ГОВОРЯТ, СХИМНИКИ ЕЛИ КУЗНЕЧИКОВ…

Под утро загудели под ветром осокори. По небу метались молнии, тучи по темному небу ходили как черные неуклюжие рыбы, за горами грохотали громы, стлались под ветром тальники. В шалаше, который построил Яшка, отсидеться невозможно. Я клял себя за беспечность: прошлые ночи спали на песке у костра, о шалаше ни разу не вспомнил!

Я растолкал Яшку. Он сел, зевая, натянул фуфайку.

— Закрой рот! — сердито крикнул я ему и стал торопливо собирать в кастрюльку ложки и кружки, брошенные после ночного чаепития.

На гальке расползлось черное пятнышко. Звонко ударило в дно кастрюльки. Началось!

Яшка бросился со всех ног в кусты, я кое-как догнал его, схватил за руку и потащил по берегу. Он что-то кричал, упирался, пока я не дал ему тумака.

— Скорее!

Очертания горы стерлись. Речка закипела. Хлынуло!

Мы перетащили козла и овцу в кусты погуще. Ливень хлестал с яростью, тальники бились под ветром, глаза слепило. Пока я привязывал козла к кусту, Яшка укутал ярочку в фуфайку, обвязал ее бечевкой. Уложив животных на землю, Яшка что-то крикнул мне и скрылся в темных кустах, в ливне. Вернулся с небольшим плетнем — где он его взял? — прикрыл им животных. Яшка порывался опять бежать куда-то, я схватил его за руку и потащил за собой.

— Куда? Под берег? Везде льет!

Я продолжал его тащить. Остановился около перевернутой вагонетки. Яшка, наконец, понял. Мы взялись за скользкий край вагонетки, раз-два — рывком подняли ее — я живо подпер ее обломком выдернутой из плетня палки.

— Убери ногу, придавит!

Яшка пододвинулся ко мне. Я, привстав, подпирал рукой и спиной бок вагонетки.

— Убирай палку!

Вагонетка, тяжело проскрежетав по галечнику, села. Стало темно и тихо. Я сунул руки в рукава рубашки, Яшка придвинулся ближе ко мне: так теплее.

Мне за воротник капнуло. Я поднял голову. В дне кузова вагонетки — оно у нас за потолок — два отверстия. Очевидно, для болтов. Я нашарил в рюкзаке ножик, выстругал из палки две пробки, заткнул отверстия. За стеной гудит ливень. Нас с Яшкой бьет дрожь. Одежда прилипла к телу.

— Х-хх-олод-но… — говорю я.

— Мм-не нн-ичего… Я за-каленный! — бормочет в ответ Яшка.

В вагонетке тесно. Острая галька не дает долго сидеть на одном месте. Яшка, ворочаясь, пробовал привстать и треснулся лбом. Гроза не унимается. Мы еще теснее прижались друг к другу — мало-помалу согрелись. Яшка всхрапнул и тихонько засопел мне в ухо.

— Димка…

Я открыл глаза. Темнотища.

— Помоги, что ли… Не могу я один приподнять эту железяку.

Я пошевелился. По рукам и ногам забегали колкие мурашки. Яшка, ворочаясь, задел меня локтем по носу.

— Не вертись!

Я нашарил стенку вагонетки, попробовал выцарапать из-под нее несколько галек. Кое-как втиснул ладонь под край вагонетки, обдирая кожу. Мы закряхтели:

— Ыы-ы… Ыы-ых…

Вагонетка не дрогнула.

— Еще раз! — я привстал, стукнулся макушкой и обмяк.

— Больно?

Я выдернул деревянные пробки. Через отверстия брызнул свет — два расширяющихся книзу луча. Один лег на Яшкину взъерошенную макушку, другой — на плоскую, в серых крапинках гальку.

— Начнем?

— Давай!

— Н-у-у! Ы-ыы!..

— О господи! Ыы-ых!.. Давай, давай! Чувствуешь? Пошла!

— Никуда она не пошла!

— Давай! Чувствуешь, пошла?

— Не чувствую!..

— Погоди, надо сил набраться. Поесть бы! — почему-то рассердился Яшка.

Я взял рюкзак за углы, вытряхнул себе на колени его содержимое. Две живушки, намотанные на палочки. Коробочка спичек в целлофане, компас, обломок сухаря и бумажный кулечек с крючками.

Пожевав сухарь, мы попытались еще и еще раз приподнять вагонетку. Мы тяжело дышали. Ломило спины. Вагонетку мы не смогли приподнять даже на миллиметр. Она как будто вросла в землю. Беда была еще в том, что мы не могли выпрямиться: стояли-то на коленях!

С речки донесся всплеск, вскрик чайки и утихающий шум крыльев. Приставил глаз к отверстию и увидел в глубине неба крестик неслышного самолета. Под летчиком бескрайняя желтая степь. Ниточкой — речка Бутак, которой нет ни на одной карте. В речку Бутак впадает Жаман-Каргала. Сверху это не речка, а недоразумение. В месте ее впадения — крохотный островок. На нем в тальниках лежит перевернутая вагонетка, которую сразу не найдешь. Под вагонеткой — мы…

Безлюдье!

— Давай попытаемся! — уныло говорит Яшка.

— Надо рывком, понял? — отвечаю я.

Вагонетка под нашими отчаянными рывками даже не дрогнула.

— Начнем, Димка, подкапывать.

— Начнем.

Галька как спрессованная, но то не беда: под слоем гальки — камень. Это конец.

— Сколько человек может пробыть без еды?

— Десять-тринадцать дней.

— Правильно…

— А мы только что съели сухарь…

— Помнишь матросов, которых унесло на барже в Америку?

Я отмалчиваюсь, облизываю ободранные пальцы. Ногти сломаны. Через отверстие в нашу темноту проникают два горячих солнечных луча. Сейчас вторая половина дня. Жара — нестерпимая. Яшка снял рубашку и теперь сидит, как приклеенный. Трудно усидеть скрюченным в три погибели. Яшка ворочается и, касаясь голыми плечами раскаленных стенок, равнодушно ругается.

— Надень рубаху, — сказал я. — Не мешай мне думать.

Яшка обиженно засопел. Посопев, он стал глодать злополучную палку от плетня, которой мы подпирали вагонетку, делая вид, что это не так уж противно.

— Димка, когда через тысячу лет археологи найдут наши кости под вагонеткой, хоть лопни, не догадаются, что произошло.

Обглодав половину палки, Яшка сунул ее мне.

— На! Оставил тебе. Матросы, которых унесло в Америку, гармошку съели… — он повертел в руках кожаный футлярчик компаса. — В следующий раз пойду искать с баяном.

Мы угрюмо молчали. Была моя очередь отдыхать. Я развалился на всей площади, Яшка сидел между моих ног на корточках, положив голову на колени, и колупал стену ногтем. Мы не ели и не пили со вчерашнего вечера. За долгий душный день чувство голода притупилось. Отупевшие, обессиленные, мы сидели в безразличной и равнодушной дремоте. Иногда до нас доносилось блеяние. То блеяли крепко-накрепко привязанные в кустах козел и овечка.

— Зачем ты их так крепко привязал? — жалобно сказал Яшка, прислушиваясь. — Им есть нечего… Надо было привязать так, чтобы они в конце концов оторвались.

Я из штанов соорудил что-то вроде подушки, надел на голову и прислонился к стенке вагонетки. Мягко… Яшка совсем упал духом.

— Хорошо бы сюда твоего козла. Съели бы…

Яшкин палец перестал скрести ржавое железо в стенке.

— Не болтай!

— Я тоже не стал бы его есть! Он вонючий…

Под вагонеткой потемнело. В степи наступили сумерки. Впереди холодная ночь. Надо постараться уснуть. Земля остывала, дышалось легче. Что толку слушать бурчание в животе?

Сколько мы тут высидим без еды?.. Наше спасение невероятно. Кто наткнется на вагонетку, которая лежит на островке посреди речушки, каких впадает в Бутак десятки? Кому в голову придет искать под вагонеткой двух дуралеев?

Тоненько проблеяла овечка, козел вторил ей. Блеял он грустно и басом…

Зашумел перекат. Ночью он затихал. Запищали кулички, забегали по песку. Выкрикнула гортанное «иаа!» невидимая чайка. Наступило утро. Вскоре снова будет душно под вагонеткой, от духоты заломит в затылке, а у Яшки пойдет из носа кровь. Мы лежим в железном гробу, и надеяться нам не на что.

— Силы надо беречь, — сказал Яшка. — Спать побольше!

— Да уж куда больше!

И опять, не веря ни во что, мы с Яшкой копали под стенками вагонетки. Сверху тонкий слой гальки, нанесенный водой, ниже — камень.

— Сплошная каменная платформа. Рядом горы. Мы сидим на массиве, — определил Яшка.

Оттого, что Яшка научно все обосновал, легче не стало.

— Кузнечик, — тихо сказал Яшка. — Не шевелись. Смотри, кузнечик.

Я повернул голову. В отверстии сидел кузнечик. Голову высунул наружу и водил усиками. Яшка осторожно ухватил его за ломкие крылышки, и мы стали жадно рассматривать его, будто кузнечик бог весть какая невидаль.

— Смотри не выпусти.

У кузнечика нежный зеленый животик из колечек, глаза-бусинки, крылья в прожилках, голубые с изнанки. Я слишком осторожно держал его. Кузнечик вырвался, упал между галек, я неловко прикрыл его ладонью и придавил.

— Ну вот… Вечно ты так!

Мне самому жаль кузнечика.

— Ладно, — грубо сказал я, — нечего его жалеть! Не девчонки! На, — сунул я кузнечика Яшке. — Высохнет — съешь. В старину некоторые люди уходили в пустыни. Они назывались схимниками и питались сухими кузнечиками.

— Значит, я схимник? Разве… — Яшка отвернулся и припал лбом к стенке.

«Разве можно так? — ругал я себя. — Яшке и без того сейчас не сладко. По его вине мы, как взаправдашние схимники, прятались от людей и делали это так старательно, что сейчас нам и помочь некому. Без людей нельзя…»

Яшка, отвернувшись, не шевелился.

Солнечные лучики упирались в землю круглыми зайчиками. Значит, полдень.

Зайчики проползли по полу, наткнулись на стенку. Солнце плыло к закату.

За все это время мы не перекинулись ни одним словом. Говорить было не о чем.

Солнечные зайчики забрались на стенку и поползли по ней.

Где-то на том берегу, в топольках, куковала кукушка. Наступал вечер. Хотелось пить. Язык распух.

Мне стало страшно наше безразличие.

— Яшка, — сказал я, — Яшка, когда я шел к тебе, я свернул с дороги и сел под куст отдохнуть. Вдруг вижу: на песке тень, приземляется ракета. Села неслышно. Из ракеты вышли странные существа в шлемах и прямо ко мне. Подошли, окружили и показывают рукой на дверь ракеты — дескать, полетим с нами. Я, конечно, отказался. Мол, иду искать Яшку. Наверное, это были марсиане… Теперь твоя очередь…

Яшка отвел глаза, сонно рассматривая стенку.

— Ну вот, — немного погодя вяло начал он, — однажды мне пришлось служить в королевской гвардии у короля Людовика Четырнадцатого. Во время войны между французами и испанцами я оказался в графстве Тулуза, которое находится на берегу Средиземного моря. С помощью своих гвардейцев я захватил власть в Тулузе и основал свободное государство. Там не было ни богатых, ни бедных. Я построил электростанцию, несколько кораблей с дальнобойными орудиями и принялся истреблять графов… — голос у Яшки угасал, — маркизов… — Яшка отвернулся. — Скажи, — вдруг тихо спросил он, — я виноват?

Яшка достал из кармана штанов тетрадь. Я узнал — это был его дневник. Яшка прочел мне первые страницы, где рассказывалось о планах на жизнь великого отшельника и геолога.

Я смотрел в стенку. Мы сидели лицом к лицу. Яшка казнил себя.

— «Никого мне не надо, — твердым голосом читал Яшка. — Человек может быть один. Люди сами по себе, а я буду сам по себе. Надо стать сильным, тогда наплевать на всякую человеческую помощь. Никогда не попрошу помощи от других. Проживу один! Говорят, будто один человек ничего не может. Чепуха это на постном масле!..»

Губы у Яшки потрескались от жары. Я знаю, как больно шевелить такими губами.

— Перестань, Яшка!

— Нет, слушай!

Я дернул из его рук тетрадку. Яшка оттолкнул меня и стал яростно рвать ее.

— Я!.. Я один виноват!.. Нас некому выручить! И ты со мной…

— Перестань, — тихо сказал я.

Яшка повернулся ко мне спиной.

К концу второго дня мы так ослабели, что не могли говорить. Сквозь болезненную дрему я слышал блеяние.

…Нас спасли. Я слышал, как повизгивала собака. Под ногами человека заскрипела галька. Раздался голос:

— Не iзден журei мына жерде, Майлыаяк?..[2]

 

[2]Что ты здесь ищешь, Мальчик? (казах.)

Оглавление

Обращение к пользователям