ЮРТА ПОД ГОРОЙ

Из тучи пыли, которая двигалась по степи к загонам, доносилось мычание коров, ржание лошадей, блеяние отары, собачий лай.

Отара была видна мне через обрешетку юрты. Край юрты оголен, кошмы сняты. Окоем, днем терявшийся в мареве, очерчен тоненькой сизой линией. Вечера в степи ясные и чистые.

Яшка спит рядом, обнимая большую цветастую подушку. Мы проспали с ним сутки без остановки. Все кости болят, нет сил двигаться.

Шум отары приближался. Я вышел из юрты. Возле кучки кизяка глиняная печка с железной трубой, на печке чугунный казан. Я заглянул в казан, где варилось мясо. Сглотнул слюну.

Юрта стоит у подножия гряды невысоких гор. Гряда уходит в степь и теряется в вечерней дымке.

Слева от входа в юрту — небольшая кошма. На ней стопка фарфоровых пиалушек. На коновязь, собранной из двух жердей и поперечины, наброшены наши фуфайки.

Я все окончательно вспомнил.

Вытащил нас из-под вагонетки, едва живых, пожилой казах в старой кепке со сломанным козырьком. Он сел в седло, Яшку держал впереди себя. Меня, нагнувшись с лошади, подхватил под мышки, посадил за спину и велел крепче держаться. Затем я свалился. Он оставил меня у воды и что-то сказал волкодаву, который, свесив набок язык-лопату, наблюдал за нами. Волкодав остался со мной. Как меня забрали с острова — я не помню.

Потом нас кормили и поили старуха казашка и девчонка, наша сверстница. Вокруг нас вертелся парнишка в школьной гимнастерке и тюбетейке. Что мы ели и пили? Начали с кумыса в пиалах. За кумысом пили кислое молоко из большой деревянной чашки, затем ели баурсаки — шарики из теста, жаренные в масле иримшек — сушеный творог; пили шурпу — мясной бульон. Мяса нам не дали. Боялись, как бы мы не объелись. Казахи нас ни о чем не расспрашивали. После еды ата Жанибек кивнул на кошмы: ложитесь, мол, спать. Я заснул среди чашек и пиал.

Я присаживаюсь на корточки перед печкой, подбрасываю в нее кизяк и наблюдаю, как отара медленно заполняет ложбину. Вечернее безветрие. Голубой кизячный дым из низкой трубы стелется над землей. Пощипывает глаза. Я щурюсь и блаженно улыбаюсь. Мне нравится этот легкий сладковатый запах кизячного дыма, запах степных костров. Не сосчитать, сколько дней провел я в степи! Отец это одобряет. Мама называет меня бродягой.

Из-за юрты вышла пожилая казашка в сельде. Она улыбнулась мне, присела рядом на корточки, достала из полосатого мешочка, который лежал на коврике среди чашек, кусок курта — сушеного кислого молока — и протянула мне. Дескать, замори червячка до ужина. Она налила мне также немного кумыса и пошла будить Яшку.

Из юрты вышел Яшка, растягивая в зевках рот до ушей.

— Ты чего жуешь? Дай мне!

…Дядя Жанибек и его сын Булат — наш сверстник — говорят по-русски. Но, удивительное дело, они не расспрашивают, как нас угораздило забраться под вагонетку. Дядя Жанибек только спросил, как мы спасли козла и овцу. Яшка верно догадался: они объелись чего-то очень вредного.

Я кивнул на Яшку. Тот оттопырил нижнюю губу и важно сказал:

— Чепуха!

Казах уважительно взглянул на него и покачал головой. Булат улыбался, вертел стриженой головой.

— Чепуха? О-о-о! Сами баран фуфайка накрыли… Любишь баран?

Булат нам сказал: через три года он кончит среднюю школу в ауле, приедет учиться в поселок, будет жить в интернате.

Откармливались мы у казахов двое суток. Утром третьего дня после плотного бишбармака (блюдо из теста и мяса), вздремнув на кошмах, я заявил Яшке:

— Сегодня суббота. Мне надо домой. Не век же нам откармливаться у доброй тети Раушан?

Яшка молчал, и я продолжил:

— Вот часок еще поваляемся и двинем к дороге. Поймаем машину — к вечеру будем в поселке.

— Пожалуйста, иди… — буркнул Яшка.

— А ты?

Яшка повернулся на другой бок, спиной ко мне. Я решил бесполезных разговоров больше не заводить. Отыскал свой рюкзак, фуфайку.

Тетя Раушан доила кобылицу. Возле вертелся жеребенок, привязанный волосяным арканом с таким расчетом, чтобы он не смог дотянуться до сосков матери.

Тетя Раушан протянула мне чашку с кумысом:

— Жаксы, пей…

— Спасибо, сыт. Ухожу домой… Мен… — кое-как перевел я по-казахски.

Тетя Раушан поняла; отставила ведерко, отобрала у меня рюкзак и пошла в юрту.

Мы долго прощались с тетей Раушан. По дороге сделали крюк: зашли попрощаться с дядей Жанебеком и Булатом. Булат предложил нам лошадей, сказал, что проводит до дороги.

Лошади Булата быстрые, неровня нашей Маше. Яшка так решительно отказался от лошадей, что я вслед за ним кивнул:

— Спасибо, Булат! Дорога близко!

Степь у гор ковыльная, чистая. Машину видно далеко. Два часа ходьбы, и мы на дороге. Яшка остановился, оглянулся. За спиной у нас тянется на юго-запад темная ниточка тальников, окружающих Бутак. Чего он оглядывается?

Я взял его за плечо и подтолкнул вперед, кивнул на дорогу. Яшка прошел несколько шагов и остановился.

— Дальше не пойду. Зайди к нам домой. Успокой маму. Прямо не знаю, чего и передать. Скажи, жив-здоров.

Я покрепче ухватил его за руку, потянул за собой. Он упирался, сопел, и, когда начал бороздить ногами по земле, я обернулся и пнул его коленкой. Я был сильнее Яшки, но, протащив его метров двадцать, изнемог и в бессилии еще раз поддал ему коленкой. Отпустив Яшку, я пошел дальше не оглядываясь. Раньше такое на него действовало. Я рассчитывал, что он, постояв, потащится следом за мной. Так было прежде.

Но шагов за спиной не слышно. Я не выдержал и оглянулся. Мало, оказывается, я знал Яшку. Он уходил от меня в степь.

Я сидел на земле и смотрел ему вслед. Он ни разу не обернулся. Вот-вот Яшка затеряется в ковылях. Я встал, забросил на плечи рюкзак и бросился его догонять.

— Яшка-а!

Он остановился. Я подбежал, сел на землю у его ног.

— Ты куда?

— Пока на островок.

— Домой не вернешься?

— Не вернусь.

Я не видел его лица, но чувствовал: Яшка не вернется в поселок, хоть режь его на куски. Этого Яшку я не знал.

— Все равно ты вернешься к людям.

— Не вернусь!

Я не знал, что еще ему сказать. Я подтолкнул ногой рюкзак.

— Возьми! Там еды дня на три… — Встал и пошел к дороге.

Яшка остался стоять на прежнем месте. Рюкзак лежал у его ног.

1

Вечером на машине я приехал в поселок. Ужинали мы вместе с отцом. Он вернулся накануне.

После ужина я вышел на крыльцо. На перилах и на ступеньках сидели Шпаковские — оба в новых тюбетейках, — Сашка Воронков, Шутя.

— Долго ты пробыл, — сказал младший Шпаковский. — Как там Страмболя?

Шутя, сидевший на ступеньке, добавил:

— Страмболенок все чирикает?

— К Яшкиной матери надо сходить. Яшка не вернется, — ответил я.

Оглавление

Обращение к пользователям