ЗА КОНЯ — ПОЛКОРОЛЕВСТВА

1

На повороте балки ткнулся в высыпку гальки, ослабевшие ноги разъехались, я повалился навзничь и остался лежать. Гладкий камень жег щеку. Из-под кепки выкатилась горячая горошина пота, сбежала по виску, остановилась в уголке губ. Во рту посолонело. Галечник был крупный, окатанный, странного цвета; встречалась галька кварца и обломки гравелита. Одна галечка попалась любопытной формы — витая окаменевшая ракушка. Я повертел ее в пальцах.

Рядом торчал угол мощной плиты желто-серого песчаника. Я уперся ногой, подтянулся — голова оказалась в тени плиты.

Отставшие братья Шпаковские и Яшка не появлялись.

Я снял ботинок, дотянулся до лежавшего поодаль остроугольного обломка плиты, заколотил гвоздь. Обломок был не тяжел. Сунул его в нагрудный карман: проклятый гвоздь вылезет через час ходьбы.

Чего ребята застряли? Солнце слепит. Глаза воспалены, больно шевелить веками. Я рад отдыху. Спиной оперся на рюкзак, лежать удобно и невыразимо приятно. Ноют уставшие ноги, тянет в дрему.

Я с усилием открыл глаза. На склоне, полосатом от дорожек степного пожара, сидел хорек, глазенки — бусинки.

Братья Шпаковские и Яшка застряли в противоположном углу балки. Что могло случиться? Ребята они выносливые.

Хорек сидел как завороженный и меня рассматривал. Я подобрал гальку в форме витой ракушки и швырнул в зверька. Хорек не пошевелился.

Надо идти дальше, а ноги не слушаются. «Ну ты, слабак! Раз-два!» Качнулась кривая линия увалов, пронзительно стрельнуло в затылке. Зажмурился, выждал, покуда не перестанут мельтешить в глазах красно-сине-зеленые кружки. Это от утомления, от жары и ничего хорошего не обещает, если не отлежаться в тени. Станешь вялым, как осенний дождевой червяк. А до дороги многие километры.

Хорек оставался сидеть чучелом из кабинета зоологии. Видать, впервые видит человека.

Карабкаться на склон не было сил. Я еще раз обозвал себя слабаком и полез наверх. Хорек не стал ждать, пока я подойду и пну его. Мелькнул в норе огненный, с черной кисточкой хвост. Носком ботинка я разворошил выгреб. Норы суслики и хорьки роют глубиной до двух с половиной метров. По выгребу иной раз можно определить отложения.

В выгребе было множество мелкой серой гальки, которая попадалась и в отвале на дне балки. Ничего интересного… Я стал было спускаться, когда увидел в разворошенной куче окаменевшую витую ракушку. Я вернулся, подобрал гальку, сунул ее в карман. Спускаясь, глядел под ноги. Близнеца гальки не нашел.

Братья Шпаковские не появлялись. Я решил отыскать тень погуще — может быть, и на воду наткнусь — и там дожидаться их.

Балка сузилась и вдруг уперлась в облизанный ветрами голый шершавый склон увала. Меня взяла оторопь. Изо всех сил толкаясь ногами, я быстро полез по глинистому желобу, выбитому в склоне вешней водой. Нога поехала в рыхлой глине, но я успел схватиться за куст чилижника и выскочил наверх.

Как же так?..

На все четыре стороны ровная солончаковая степь — без морщин балок, без единого кустика. На горизонте горбятся увалы — костяк мертвой земли Барса-Кельмес. Русло пропало. И было ли оно, русло? Кончилась цепь балок и оврагов, которую мы принимали за русло Песчанки, единственной речушки на Барса-Кельмес.

Я понял: мы даже приблизительно не представляем, куда нас занесло. Я с размаху швырнул рюкзак, он перевернулся, из него вылетела фляга и покатилась, мелькая металлическим боком и позвякивая пробкой.

Шпаковские оказались правы: Песчанка пошла той веткой балок, что повернула на северо-запад от нашего маршрута. Повернули по левой ветке балок по моему настоянию. Виноват я. По нашим расчетам, к сегодняшнему утру мы должны выйти к дороге на Благодарное… Мы с настойчивостью дураков забирались в сторону от Песчанки и теперь находимся неизвестно где. Каждый про себя второй день удивляется: где же дорога? Километров пятьдесят отшагали, если не шестьдесят…

Надо идти навстречу ребятам. Голова гудит. Я смочил из фляги подкладку кепки, натянул кепку до ушей, сунул флягу в рюкзак и стал спускаться в балку.

…Солнце стоит над головой. Узкие тени пересекаются в том месте, где щель оврага врезается в балку.

Спиной ко мне сидит старший Шпаковский. Я узнал его издали по голубой футболке. Он хотел футболку непременно со шнуровкой на груди. В магазине его размера не оказалось, он заявил: ему наплевать на размер, лишь бы со шнуровкой. Старший Шпаковский худущий, длиннорукий и самый высокий в нашем 7-м «А». Футболка ему до колен и смахивает на нижнюю рубашку. Младший Шпаковский в скорбной позе сидит боком ко мне, подперев рукой щеку, и разглядывает ноги лежавшего в тени Яшки.

На 3-й Геологической и в школе младшего Шпаковского обходили стороной. Родной брат его сторонился, когда он начинал дурачиться. Братья до того дружны, что старший остался в седьмом классе на второй год, чтобы учиться вместе с младшим. На руке у старшего часы. Младшему часы, должно быть, купят, когда он останется на второй год. Братья — знаменитые голубятники и проводят жизнь на крыше своего дома, откуда мать не может их достать. Скачут по этой крыше, закинув подбородки в небо, и свистят так, что у соседей куры не несутся, а петухи заикаются. У бабки Зеленчихи курица стала вдруг нести яйца без скорлупы. Это тоже было делом рук братьев Шпаковских. Отец Шпаковских — буровик — все лето в степи. Мать у них толстая и добрая; зайдешь, обязательно накормит борщом. Двор Шпаковских широкий и голый, как аэродром. На воротах прибит обруч от бочки, в него бросают мяч, как в баскетбольную корзину. Их веселой собачке Жучке каждый нравится с первого взгляда. По этому проходному двору-аэродрому шляются ребята всех возрастов. Словом, двор Шпаковских — пуп 3-й Геологической.

У Яшки мутные глаза, испарина. Он сидит, привалившись спиной к глинистой стене оврага. Он виновато теснится — дескать, садись рядом, в тень — к моим ногам бегут комышки сухой глины. Нечего тут объясняться. Яшка сдал. Его мутит, у него головокружение… Вероятно, солнечный удар. Я кивнул — помогите. Мы живо — в шесть рук — сняли с него рубашку, расстегнули пояс самодельных джинсов Я, не жалея воды, намочил пестрый шейный платок, который Яшка носил по примеру вымерших пиратов, и сделал ему компресс.

— Слушай, Яшка, в каком году основали нахимовские училища? — спросил младший.

— В 1942-м, — прохрипел Яшка.

— Пора их закрыть! — старший понимал младшего с полуслова. — Если туда начали принимать последних дохляков… Защитник Родины, елки-палки…

— В училище уделяется большое внимание физкультуре и спорту… — захрипел Яшка.

Я махнул рукой — помолчи. Мы ежедневно по всякому случайному поводу выслушивали рассказы о порядках в нахимовском училище и наперед знали, что он силится рассказать.

— Мне не очень-то хочется в Ленинград… Ну его, училище… — сказал Яшка.

Это он сказал в порыве признательности нам, которые вечно возились с ним, с неудачливым Страмболя.

Завтра Яшка уезжает в Ленинград, сопровождает его какой-то тип. Яшкина тетка Вера Степановна Деткина клянется, что на уговоры этого типа затратила столько сил, души и времени, сколько сроду бы не нашлось у нее для единственного сына Николая.

Я и старший Шпаковский сели в сторонке.

— Который час?

Шпаковский оттянул рукав футболки.

— Двадцать семь минут второго.

— Если опоздаем к поезду, будет крепкий бемс. Тетя Вера живьем Яшку съест. Она целую неделю ревела, как корова, и откармливала его на прощание. А тут на тебе — не уехал.

— Не клевещи! — лениво заступился я за тетю Веру.

— К чему им Яшка? А тут вариант подходящий — отправили его в нахимовское: и Яшка рад, и люди добрые плохого не скажут о Деткиных, и тетя Вера — благодетельница.

Все Шпаковские слыли крамольниками, отличались житейской трезвостью, приводили нас в смущение характеристиками, которые они давали взрослым. Мы пытались подражать им, но безуспешно: мы не проходили школу мамы Шпаковской.

Мама Шпаковская, женщина жалостливая и сентиментальная, завидев Яшку, твердила братьям, здоровякам и шалопаям, что Яшка теперь несчастный сирота и никто о нем не заботится. И выходило, что Яшку опекать было некому, кроме братьев Шпаковских. Братья уверовали в свое предназначение. Они ходили за Яшкой по пятам, нянчились с ним, как с девчонкой. При мне они отлупили одного из своих друзей, толкнувшего Яшку. На этот раз они оказались в степи из того же стремления опекать Яшку, которого я уговорил на прощание перед отъездом в Ленинград пройти маршрутом по руслу Песчанки.

Где мы сейчас находимся? Я подсчитал: если отсюда до дороги километров тридцать пять — сорок, Яшка к поезду успеет.

Шпаковский, натянув на голову футболку, что-то припоминал. В темноте легче сосредоточиться, по себе знаю.

— Не страшно, если балки шли параллельно руслу Песчанки… — начал я.

Шпаковский засопел, сердито дрыгнул ногой: дескать, не мешай. Я слазил в рюкзак за планшеткой, выдернул из держателя карандаш. Шпаковский кивнул: дескать, рисуй.

Я провел по диагонали листа линию — дорогу из поселка в глубинные совхозы. Допустим, нас высадила машина здесь… Я отчетливо помню: спускаясь к Песчанке, шли на юго-восток. Километров тридцать, не меньше! До русла Песчанки добирались, значит, день. В высоких глинистых, местами обвалившихся берегах чернели брошенные гнезда стрижей, поверху звенели на ветру сухие щетки бурьяна. С переката на перекат перебиралась хиленькая речушка. Песчанка летом местами пересыхает на многие километры. Раньше никто из нас не бывал в ее верховьях. По моему разумению выходило так: мы пройдем по руслу Песчанки до ее впадения в Жаман-Каргалу. Собираясь в этот маршрут, я подсчитал: день хода до Песчанки, полтора дня — по ее руслу до устья. Рядом с устьем — дорога. Сегодня утром мы должны были вернуться в поселок.

Провел линию с юго-востока на северо-запад: грубо изобразил русло Песчанки. Значит, нам следовало два последних дня идти на запад или северо-запад…

Рука Шпаковского отобрала у меня карандаш и уверенно провела толстую неровную линию в низ планшета.

— На юго-запад мы шли, дундуки. Я вспомнил: Яшка брал у меня часы, показывал Ваське, как определяться по солнцу и по часам…

Я лежу на спине и дергаю зубами ворот рубашки — привычка в минуты растерянности. Поднимаюсь, иду к рюкзакам. Яшка лежит с закрытыми глазами. Младший Шпаковский жует хлеб и запивает его водой из фляжки.

— Тебе вчера Яшка показывал, как определяться по часам? Как мы шли?

— Показывал. Два раза, утром и вечером.

— Постой… Утром на юг и вечером на юго-запад?.. А кто из нас осел, этого Яшка не показывал?

— Он вчера не знал.

Подходит старший Шпаковский, отбирает у брата кусок хлеба и начинает жевать. Младший кивает ему на часы: мол, сколько времени?

Я хватаю Яшку за плечи, рывком ставлю на ноги.

— Идти можешь?

— Могу… — Яшка нащупывает рукой стену оврага, наваливается на нее спиной. Его тошнит. Потому ли, что он белобрыс, и уши у него нежны, и взлохмаченная голова на длинной шее, как цветок на вялом стебле, рядом с широкоплечими и смуглыми Шпаковскими он кажется девочкой.

— Ничего, пойдешь! Станешь висеть на мне!

— Тошнит, — тихо говорит Яшка. — В голове шум…

— А-а, иди ты! — я бросаюсь бежать.

Пробегаю овраг, карабкаюсь по склону балки и, задыхаясь, выскакиваю в степь. Она распахнута на все четыре стороны. Это останавливает меня: в какую сторону броситься? Я перехожу на шаг и немного погодя бесхарактерно валюсь на землю. Что я могу сейчас изменить? Я не бог и не конек-горбунок!

«Ну и пусть! — твержу я про себя. — Пусть я виноват и Яшка опоздает к поезду! Для тебя что юг, что север — одинаково, осел. Это раз. Превращаешь серьезный маршрут в прогулку. Это два. Мало? Что ты искал по руслу Песчанки? Хорошо, если принесем Яшку домой живым. Ты хотел смотреть обнажения по берегам Песчанки? Ну какой из тебя геолог! В минералогии ты ни уха, ни рыла! Может быть, ты искал железо и хромиты? С твоими знаниями разведывать только глину для саманов. Алмазов по Песчанке ты не искал? А почему бы тебе не открыть на Песчанке алмазы? Если геологов посылают на маршрут, они знают, где и что искать. А ты знаешь? Ты пижон! Пижон и размазня. И невежда!»

В самом деле, я вечно выдумываю маршруты в верховья Каргалки, уговариваю ребят съездить за 50 километров на Сазду, к отрогам Мугоджар, собираюсь когда-нибудь на Сихотэ-Алинь. И за всем этим стоит мечта «открыть что-то такое»… А что я могу, кроме того, как выдумывать несбыточные маршруты? Только посредственно выполнять домашние задания. Знать наизусть все архипелаги Полинезии. И съедать по просьбе мамы полную тарелку борща.

Яшке хуже. Мы кладем ему на лоб мокрый платок, уговариваем съесть немного хлеба и сыру. Он мотает головой и тихонько стонет. Мы все-таки заставили его съесть кусочек сыру.

Братья Шпаковские держались молодцами: шутят, хлопочут вокруг Яшки, то и дело спрашивают меня то о том, то о другом. Я стал было сердиться на эти: «Димка, как быть?..», «Димка, а не двинуть ли нам вот так?..», но остановил себя: у кого же им спрашивать? За главного-то я! А не тетя Феня…

Решено было вернуться до третьей — считая отсюда — ямы с водой. К вечеру будем там. А дальше? Я не знал, как быть дальше.

Подняли Яшку с земли, подсадили на спину старшему Шпаковскому. Голову и спину Яшке закрыли футболкой.

Тронулись. Шагов через десять Шпаковский высвободил из-под Яшкиного зада руку, взглянул на часы и сказал:

— Пол королевства за коня!

Младший подхлестнул его рубашкой, рассмеялся:

— За тебя — полкоролевства?

Так далеко не уйдем. Жара…

Ночевали у глубокой, наполненной водой ямы. Яма эта питалась ключиком и летом не высыхала. Десятка полтора ям, расположенных реденькой цепочкой по низинам балок, я принимал за русло местами пересыхающей к середине мая Песчанки.

Яшку тащили трудно. Вымотались. Глаза у нас ошалелые, руки, ноги дрожат. Про Яшку и говорить нечего: бредит парень.

Осталось два куска хлеба и четыре кусочка сахару. Разыскивая нож, я наткнулся в рюкзаке на что-то влажное. Это был закисающий помидор. Вымыл его, пристроил на обрывок газеты.

Кизяку мы собрали курам на смех — горстей пять заячьих и сайгачьих шариков. Скоту на Барса-Кельмес делать нечего — сплошь камни, балки да увалы.

Хотелось только спать. Но поесть надо было непременно: впереди день ходьбы с Яшкой на руках. Я снял майку, завязал ее мешком и предложил младшему Шпаковскому помочь мне пошарить в ямке. Он валялся на спине и лениво врал брату, который расщеплял на костер дощечку от живушки (братья на всякий случай взяли с собой удочки), как однажды он сел на ишака и обогнал на нем пожарную машину.

Мы обшарили яму вдоль и поперек и в конце концов обнаружили в майке шесть малохольных ельцов и одного пескаришку. Рыбок занесло сюда вешней водой.

Развели мы крохотный костер, насадили на палочки рыбешек, поджарили. После ужина перетащили Яшку повыше — в низине ночью холодно. Братья укутали его в наши куртки. Мы считали — он согрелся и уснул, как внезапно Яшка сказал:

— Очень жалко с вами расставаться! Но ведь мне прислали вызов из училища.

Я отошел в сторону, пристроил под голову рюкзак, закрыл глаза и замер. Яшка о чем-то просил, Шпаковские, вторя друг другу, обещали.

Подошел старший Шпаковский, встал надо мной. Притворяться дальше было бессмысленно.

— Как пойдем? — спросил Шпаковский.

— Старой дорогой — по балкам до Песчанки.

— Нет! Срежем угол, — он ткнул рукой в темноту.

— А куда мы выйдем? Что в той стороне? А вода будет на дороге?

— Мы все понимаем…

— С Яшкой?..

— Понимаем!

— Так чего вы от меня хотите? — заорал я. — Не знаю дороги! Не знаю!

Младший Шпаковский сузил глаза.

— Ты вел, ты и…

— Погоди! — перебил его брат. — Димка, ты ходил по степи больше всех нас, вместе взятых. У тебя память на местность все знают какая… Нельзя Яшке в поселке оставаться! Ему все напоминает о смерти матери… Отчего у него сыпь за ухом и на руках? Скажи?

— Да, скажи! Это экзема на нервной почве. Наша мать врач, она знает. Яшка очень чувствительный, нервный.

— Опоздает Яшка по вызову — придется ему еще год сидеть у тетки. А она — зверь! Года он не протянет, заболеет этим… как его…

— Неврозом. И останется калекой на всю жизнь. Головой дергать будет. Я одного такого чокнутого видал недавно на базаре.

— Что ты его упрашиваешь? Пусть остается. Уйдем одни.

— Дундук ты, — медленно урезонивал младший Шпаковский старшего. — Ты даже не знаешь, в какую сторону идти.

— Дим, вот увидишь, напрямик ближе, — обратился ко мне младший просительно.

Я же кричал в ответ одно:

— Что вы на меня насели? Не поведу! Вы знаете, как идти? Я — нет!

Старший Шпаковский, разрывая бумагу карандашом, нарисовал треугольник:

— Мы в этом углу. Малый катет — расстояние от дороги до ложной Песчанки. Большой — наш путь по балкам. Выход: идти по гипотенузе! Что ты с нами в жмурки играешь? Я видел, как ты сам рисовал треугольники!

— Дай карандаш! — Я провел линию по касательной к вершине треугольника и увел ее в угол планшета. — Поняли? Допустим, с Яшкой на спине, без воды пойдем на северо-восток, по гипотенузе. Но промахнись мы хоть на три километра — и в дорогу не угодим. В Тургайской степи указательных знаков нет!

— Хватит разговоров! — Старший отобрал у меня карандаш. — Рассвета ждать не станем, тронемся сейчас. Делай что хочешь, Дим, только к двенадцати дня выведи нас к дороге. Васька, собирай рюкзак.

Я в бессилии стукнул кулаком по земле. Во рту посоловело — прокусил губу. Почему братья не хотят меня понять? Я поднялся и пошел прочь.

Старший Шпаковский легонько растолкал Яшку, помог ему подняться. Тот встал, согнувшись, нос в воротник — сонный, измотанный мучительным днем. Шпаковский отпустил его — нагнулся завязать рюкзак, — и Яшка сел. Шпаковский схватил его под мышки, дернул, поставил на ноги. Яшка сейчас смахивал на тряпичную, набитую опилками куклу с продырявленным местами туловищем и оттого обмякшую.

— Оставьте Яшку!

— Бери свой рюкзак, — ответили мне.

Старший благожелательно ткнул Яшку в бок, с помощью брата поставил его на ноги и обхватил своей крупной сильной рукой.

Когда, проклиная свое слабоволие, я поднял голову, увидел три фигуры, черневшие на белом от луны склоне увала. Куда они идут? Как же со мной?

Я поднялся и побежал.

На крутом травянистом склоне оступился. Меня швырнуло. Я, отчаянно перебирая ногами, проваливался в темноту.

— Стойте! Шпа-а-аки! Нельзя!

Я хватал горячим ртом парной воздух. Меня гнал вперед страх и судорожные рывки неуправляемых ног.

Вот они!

Догнав их, я загородил им дорогу. Яшка сделал два шага в сторону и сел. Со старшим мы столкнулись грудью и стояли, упершись лбами. Он чувствовал себя правым в своем упрямстве, я — в своем стремлении остановить их.

— Дальше не пойдете!

— Отойди!

Младший дышал мне в шею, напирал сбоку. Я не устоял. Падая, схватил старшего за ногу, тот повалился на меня. Поднятой ногой я ударил младшего под коленку и удачно было выскользнул из-под Шпаковских, не ухвати меня старший за ворот куртки.

Братья вскакивали на ноги, отбегали, я гнался за ними, хватал их, но они в четыре руки, помогая себе зубами, отдирали меня. В пылу они больно выкрутили мне руку. Озверевший от боли, я ударил младшего. Мое озлобление отрезвило их. Братья подхватили рюкзаки и бросились бежать.

Я догнал старшего, сбил его с ног. Подскочил младший, они в четыре руки швырнули меня на землю и умчались в темноту. Я снова догнал их…

Мы опомнились, когда, изнемогшие, злые, хватая воздух ртами, как рыбы на песке, валялись в двух шагах друг от друга и прерывисто бормотали друг другу беспомощные угрозы.

— Где Яшка? — наконец выговорил я.

— Там остался…

Отдышавшись, мы затоптались, как гусаки, и раз пять хором прокричали: «Яшка-а-а!»

Напетляли!

Вторую половину ночи мы шарили по степи, кусая губы и не глядя друг на друга.

Яшку нашли на рассвете. Он лежал измученный зябкой дрожью и был не в силах нам обрадоваться.

— Соснуть бы часок, парни…

— И вперед! — закончил младший Шпаковский.

Я подумал:

«А в какой стороне это самое «вперед»?» Достал планшет и в десятый раз попытался объяснить братьям Шпаковским: надо вернуться к яме, где выловили пескаришек, и оттуда — известной дорогой… Я выкинул свой последний козырь: напрямик нам идти не менее 58 километров по неизвестной степи. Сейчас мы на солончаках. Если и дальше на северо-восток солончаки — воды не жди.

— Почему пятьдесят восемь? Загнул! — братья дрогнули.

Там, у ямы, у меня язык не поворачивался назвать истинное расстояние.

— Смотрите. Эта сторона — я считаю по пройденному времени — тридцать километров. По лже-Песчанке прошли пятьдесят. Мы-то все дивились, дороги долго не видно. Гипотенуза треугольника — пятьдесят восемь…

— Песчанку наверняка пересечем. Вода будет!

— А если пересечем в том месте, где она пересохла? Как отличишь ее русло от обычного оврага-притока? Дальше… Гипотенуза треугольника равна пятидесяти восьми километрам без воды. Плюс больной Яшка.

Братья сопели. Потом старший Шпаковский, как будто не было разговора, твердо сказал:

— Пойдем по гипотенузе!

Братья прикорнули вздремнуть. Я лежал на спине и безразлично наблюдал, как гаснут созвездья. Я был сломлен и безучастен.

Ради чего я взялся за теперешнюю бестолковую затею! Ради того, чтобы, придя за тридевять земель, взглянуть на берега высыхающей речушки? Братья и Яшка вправе спрашивать с меня.

Может быть, в это утро я впервые понял: во-первых, всякое дело, связанное с геологией, требует ясного целевого задания; во-вторых, оно несет с собой личную ответственность, и требуют с тебя без всяких скидок, и бьют тебя, не разбирая, считаешь ты бьющих правыми или нет… Когда снаряжают в дорогу бывалых геологов, дают им машины и самолеты, карты и приборы. И геологи приносят обычное: «Маршрут в сев. — зап. углу листа, на водоразделе речки Ак-су… Суглинки бурые, песчанистые, с редкой кварцевой галькой… Серые пески, мелкозернистые, кварцевые, с комочками серой листоватой глины с блестками слюды…»

Я оглянулся. Степь в сизых утренних красках холодна, велика, враждебна. Что я, мальчишка, букашка в степи, могу?

Встало солнце. Пора будить ребят, пора идти дальше. Куда? Впервые я чувствовал себя слабым, неспособным что-либо изменить. Это было открытием.

Я привстал на локте, услышав в утреннем затишье ровное стрекотание самолета. Я следил за самолетом, покуда он был слышен, равнодушно осознавая, что выход найден. На юг от поселка самолеты ходят только на Кос-Истек. Но если самолет не рейсовый, если он идет на базу какой-нибудь глубинной партии?

Застонал во сне Яшка, забормотал.

Я торопливо вычерчиваю путь самолета (я дважды летал в Кос-Истек, память у меня зрительная крепкая). Точка «мы» — наше место сейчас. Расстояние от точки «мы» до дороги… Если точка — вершина треугольника, гипотенуза которого равна 58 километрам, катет его — сторона трапеции, которую я сейчас построил… Основание трапеции — путь самолета от дороги до точки «мы» — 75 километров. Если предположить, что мазанки на середине этого расстояния…

Чтобы братья согласились со мной, мне придется сказать: «Поведу вас по гипотенузе. Главное сейчас — поскорее вынести из степи Яшку. Может быть, успеем к двенадцати на дорогу», — успокаивал я себя, хотя твердо знал: Яшка опоздает на поезд.

— Эй, вставайте! — кричу я Шпаковским. — Васька, вернись к балкам, намочи кепки, рубашки, сложи все в рюкзак! Догоняй нас!

Первым несу Яшку я.

…Я поил из фляги Яшку. Увидел на горлышке кровь, равнодушно ее стер. Осмотрел Яшку. У него голубые с прожилками веки, на шее бьется синяя жилка. Удивительно! Он нынче совсем не загорел. Кожа, как у женщины, белая. Поправляя на нем чалму из майки, увидел кровь у себя на руке — оказывается, кровоточили мои запекшиеся губы. Яшка с каждым пройденным километром становится тяжелее. Неужели две казахские саманушки в зеленых балках, виденные мною с самолета, где-то восточнее?

Только утром следующего дня мы наткнулись на саманушки. На днище зеленой балки двое стариков казахов пасли стадо бруцеллезных коров, принадлежавших опытной станции. Казах в черной тюбетейке сидел на коврике, перед ним стояла пиалушка с айраном. В айране чернела муха. Старик выловил муху согнутым мизинцем и кивнул в сторону белевших солончаков:

— Кайда ходил? На Барса-Кельмес? Мертвая земля…

1

Старик потягивал глотками айран, припадая к пиалушке беззубым и слюнявым ртом, покачивал головой и что-то говорил мне. Лежавший рядом со мной в тени саманушки Яшка, заворочался, футболка с его лица сползла, он капризно заскулил:

— Димк, мухи…

Старик, вытянув коричневую шею и задрав бороденку в небо, щурил спрятанные в морщинках глаза: следил за беркутом. Беркут уплывал в сторону солнца, следить за ним становилось невмоготу.

— Улетел на Барса-Кельмес… Там живет, — сказал казах. — На Барса-Кельмес живут беркуты. А ты… — он замолчал.

«Слабак, да?» — продолжил я его мысль.

— Ты маленький… Слабый ты… Можешь домой не вернуться. Зачем тебе ходить на Барса-Кельмес? Почему дома не сидишь? Беркут сверху видит: кто ты на Барса-Кельмес?

Старик ткнул пальцем в ползущего по коврику красненького жучка. Жучок притворился мертвым.

— Ты бала[4]. Букашка в степи. Много людей — часто наши пути пересекались, я знал тех людей в лицо — причиняли себе горе и неудобства, ибо не хотели сидеть в юрте и уходили искать свои сны. Не верь снам, бала, если сны и ветры зовут тебя в степь. Ветры невидимы и лживы! А ты слаб. Ты человек… С тобой говорит старый Утеген, бала. С тобой говорит мудрость.

Слюнявый старик мне не нравился.

— Э-з-э, ты мне не веришь? — усмехнулся старик. — Давно — я был тогда юным джигитом — мне думалось: я поднимусь над дорогой моей жизни, как беркут над степью. Эх, бала, человек только в старости узнает о пределе отпущенных ему сил. Оттого старость мудра…

Сны зовут в далекие дороги, которые не осилишь… Я вижу твои недоверчивые глаза, бала. Слушай сказку. В ауле у скупого колодца жили двое джигитов. Аул был беден, кочевал на скудных травах. Люди знали, как они проживут завтрашний день, — дни были похожи один на другой. Дети хоронили своих отцов и ждали своих похорон. Это была не жизнь, а ожидание смерти, которое начиналось со дня появления человека на земле.

Весной голубые ветры приносили из степей запахи незнакомых трав. Кричали пролетавшие птицы. Откуда они летели? У джигитов шевелились ноздри, они слышали стук своих сердец. По ночам к юношам приходили сны и звали их в неведомое — вслед за птицами и ветрами. По утрам юноши выходили из юрт и смотрели на дальние золотые горы. Горы, — по словам стариков, которые повторяли слова прадедов, — стояли на краю степей. Путь до гор был длиною в тысячу человеческих жизней.

Сны звали юношей в дорогу, нашептывали им: смысл жизни — в неведомых дорогах, смысл жизни — не ждать дня своей смерти.

Весной джигиты ушли из аула. На голубом небе горели вершины золотых гор.

«О безумцы! — крикнули вслед старцы. — Вернитесь! Вы лишите себя и тех крох счастья и покоя, что были суждены вам!»

Юноши шли долгие годы, шли по пустыням и солончакам, усеянным костями: то оборвались в песках дороги дерзнувших отправиться в путь вслед за своими снами. Днем джигиты отбивались от волков, по ночам — от шакалов. Они продирались сквозь чащи, выраставшие на их пути, ползли через барханы, умирали от жажды. Но, открыв глаза, видели вдали золотые вершины, которые с годами пути не становились ближе. Они осилили тысячу и десять трудностей и однажды, взглянув друг на друга, отступили и разом спросили: ты ли это, друг? За годы пути они превратились в седых изможденных стариков. Горы, озаренные заходящим солнцем, сияли золотыми вершинами и были по-прежнему далеки. Впереди по-прежнему лежала мертвая земля Барса-Кельмес. И все реже попадались кости погибших смельчаков. И вот однажды холодным вечером они услышали лай собак и увидели за увалом огни костров. Их принял богатый аул. Жители аула, крепкие и белозубые, угостили их сытным ужином и песнями акынов, взявших в руки домбры. Путников спросили, не к золотым ли горам они идут, и, услышав ответ, седобородые аксакалы воскликнули:

«О безумцы, верьте нам! Мы дошли до золотых гор! Видели ли вы, как по утрам солнце золотит крыши глиняных мазаров? Подобно этому солнце золотит и вершины тех далеких гор. Горы те из простого камня».

И аксакалы велели принести и показать гостям кусок мертвого серого камня, отколотого юношами племени от самой высокой вершины…

— Брешешь, старик! Брешешь!

Я повернул голову. В двух шагах от меня, навалившись на стену мазанки, расставив колени, сидел Журавлев в своей красно-черной ковбойке с закатанными рукавами и в мятой соломенной шляпе набекрень. Прошлым летом он жил у нас на квартире. Большелобая голова стрижена ершиком, глаза щурятся от дыма — сигарету он изо рта не выпускает. Левая рука на перевязи. Из-за угла саманушки выглядывает радиатор «газика» кос-истекской партии. Я не слышал, как они подъехали. Шофер дядя Вася Петренко топтался у колодца, ожидая, покуда братья Шпаковские вдоволь наплещутся.

— Ты брешешь, аксакал, — повторил Журавлев, — потому что хитришь. Ты не досказал сказку.

Старик отставил пиалушку и рассеянно смотрел в степь поверх наших голов. На Журавлева он даже не взглянул.

— Верь мне, бала, старость мудра… Ай-ба-яй! — вдруг завопил старик, вскочил, опрокинув пиалушку на замызганный коврик, и зашаркал к колодцу.

Братья Шпаковские упустили ведро и теперь суматошно петляли вокруг сруба, хватали друг друга за штаны, будто и в самом деле один из них собирался лезть в колодец. За ними бегал перепуганный шофер и уговаривал братьев плюнуть на утопленное ведро. Старик на своих тоненьких ножках тоже закружил вокруг колодца, тряся бороденкой.

Шофер дядя Вася забегал за стариком со своим мятым ведром и уговаривал взять его взамен утопленного.

Мы предложили старику за ведро полкоролевства и два рубля в придачу. От королевства старик отказался. Яшка, переставший во время переговоров стонать, сказал, что новое цинковое ведро в магазине стоит всего рубль пятьдесят копеек.

— Вы откуда идете? — спросил Журавлев, когда обмен состоялся.

— С кудыкиной горы, — я махнул рукой.

— На Песчанке были? В сентябре, вероятно, там станет работать поисковый отряд.

Я отвернулся. Вспоминать о Песчанке не хотелось.

— Пустые идем, — сказал младший брат.

— Плохо искали! На левых притоках есть выходы пластовых фосфоритов. Скупые выходы — вот в чем дело! А в высыпках фосжелваки, фосгальку встречали?

— Встречали. Точки наблюдения под конец не отмечали, ничего не описывали… Плутали.

— Чего скисли? Пустые идете? Эка беда! У геолога ноги и любопытство — дело не последнее.

— Что толку от наших хождений?.. Какие мы геологи… — насмешливо возразил я Журавлеву.

Подошел шофер дядя Вася Петренко, сказал:

— Можно ехать.

— Скисли, сопляки!.. Жура-жура-журавель, жура, ноги не жалей…

— Слышали… Отец домой собирается? — спросил я.

Журавлев работал главным геологом кос-истекской партии, мой отец — начальником.

— Не скоро, Димка…

— Как дела у вас?

— Неважнецкие. Не лучше ваших. Я сейчас из управления. Очевидно, не дадут довести дело до конца. Фосфоритов-то много, только они разбросаны. Какие отложения по Песчанке?

— Местами нижний альб отличали, морской… — ответил я. — Серые глины, кварцевый песок, щебенка бурого железняка… Минералогию плохо знаю… Нечего, видать, ноги маять без толку.

«Все ищут, — с удивившим меня злорадством думал я. — Ищут, и без толку. Даже смешно! Мне в степи осточертело. Искупаться и спать…»

Меня разбудили толчком в бок. Братья Шпаковские и Журавлев, задирая подбородки в небо, горланили «Жу-ра-жура-журавель…». Этой песне Журавлев научил меня давно. Верно, потому, что он вечно напевал про журу, который не жалеет ног, мы звали его Журой. Он и в самом деле походил на журавля — сутулый и длинноногий.

— Что у вас с рукой? — спросил я у него.

— Сломал, Дим. — Журавлев поднялся, заправил выбившуюся из брюк ковбойку. — В Кос-Истеке буду к ночи. Что отцу передать?

— Скажите: жив, здоров. А вы не подбросите нас хоть до дороги? Яшка едва тянет.

1

…«Газик», вскидывая зад на неровностях, умчал нас дальше в степь.

 

[4]Мальчик (казах.)

Оглавление

Обращение к пользователям