я прихромал на Яшкин голос, он растерянно пробормотал:

— Эта старая дуреха потеряла мешок… Ты что?

— Так… споткнулся.

Мешок мы нашли в лохматом кусте.

Высыпали звезды. Я молча взял кобылу за повод и поковылял вслед за Яшкой. Мы вышли к дороге. Яшка, хотя он и натер ногу, порывался идти дальше всю ночь, «несмотря ни на что». Я еле уговорил его передохнуть.

Яшка разжег костер, чтобы сварить суп. Я свернулся калачиком и сунул нос в воротник телогрейки. Где-то рядом, в темноте, за кустом хрустела травой кобыла. Яшка привязал ее веревкой к своей ноге.

Утро было зябкое, прозрачное и росистое. Мы лязгали зубами и, полосатые от холода, пытались поехидничать друг над другом.

Выбрались мы на дорогу по высокой траве. Наши штаны почернели от росы. Компасом пользоваться было незачем: до города было рукой подать. Проклятая кобыла! Когда я взобрался Маше на спину, городок виднелся кучкой белых домиков. Посередине каланча, похожая на шахматную туру.

— От нашего дома до каланчи два квартала, — сказал Яшка, будто я сам этого не знал. — Все еще спят…

Солнце из багрового, негреющего становилось желтым и горячим. Синеющие кусты тальника посветлели, ожили и вдруг заискрились, стали золотисто-зеленые.

Яшка часто отставал — переобувался и щупал свои мозоли. На кобыле ехали попеременно, как и вчера: полкилометра Яшка, полкилометра я. Считали по телеграфным столбам.

— Десять столбов! — кричал Яшка.

Я натягивал узду:

— Тпру-у!

Разозлясь на Машины капризы, я вздул ее веревкой. Теперь она опасливо косилась, когда я принимался на нее орать. Орал я изо всех сил, поэтому к полудню вконец осип.

Затем мы волокли кобылу к ближним тальникам, заводили ее в кусты погуще, и я подсаживал Яшку. В нашей войне с кобылой кусты были нейтральной территорией: взобраться себе на спину Маша позволяла только в густых кустах. Боялась она кустов, что ли, только стояла там смирно.

Я выводил лошадь с Яшкой и мешком на спине к дороге и хромал позади, потому что нога болеть не перестала. Я гримасничал от боли, а Яшке это было видеть незачем.

Мы решили идти прямо на север. Пусть пойдем по бездорожью, зато сократим путь.

…Жара степная — душная и густая. Хоть бы ветерок! Хоть бы в тень присесть! Речка крадется где-то там, у отрогов. Вокруг ни кустика. А впереди, ох, как много шагов!

Проклятая нога! От нее ломит в спине и гудит голова.

Подошли к Кара-Бутаку, брошенной скважине. Скважина оказалась пустой.

1

Жутковато. Мы послонялись по выбитой, черной от впитавшегося мазута площадке, постучали по бетону еще не затянувшегося песком колодца. Начали осыпаться края котлована, в который сливали негодный глинистый раствор; по его звонкому, в струпьях, дну ползли черные трещины.

Невдалеке вылез из норы суслик, встал столбиком, поглядел на нас, не спеша отбежал и сел на край цементированной стенки отстойника. Я схватил комок глины и с непонятной мне яростью швырнул в зверька, затем, поморщившись от боли, надел рюкзак. Яшка погрузил на кобылу мешок… Мы торопливо уходили прочь. Страшно — земля, брошенная людьми.

От жары я сомлел. Слегка тошнило. Пить уже не хочется… Полежать бы. Но я приказывал себе: «Шагай, Димка, шагай!..» Перед глазами качаются мосластые ноги кобылы и ее пыльный хвост. Степь покачивается, зыбкая, желтая…

Шагай, Димка, шагай… Тебе еще далеко шагать!

«Ты вырастешь и уйдешь в дальние маршруты… по пескам пустынь, по буранной тундре. Тебе надо стать сильным! Тебе много понадобится воли и настойчивости, сын!» — так говорил мне отец.

Шагай, Димка, шагай… Болит нога? Ничего, Димка… Заживет…

Степь растекается в зыбком мареве. Качается горизонт, Яшкина спина, ноги кобылы. Разомлевший Яшка забыл, что костлявую лошадиную спину пора уступить мне. Я не напоминаю. Яшка оборачивается, сонно подсчитывает:

— Идем часов десять… Если по три с половиной километра в час… Тридцать пять километров прошли. А?

Я согласно мотаю головой. Степь источает горячий, дурманистый от нагретого разнотравья воздух. Горячий пот щиплет лицо, шею, спину, сбегает струйками в глаза, слипаются мокрые ресницы. В глазах — резь от солнца.

Разве это трудности, Димка?.. Ты же геолог!

«Я потерплю, — отвечал я себе. — Что мне стоит?»

Нагнулся за травинкой. В глазах завертелись красно-бело-синие круги. Отмерил травинку и вставил ее между пальцев правой руки, потоптался — следил, чтобы встать вернее. Определил время: пять часов.

Яшка слез с лошади, объявил:

— Скоро Сазда будет. Постой! Но до Сазды пятьдесят километров? А?

— Мы пятьдесят давно уже прошли, — подсчитал я. — Вчера километров пятнадцать. И сегодня за десять часов — километров сорок.

Молчим. Потихоньку наблюдаем друг за другом.

— Надо было по дороге идти… — говорит Яшка.

— «По дороге-е», — передразнил я его. — Дорога-то свернула на запад, на Кара-Тюбе! А нам резко на север. Сам же говорил!

Километра два волокли Машу за узду. Попеременно подхлестывали ее. Затем свернули к тальникам. Десяток слабеньких кустов казались нам рощей. Проклятая кобыла! Тошно было смотреть на нее.

Яшка ехал на кобыле, поминутно доставал компас и проверял: идем ли «резко на север». После словно забытого разговора о пройденных километрах и пропавшей речке Сазде мы поугрюмели и приумолкли. На душе у меня тревожно. Я твердо знал: партия Яшкиной матери находилась на севере от городка, почти на одной прямой с ним. Шофер «газика» Федор Павлович дорогу знал, машину он вел по бездорожью, и — как он ответил Яшке — полуторка спускалась прямо на юг, без всяких «зюйд» и «вест».

До сих пор мы шли на север. Я несколько раз проверял по компасу. Снова подсчитываю часы. И так и сяк, а шестьдесят километров отшагали. Тогда где же Сазда?

— Страмболя, давай карту! — не выдержал я.

Яшка сел под ноги кобыле. Я сверху наблюдал, как он бестолково роется в планшете. Наконец вытащил карту, привстал и подал ее мне.

Сто один раз я зарекался в сборах не надеяться на Яшку. Карта наспех выдрана из принадлежавшего Яшкиной соседке учебника географии. На ней значились Европа, Африка, обе Америки — словом, все материки и океаны. Речки Сазды на карте не значилось. Я прочел на уголке карты — М 1: 120 000 000 и швырнул ее на землю. Маша потянулась к ней губами. Яшка выдернул огрызок карты из Машиных зубов и запихал его в рюкзак. Мы долго молчали. Яшка сосредоточенно разглядывал свои мозоли, я — закат.

Солнце садилось за горбатые спины отрогов. Их палевые вершины повисли в сиреневом воздухе.

Мы заблудились. Это было ясно. Маша ни с того ни с сего вдруг тронулась с места. Она едва не наступила на Яшку. Мы от души и дружно налупцевали вредную кобылу. Я — веревкой, Яшка — кулаком. Покончив с наказанием, взглянули друг на друга. Яшка неуверенно рассмеялся, я его поддержал. Мы долго смеялись и зачем-то пожали друг другу руки.

Переночевали в травянистой холодной низине. Злющие комары ели нас поедом. Спали мы, прижавшись друг к другу и натянув кепки до носов.

Утром, чтобы согреться, поиграли в «петуха», яростно наскакивая друг на друга. Пожевали сухарей. Стало всходить солнышко. Мы обрадовались ему, как доброму знакомому. Даже тревоги поубавилось. Яшка крикнул солнышку:

— Э-эй, здравствуй!

Отвязали Машу: она была прочно привязана на ночь за куст.

— Я читал, если отпустить лошадь на все четыре стороны, она сама найдет дорогу к жилью. Клянусь! — сказал Яшка.

Я вспомнил, что тоже про таких лошадей читал.

Мы с надеждой уставились на Машу, которой прежде говорили, что она «утиль», «придурок» и что она давно «выжила из ума». Я осторожно опустил на землю конец веревки, то есть узды, и попятился, чтобы не спугнуть Машу.

Кобыла стояла как вкопанная, с понурой головой.

— Чего-то не двигается… — сообщил Яшка.

— Думает, наверное…

— В «замри» она играет, что ли?..

— Пусть стоит! Значит, мы здорово заблудились. Вот она и растерялась.

Маша сделала несколько шагов от нас, мотнула головой, оглянулась и опять встала.

— Кыш! — сказал я.

— Не мешай ей! На экзаменах и то дают на подготовку пятнадцать минут.

Я оглянулся — вокруг однообразно и пустынно. И чего она стоит? Я подошел и толкнул кобылу в ребристый бок, пошлепал ее по тощей ляжке:

— Ну, давай, Машенька, думай…

Маша опять мотнула головой, звякнула удилами, нехотя сделала круг, потопталась у нас за спиной и побрела. Совсем не на север!

— Знаешь, я что-то ей не верю. В книжках лошади как лошади, а это ж… недоразумение.

— Я тоже… У-у, дура!

И снова только солнце да степь, степь да солнце. Однообразное, надоевшее. Нога у меня пуще прежнего разболелась. Прямо-таки невозможно на нее ступить.

— Будем идти по компасу на север. Мугоджары по левой руке. Значит, идем верно…

Яшка мне поддакнул. Немного погодя неуверенно напомнил:

— До Сазды-то от города… пятьдесят… Сашка Воронков божился, что точно знает… А мы уже километров восемьдесят или девяносто прошли… Ты здорово веришь, что мы найдем нефть?

Я молчал. Как не верить! Я бы сейчас с удовольствием умер… так я устал. Только вот маму жалко…

Оглавление

Обращение к пользователям