ОСТРОВ НА ЖАМАН-КАРГАЛЕ

Я продирался к воде сквозь густые тальники. В этом месте в Бутак впадала Жаман-Каргала. В ее устье лежал низкий песчаный островок. Многих трудов стоило речушке намыть его.

Тальник был густ, попадалось много сушняка. Я продирался с великим шумом. Выбрался на берег. Берег галистый, галька хрустит под ногами. Я остановился, выбирая, как лучше перебраться на островок.

На середине островка над ровной зеленью тальников поднимался тополиный подрост. Что такое? Из густоты тальников донеслось козлиное: «Ме-е-е…» Я выбрал гальку покрупнее и зашвырнул ее на середину острова. Затем треск кустов. Блеяние внезапно оборвалось. Я услышал козлиный хрип и затихающий треск.

Чтобы переправиться на островок, надо перейти Бутак. Здесь река мелка — мне по пояс. Кажется, не глубок и рукав Каргалки. Я разделся и разулся. Подумав, ботинки и брюки взял с собой: тальники на островке густые — необутым поранишься.

Дно оказалось галистое, ступать колко. На самой быстрине я неожиданно ухнул по грудь в промоину и упустил брюки. Их подхватило течение.

— Куда? — заорал я брюкам и, выбираясь из промоины, ободрал о корягу ногу.

Царапина была от колена до щиколотки. Кое-как унял кровь, выловил штаны и выбрался на островок.

Если Яшка не хочет, чтобы его нашли, так мне его сроду не разыскать. Кто его знает, может, он сидит сейчас вон на том тополе и наблюдает за мной.

Только лежа на островке затерянной в степи речушки, я до конца понял, как переживает Яшка свою беду, если забрался бог знает куда, прячется от людей и сам не знает, как ему быть со своим горем.

Решил: осмотрю-ка островок. Яшку найти я не надеялся. Островок осмотрю просто так, для самоуспокоения. Не зря же сюда тащился! Я съел кусок зачерствевшего хлеба вприкуску с помидорами, напился из речки, натянул штаны, ботинки и двинулся в глубь островка. Я был здесь однажды прошлым летом с отцом и Яшкой. Мы шли с саком вверх по Бутаку и заночевали на этом островке. Люди здесь появлялись редко: делать тут ровным счетом нечего.

Островок вытянулся по устью Каргалки в форме пирожка. Я пошел по песчаной полоске вдоль берега и обогнул густое сплетение кустов, подступивших к воде. На каменистом выступе берега лежала опрокинутая вагонетка. Ее, должно быть, принесло в половодье с верховьев Бутака. Там прошлым летом заложили карьер: целинный совхоз строил кирпичный завод.

Я пересек остров, разделся, выкупался и прилег отдохнуть под жиденьким топольком. Перевернувшись на живот, я буквально носом ткнулся в след босой ноги. Следы уходили в воду. Поставил свою ступню в след. Человек примерно моих лет. Я оглядел противоположный берег. Там за полосой тальников начиналась степь. А это что? Непонятные борозды уходили в воду, будто кто-то упирался и его тащили волоком. Нашел несколько сухих козлиных горошков.

А козлиные горошки? Яшка коз боится! И зачем ему коза? Чтоб до конца убедить самого себя, я натянул ботинки, панамку и бросился прочесывать остров. Борозды уходили в глубь его, в самую гущу тальников, и там терялись.

Посреди островка стояли два тополя тесно друг к другу. Меж тополей темнело нагромождение тальника. Я подошел ближе. Шалаш! Шнурками от ботинок связаны нижние ветки тополей и верхушки ближних тальников. Шалаш был сделан бездарно, даже откровенно на кое-как. Я стал на четвереньки и заглянул внутрь его.

Все ясно: здесь прячется от человечества Яшка Страмболя. Такой бездарный шалаш мог смастерить только Яшка. Он корчится в нем от холода, мокнет под дождем. Сделать себе шалаш как следует у него сроду терпения не хватит. Я нашел его компас — еще бы не узнать Яшкин компас! — майку и мятую тетрадку, на обложке которой было написано: «Дневник. Заведено 18 июля». Яшка с третьего класса едва ли не каждый месяц объявлял мне, что начинает вести дневник. Сколько он тетрадей перепортил! Тетрадка была измята на удивление. Видно, он таскал ее с собой.

Яшка удирал со всех ног. Он узнал мой голос, когда я, упустив в воду штаны, ободрал ногу о корягу и ругался во всю мочь.

Я открыл дневник Страмболя.

«18 июля. Принял твердое решение: ухожу в степь, буду жить один. Никто мне не нужен. Ребята даже не здороваются со мной. Сегодня столкнулся с ними на улице. Димка ехал на кобыле. Все остановились, будто я мешаю им пройти. Шутя смотрел на меня, как на врага, а другие просто не замечали. Димка отвернулся. Шпаковский даже к моему мячу не захотел притронуться. Я следил за ними в щель забора, пока они не скрылись из виду.

19 июля. …Всему конец. Нет больше для меня жизни на 3-й Геологической! Все знают, что произошло. Из котлована меня выгнали. Меня все презирают. Все! Ухожу. Не надо мне никого.

Оставлю записку маме. Пусть не тревожится. Когда-нибудь я вернусь за ней. В степи я буду жить один, ловить рыбу и зайцев. Ничего, с голоду не умру. В крайнем случае стану питаться сусликами. За эти годы закалюсь, возмужаю и воспитаю себя. Изучу степь. Исхожу ее вдоль и поперек. Составлю подробнейшую геокарту. Ее можно по обнажениям составить. Все породы будут как на ладони у меня: здесь железная руда, здесь цинк. Только я один буду знать об этих богатствах. Буду жить в одиночестве, как Робинзон. Зимой сошью шубу из лисьих шкур. Все забудут обо мне. Димка, Шутя и Шпаковские, конечно, тоже. Только маме раз в году буду писать: «Жив, здоров. Твой сын». Подкрадусь ночью к дому и кину письмо в форточку. Ее запросто снаружи можно открыть гвоздем.

Однажды в степи остановит машину обросший человек в звериных шкурах. Молча подаст шоферу пакет. На пакете написано: «В управление геологоразведки». В управлении открывают пакет, смотрят на карту и не верят глазам: на ней указаны все породы, наклоны пластов, все месторождения. Вплоть до самого незначительного. Даже топографическая карта приложена.

«Что за чудак составил карту?» — говорит начальник, но вглядывается в карту пристальнее и замолкает.

Отправят несколько поисковых партий в указанные на карте места. И что же? Открытие за открытием. Прилетит комиссия из Москвы. Все газеты пишут: в районе Бутака открыты крупные месторождения нефти, цинка, меди, о которых до сих пор местные геологи даже не подозревали. Награждена группа поисковиков. Но чья же главная заслуга? Внимательно рассматривают карту. Внизу еле-еле виднеется скромная надпись: «Я. Чернов». Ага-а! Вот чья главная заслуга перед Родиной! Яков Чернов! Ему присуждается Ленинская премия. Якова Чернова ищут. Но товарищ Чернов исчез. Долгие поиски ни к чему не приводят. Все ясно: в одиночестве, голодая изо дня в день, в безлюдной степи, в суровых условиях товарищ Чернов погиб при новых изысканиях. И никто не смог подать ему руку помощи. В газетах портрет погибшего геолога в черной рамке и некролог. Вся страна осуждает Дмитрия Коршунова, Александра Пилипенко (по прозвищу Шутя), братьев Шпаковских и других. Это по их вине погиб талантливый геолог, с примерной самоотверженностью доказавший подвигом всей своей жизни…»

Что было доказано с беспримерной самоотверженностью, Яшка и сам не знал. Дальше стояли точки и нарисована не то лошадь, не то дом с трубой.

«В честь самоотверженного геолога улица 3-я Геологическая переименована в улицу Якова Чернова.

Но Яков Чернов жив. Он продолжает скрываться, продолжает свой безымянный подвиг. Назло врагам, на радость маме…»

Я перелистнул страницу. Записи обрывались. Яшка был верен себе. Его дневники сроду не продолжались дальше пятой страницы.

Я швырнул тетрадку в шалаш.

Как быть? Беглый Яшка сидит где-то в кустах и ждет, покуда я уберусь с острова. У Яшки упрямства на пятерых. Скоро он начнет дрожать от холода. Великий геолог продолжает свой безымянный подвиг в одних трусах: рядом с шалашом валялись Яшкины рубашка, майка, ботинки и фуфайка.

В углу шалаша я обнаружил консервную банку. На дне ее бренчал десяток высушенных пескаришек. Зачем они Яшке понадобились?

«Ты никогда не отличался догадливостью, — сказал я себе.»— Яшка человек неожиданный. Кто знал, что наша 3-я Геологическая будет переименована в улицу памяти Якова Чернова? Тебе и в голову такое не приходило…»

Я просидел в шалаше много часов. Солнце садилось, кусты погрузились в сизые сумерки. Яшка не давал о себе знать. Я поежился, застегнул куртку и осторожно выбрался на берег. Песок исчеркан длинными вечерними тенями. От речки поднимаются парные запахи нагретой за день воды. Я поворошил пальцем песок. От песка грустно пахло лиственным тленом.

— Яш-ка-а! — крикнул я. — Вылезай, что ли… Холодно…

Из-под кустов поползли синие перепончатые тени. Солнце погасло. Я обозвал Яшку балдой и двинулся вдоль воды. Отыскал свой рюкзак. У берега — чистенький «пятачок», песчаная плешинка, окруженная плотными кустами. Бросил рюкзачишко, пошел собирать сушняк. Долго шарил по кустам, клял себя за разгильдяйство. Набрать сушняку днем — дело минутное. Сходил к шалашу. Яшка, беззаботная душа, не припас ни палки. Тоже мне Робинзон! Кое-как насобирал охапку, развел костер. По воде забегали змейки — блики огня. Я вскипятил в кастрюльке чаю, поужинал. Сидел, смотрел в костер. Глаза стали слипаться. Я раскидал костер и улегся на нагретый песок. Авось тепла песка хватит до утра, не озябну. Звенел комар, забравшись ко мне под фуфайку. Заплутал в складках. Тепло и дремотно. Яшкино исчезновение меня злило.

Где он так ловко устроился на ночь, что ему плевать на ночной холод и на комарье? У берега плеснулась рыба.

…Проснулся я от холода. Оцепеневший, неподвижно лежал на остывшем песке. От холода как-то тупеешь, лежишь безвольный, только втягиваешь голову в фуфайку, не в силах заставить себя встать и поискать сушняку за ближним кустом.

Черное небо, в полыньях между тучами — рои звезд; надо мной комариный хор. Сонно и холодно.

Сквозь дрему я услышал плеск в протоке.

Шлепанье приближалось. Я лежал не шелохнувшись. К острову брело что-то большое и шумное. Оно ворочалось и фыркало. От страха я не мог передохнуть. Я привстал на четвереньки и пополз к ближним кустам. Оно должно было выйти на берег шагах в двадцати от меня. Я прижался к земле и не дышал. Оно зашлепало по мели. Остановилось, шумно отряхнулось. Затрещали кусты. Оно двигалось ко мне!

В животе у меня леденило. Отсчитал: раз-два, три-четы-ре! Вскочил на ноги и понесся вдоль берега, перемахивая через кусты. Ветки стегали меня по лицу, я несся как сумасшедший, бежал, бежал и, только когда оступился и скулой пробороздил песок, сообразил, что могу так обежать остров и носом к носу столкнуться с ним.

Я заметался по берегу, бросился к протоке. От черной воды пахнуло холодом. Это меня отрезвило.

Оно приближалось. Кусты трещали. Я бросился бежать. Оно выбралось из кустов и побежало за мной. Оно хрюкало и всхрипывало.

Впереди мелкий заливчик. В нем бьют ключи, дно глинистое, легко увязнуть. Я обогнул его. Так и есть. Оно чмокало в заливчике — застряло! Я повернул голову.

Из заливчика выбирался козел. Длинная борода мела по песку, шерсть — до колен. Козел всхрипывал и мотал головой. С его рогов свисала и извивалась бечевка, нога у него обмотана тряпкой. Козел бросился на меня. Я отпрыгнул в сторону. Он промахнулся и пробежал мимо. Я осмелел — наступил ногой на бечевку. Голова козла дернулась и пригнулась к земле. Козел замер. Ух, как зло блестел его глаз! Я покрепче ухватился за бечевку, натянул ее и в тот момент, когда он готовился прыгнуть на меня, изо всей силы дернул ее.

Козел задирал голову от боли, упирался и бороздил ногами песок. Вот, оказывается, кто вспахал берег на северном конце острова! Мстя ему за свою трусость, я пнул козла, поволок его к кустам и привязал к лозине. Козел лупил на меня глаза, всхрипывал и дергался.

«Что творится на этом острове?» — размышлял я, отмахиваясь от комаров. Удирая от козла, я вспотел и теперь отдувался. Щеки горели, пот пощипывал лицо.

Едва я успел отойти несколько» шагов, как козел сломал лозину, догнал меня и двинул рогом в бок. Я дал ему ногой — ботинки у меня крепкие — в морду, поймал его за бечевку и потащил обратно к кустам. Руки у меня тряслись от усталости. Веселенькая ночь!

Козел — от него воняло за версту — мне опротивел. Но избавиться от него было невозможно. Я прикручивал веревку к самым толстым лозинам. Козел, неустанно дергаясь, отрывался. Тащить его к тополям, сквозь кусты, за тридевять земель?.. Нет. Я выдохся окончательно. Пусть уходит, откуда пришел. Я его не звал.

Я подтащил козла к протоке и дал ему пинка. Козел ткнулся носом в воду. Я пнул его еще раз — в зад. Козел очутился по брюхо в воде.

— Иди… к-к козе… — сказал я и пригрозил ему кулаком.

Козел постоял, оглянулся, всхрипнул и пошлепал по отмели, удаляясь от острова.

— Стой, козя! Стой, говорят тебе!

Я обернулся на голос. В нескольких шагах от меня стоял Яшка Страмболя. На него было зябко смотреть. На Яшке только трусы. Одной рукой он отмахивался от комаров, другую сунул под мышки и трясся от холода. Еще бы! Я в фуфайке и то зябну.

— Ты откуда?

— Я с тобой… не разговариваю… Я козла… зову. Козя, стой! — тоненько выкрикнул Яшка. — Ты зачем его мучил?

Яшка, вздрагивая и почему-то икая, прошел мимо меня, ступая будто по битому стеклу, и полез в воду. Он догнал козла, взял его за рог, вывел на берег. Я подошел ближе.

1

Яшка присел на корточки, обняв козла за шею; тот мотал головой и переступал ногами. Яшка поднял на меня глаза, и тут козел наступил ему на ногу. Яшка ойкнул. Он так обессилел, что у него даже пропал голос.

— Все у тебя не как у людей. Пятница парнокопыный…

Яшка икнул.

— Ну и комарья здесь! — сказал я. — Чего ты к нему льнешь? К этому отродью? Он воняет, как сто конюшен!

— Не смей его обзывать! — слабо возразил Яшка. — Как чего льнешь? От него теплее! Я бы околел ночью от холода, если бы не он.

— Это вы шлепали через протоку?

— Я думал, ты спишь. Хотел взять одежду. Комары здорово кусаются.

— Чего же ты прятался? Пришел бы да взял.

— Не хотел тебе показываться. Если бы ты козла не гнал с острова, я бы не вылез. Никого не хочу видеть! Уходи отсюда, — неуверенно добавил Яшка.

— Можешь залезать обратно в кусты и жить там со своим козлом.

Козел вдруг вырвался и побрел вдоль берега.

— Стой, козя! — позвал Яшка.

Но козел не обращал на Яшку внимания. Яшка догнал его, взял за шею, тот дернулся. Яшка ойкнул: козел снова наступил ему на ногу. Яшка сконфуженно покосился на меня. Ему было стыдно за своего единственного друга. Я снял фуфайку, кинул ему, догнал козла, взял его за бечевку, поддал коленкой, и козел послушно пошел за мной.

— Возьми обратно свою печку, — сказал я и подтолкнул Яшке козла.

Фуфайку мою Яшка не поднял, хотя дрожал от холода пуще прежнего. Стало светать. От воды поднимался туман. Сквозь его белые волокна противоположный берег был едва виден. Упала роса. Комары исчезли: крылышки у них намокли, попадали кто куда и ждут дня.

Я сходил к шалашу, принес отсыревшую Яшкину одежду.

— Сушняк у тебя где, Робинзон?

— Откуда я знаю…

— А еще известный геолог! Лауреат! — сказал я. — С голоду ведь помрешь. Впрочем, можно съесть козла. Его надолго хватит.

Через полчаса я вернулся с охапкой сушняку. Козел, Яшка и одежда исчезли.

Я сидел у костра, ворошил палочкой угли и думал: «Яшка в поселок сейчас не вернется, хоть кол у него на голове теши. Стыдно ему. Что-то хочет доказать и себе и ребятам. Звать его домой? А дома ему опять от ребят прятаться? А мне его уговаривать нечего. Сам не маленький! Пусть поступает как хочет. Сегодня вечером я возвращаюсь домой. Успокою Яшкину мать…»

Всходило солнце. На речке стало приветливее и теплее. Недалеко от меня по песку, попискивая, бегал белопузый куличок.

Я умылся, развел костер, приспособил над ним на рогатульках кастрюльку с водой и пошел искать Яшку. Увидел я его на противоположной стороне. Яшка выскочил из кустов, почерпнул воды кепкой и консервной банкой, скрылся.

Вода поутру холодная, раздеваться не хотелось, но любопытство пересилило. Я снял ботинки и побрел через протоку. Снова выскочил на берег Яшка, почерпнул воды и умчался.

Я вслед за ним вскарабкался по крутому сыпучему берегу. Из Яшкиной кепки сочилась вода — следом тянулась темная дорожка. Я увидел суслиную нору, вокруг которой земля почернела, все понял и замедлил шаг. Когда обогнавшему меня Яшке оставалось до норы несколько шагов, оттуда вылез мокрый суслик, отряхнулся и дал стрекача.

Яшка встал, как пень. Покатилась по земле, разбрасывая воду, консервная банка. Нечего его жалеть. Ненавижу беспомощных!

— Эту нору банкой не зальешь! Вернись-ка лучше домой. В другой раз убежишь с ведром, — жестко сказал я.

Яшка повернулся, пошел прочь и скрылся в кустах.

Мой чай давно вскипел. Я догадался, что Яшка голодный и есть ему нечего. Но позвать его завтракать — значит пожалеть, он это понимает не хуже меня.

Я беспрестанно зевал и тер глаза. Я совсем не выспался в эту сумасшедшую ночь. Куда, любопытно знать, Яшка девал козла?

Я нарезал тальников, настелил, сунул под голову рюкзак и благополучно заснул.

…Солнце стояло над головой, когда я проснулся. От сна я одурел и долго купался, пока не посвежела голова. Перед дорогой решил навестить Яшку, отдать ему остаток хлеба и два лопнувших помидора. Все-таки ему оставаться здесь до конца жизни.

Но Яшки не нашел. Вокруг шалаша помятые кусты, шалаш разворочен, в кустах проложена дорога — будто здесь прошло стадо слонов. Посреди этого хаоса растоптанное кострище, в нем Яшкин ботинок и рубашка.

Ступил ногой во что-то липкое и вонючее. Меня передернуло. Это липкое, серое и вонючее вылилось из опрокинутой консервной банки. На ветке висели две сморщенные суслиные шкурки.

Я отправился искать Яшку на противоположный берег.

«Известный геолог», одетый в рваные трусы, сидел на корточках возле неимоверно чадившего костра, состоявшего из трех умиравших головешек, и, почесывая живот, помешивал палочкой что-то в консервной банке. Банка была на живульку прилажена над головешками. В банке ворочалось серое и вонючее, по запаху напоминавшее ту гадость, в которую я влип у шалаша.

— Еду готовишь? Здорово ты опустился!

— Мыло варю, — буркнул Яшка. — Из суслиного жира.

— Ну и как? Мыло получается?

— Увидишь!

Я кивнул: дескать, погляжу. Но помыться Яшкиным мылом мне было не суждено: на живульку прилаженная банка опрокинулась. Яшка продолжал сидеть на корточках, обреченно уставясь на тлевшие головешки.

— Оставь, — сказал я. — Умываться таким мылом — самоубийство. А у тебя в шалаше — Мамай воевал?

Яшка подозрительно взглянул на меня и вскочил. Мы полезли в кусты, то и дело шаркая по земле ногами, — к подошвам, обмазанным Яшкиным мылом, липло все что ни попадет, даже галька. Мы прошли протоку, остров и вышли к берегу. По песку тянулась широкая полоса, будто волоком протащили дерево с крепкими ветвями.

— Понял? — уныло спросил Яшка.

— Все ясно. Следы заметает.

— Тебе смешно…

Я смотрел на Яшку. Он похудел, плечи и руки в царапинах, грязные. Трусы порваны.

— Сколько надо суслиных шкурок на трусы? — спросил я.

Яшка махнул рукой и полез в воду. Он был так расстроен, что даже сердиться у него сил не было. На середине речки он остановился, повернулся ко мне.

— Сделай одолжение — вернешься домой, ничего про меня не рассказывай.

— Ладно! Хочешь, я тебе помогу поймать козла? Мне все равно делать нечего.

Он кивнул.

Оглавление

Обращение к пользователям