МОЙ НОВЫЙ ДРУГ НИКОЛАЙ ДЕТКИН

Вечер. Белый табак на клумбе пахнет так, что грустно и в голове неясно. На столбе у ворот желтый шарик электрической лампочки. Я сижу на крыльце. Стукнули ворота, мимо проходит Яшка с бидоном молока, говорит:

— Опять беляши и компот…

На поезд мы опоздали. Тетя Вера снова ищет человека, который бы доставил Яшку в Ленинград. Яшка рад и не рад отсрочке и днями не отходит от меня.

Компот варили у Деткиных целыми тазами и день-деньской жарили беляши. Такое впечатление, будто наши соседи сию минуту встали из-за стола и дожевывают на ходу.

Мама, «накрутив мне хвост» за Яшкины обмороки, уехала снова на две недели в степь к своим нивелирам, теодолитам и рейкам. Перед отъездом она побывала у Деткиных. Там ей попытались скормить сковородку беляшей и согласились присматривать за мной, что означало: я должен аккуратно являться в девять часов завтракать, в два обедать, в шесть полдничать и в восемь ужинать.

Накануне смерти Яшкиной мамы наша семья перебралась из финского домика на 3-й Геологической в новый двухквартирный дом с общим двором. Во второй квартире поселилась семья главного геолога Жаманкайской экспедиции Деткина, состоявшая из Деткина-папы, толстой тети Веры и их сына, девятиклассника Николая. Николай мне нравился: знает все, чего ни коснись, к тому же зовет меня «стариком», как равного.

— Дима-а-а!

Зовут ужинать. Я плетусь в угол двора, где поставлен массивный, сколоченный из теса стол. Деткины в сборе.

Толстая тетя Вера, мать Николая, бросает вилки и ложки на стол, покрикивает на Яшку:

— Не возись! Сиди смирно! И в кого ты такой несерьезный, прости господи! Тоже мне геолог! Ха! В степь! Мало без него в степи шатаются! Им за это деньги платят! А тебе чего там делать?

Яшка неловко улыбается и одергивает рубашку. «И чего он терпит? — злюсь я на безответного Яшку. — Бедный родственник!»

Тетя Вера, запахивая на ходу полы халата, снует между сараем — там летняя кухонька — и столом, теперь она ругает строителей, выкопавших траншею вдоль улицы, — тянут водопровод:

— Им все равно! Им все равно, что человек может ногу сломать! Ох, что делается у нас! Ну никакого порядка! Никому дела нет!

Я готов запустить ложкой тете Вере в спину.

Затем она ругает торговых работников, которые воруют налево и направо, потому что честных людей на свете давным-давно нет. Каждый тащит. Каждый живет только для себя.

— …Вы видели, какой огромный строят элеватор? — обращается к нам тетя Вера. — А чего в него сыпать, спрашивается? На целине-то, говорят, — тут тетя Вера почему-то говорит шепотом, — столько хлеба уродилось, что не собрать! Вот увидите, элеватор выстроят, деньги угробят, а зерно не соберут. У нас всегда так!

— Автор проекта элеватора явно стремится нажить авторитет путем технического авантюризма, — откликается Николай. — Только как бы не рухнуло это сооружение. Говорят, такой случай у него уже был. Здание, которое он построил, село. Теперь строит какой-то ненормальный элеватор. Никак не угомонится, карьерист.

— Я же и говорю! — ликует тетя Вера. — Конечно, этот элеватор повалится. Что ты скажешь, Сашенька? — обращается она к Деткину-старшему.

Деткин-старший, главный геолог экспедиции, тучен подобно жене. В сумерках я вижу его белым пятном на другом конце стола. Деткин-старший разбивает молоточком косточки урюка. Последнюю косточку, видимо, он не до конца расколотил, теперь сунул ее в рот и, морщась — у него плохие зубы, — разгрызает.

— Идея фикс! — наконец говорит он.

Ему лень участвовать в разговоре. Скорее он просто не любит высказываться, потому как молчание — золото. По привычке и дома старается молчать. Следующая косточка разбита с одного удара. Он доволен, оживляется, бросает ядрышко в рот и добавляет:

— Этот строитель, должно быть, помешан на какой-нибудь идее. Люди, имеющие собственную идею, заметнее.

Николай подталкивает меня локтем, смеется:

— У Журавлева тоже идея фикс?

— Конечно! — подтверждает тетя Вера.

Она вытряхивает из моей чашки на стол огрызки фруктов, копается в них толстым пальцем, отыскивает косточки урюка, смахивает их в пригоршню и несет Деткину-старшему. Встает, опершись на спинку его стула, и повторяет:

— Конечно, у Журавлева идея фикс! Иначе бы он по-прежнему ходил в главных геологах, а не мотался по степи.

Мы с Николаем сидим на крыльце. Деткин-старший стучит молотком. С его лица сошло обычное выражение сонливости. После ужина он неизменно колотит кости, собранные за день тетей Верой.

— А ты знаешь Журавлева? — спрашиваю я у Николая. И я рассказываю ему о Журе. — Чудак он! Выдумал какую-то теорию залегания местных фосфоритов. Она себя не оправдала, вот он и полетел с места главного геолога. Отца назначили на его место. Журавлев не утихомирился, ползает теперь на коленках по степи, пытается доказать свое. Лет пять назад он работал с отцом в Поволжье…

Над черными массами карагачей прорезался голубой, в желто-зеленой опушке месяц. Над двором носится летучая мышь. В парке играет вальс духовой оркестр. Мы сидим, тесно придвинувшись друг к другу. Я чувствую сквозь рубашку теплоту сильного плеча Николая. Николай рассеянно посвистывает и покусывает зубочистку:

В противоположной стороне двора бродит Яшка, что-то разыскивает в темноте, жужжит фонариком и горланит:

Все давным-давно уснули.

Еду я верхом на муле

По маисовым полям!..



Яшка знает уйму песен о джунглях, ковбоях, пиратах, мустангах. Поет он их, добавляя свои слова или, наоборот, выбрасывая целые строки. Толкует песни как ему вздумается. Это почему-то злит Николая.

— А вчера он пел «по маисовым и рисовым полям», — бурчит Николай.

Я киваю. Разговаривать мне не хочется. Яшка потому выбросил про рисовые поля, что ест едва ли не каждый день сваренные тетей Верой рисовые каши и не хочет вставлять такой обыкновенный злак в ландшафт, по которому ездят на мулах.

— Яков! Иди сюда!

Фонарик гаснет, и Яшка подходит к нам. Он садится на нижнюю ступеньку и принимается петь про веселых людей, капитана Флинта, о пальмах на желтом берегу, о тропической лихорадке.

— Слушай, — прерывает его Николай, — все это барахло. Только называется красиво. Мулы — помесь лошади и осла. Маис, если разобраться, самая обычная кукуруза, которой у нас кур кормят. А если ты не можешь не горланить, заберись в уборную и пой там хоть до утра. Мы со стариком собирались потолковать.

Яшка, обиженный, уходит. Мне приятно: Николай назвал меня «стариком».

— Горланить о бригантинах — это у него получается. Да врать! Он тебе рассказывал, как под Астраханью рыбаки поймали белугу? Та порвала сети, а двое рыбаков и Яшка нырнули с ножами следом и после, разумеется, страшной борьбы прикончили великана. Он еще не то расскажет! Весь в отца.

В самом деле, прошлым летом Яшка ездил в гости к Деткиным под Астрахань и, вернувшись, рассказывал всякие истории — выходило, что его изобретательность не раз спасала рыбаков. Я расспрашивал Яшку о его двоюродном брате Николае Деткине. Николай с Яшкой много лет передавал мне приветы, однажды прислал фотоснимки — Ахтуба, птицы, теплоход. Я не был дальше соседнего разъезда, и мне казалось, Николай живет в другой стране. Я, еще не зная его, относился к нему с обожанием и был горд заочным знакомством с ним.

— А кто у Яшки был отец?

— Непутевый был у него отец. Инженер какой-то. Идеалист к тому же. Своих штанов не было. Идеалист — это мечтатель, — поясняет мне Николай. — Он витает в облаках, не заботится о своем положении в обществе, о заработке, о семье. Идеалист — это дядя, засидевшийся в школьниках. Яшкин отец поперся что-то там испытывать и погиб. На Севере. Журавлев — типичный идеалист.

— А я хочу быть на него похожим.

— Мало в том хорошего, старик. — Николай зевает. — Отец Яшки, говорят, изобрел какой-то гидромотор, а патент выдали — по ошибке — другому человеку, не такому ротозею.

Яшка вздумал повесить лампочку над столом повыше. Он топчется на табуретке, опасливо поглядывая на дверь кухоньки, накручивает провод и поет:

— В Сингапуре ночь темнее преисподней…

— Яков! — громко окликает его Николай. — А пионерские песни знаешь? Пой, пожалуйста, пионерские.

— Над Гудзоном полная луна, — затягивает Яшка.

Николай бережно укладывает зубочистку в кармашек, зевает.

— Немало вам пришлось повозиться с Яшкой в степи? Тоже мне геолог! Не терплю беспомощных идеалистов вроде Яшки, с которых надо снимать штанишки, как с дошколенка, и говорить «пс-пс-пс»… А ты?

— Тоже беспомощных не выношу.

Мне приятно, что у нас с Николаем много общего. Как он ловко про Яшку сказал!..

— Кстати, чего вы все время ищете в степи? — спрашивает Николай. — Ну зачем вы ходите, чудачки?.. Вы же не отличите нефелиновые сиениты от колчедана.

Я отмалчиваюсь. Николай прав: минералогию никто из нас не знает. Подобные разговоры у нас с Николаем не впервые. Всякий раз, заново осознавая со слов Николая тщетность и бестолковость наших маршрутов, я чувствую перед ним стыд.

— Ведь ты не сделаешь правильно привязки обнажения по азимуту. А это элементарно. В наш век космических кораблей вы занимаетесь кустарщиной. Самое главное — батя мой прав — не быть чудаком. Это смешно со стороны и хлопотно для тебя.

Николай поднимается, подходит к турнику — он поставил турник на прошлой неделе, — раскачивается, турник поскрипывает. Взмах — турник скрипнул — и в свете окна мелькнули ноги Николая: сделал склепку.

Николай возвращается и говорит:

— Умеешь так? То-то! А хочешь открывать месторождения, сам не знаешь какие.

— А что мне делать?

Я спрашиваю: как мне жить? Не сидеть же мне век во дворе, есть компоты, колотить компотные кости. Как же с самым главным? Николай понимает мой вопрос, но он шутник и потому отвечает:

— Набрать в рот воды и ждать, пока закипит.

Мы оба улыбаемся его находчивому ответу. Надо запомнить. Такое сам не выдумаешь.

— Надо же как-то искать, — неуверенно говорю я.

— Что искать, старина? Ты про что?

— Ну… учиться искать. Мне — учиться ходить по степи, не раскисать, научиться различать породы… Периоды… Юрский, например, сантон… Другому — искать неоткрытую бабочку или звезду. Третьему, как младшему Шпаковскому, построить управляемую по радио авиамодель. Он сам рассчитал сечение крыла. Чудное, знаешь, крыло…

— Все путаешь! — Николай уходит и возвращается с отцом.

Позади плетется Яшка.

— Я в курсе дела, — вежливо говорит Деткин-старший. — История земли подразделяется на два времени: догеологическое и геологическое. Последний разделяется на эры, эры — на периоды, периоды — на эпохи. Самые древние эры — архейская и эозойская. Они не оставили почти никаких признаков растений и животных. Наши знания об истории земли начинаются с палеозойской эры, с первого ее периода — кембрийского, за ним — девонский, каменноугольный…

Стоявший позади Деткина Яшка пытается почесать пяткой ягодицу, помогая себе языком, как первоклассник при чистописании.

— Далее — мезозойская, с ее периодами: триасовым, юрским, меловым…

Деткин-старший, закончив, спрашивает у меня и Яшки:

— Поняли? Учиться надо, брат! Много знать! А дерзанье потом, — и уходит в кухоньку.

— Да, модель Шпаковского полетела? — вспоминает Николай.

— Еще не достроил.

— Видел я то крыло. «Бочку» модель сделает, и крыло хрустнет. Ну, да это к слову. Теперь слушай. Насчет бабочек с тобой говорить бесполезно, ты ничего в них не смыслишь. Но вот на примере геологии докажу всю смехотворность ваших попыток стать первооткрывателями… Э-э, ты ничего не запомнил. Короче, наша эра — кайнозойская. Ее периоды — третичный, четвертичный… Видишь? Тебе недоступны даже столь элементарные понятия.

Я не понимаю ясно — почему, но не согласен с суждениями Николая. Но он мне нравится, и потому я киваю:

— Ну да… конечно. — Но тут же спохватываюсь, мотаю головой. — Нет! Не согласен с тобой! Если мы будем сидеть дома и не научимся главному — добиваться своего, что из нас получится в конце концов? Окончим школы, затем институты… Но хоть пять институтов окончи, можешь остаться слабаком и счетной машиной.

— Ты огрубляешь, старик. С тобой невозможно спорить.

— А по-моему, сейчас видно, из кого что выйдет. Страмболя, например, таким человеком вырастет, наверняка будет автором нескольких идей. А Вовуля-толстый — есть тут у нас такой на 3-й Геологической — скиснет при первой неудаче. И хоть Вовуля к тому времени институт кончит и будет много знать, он не построит новый экскаватор, не найдет средство против рака, не откроет месторождение…

— Снова ты о дерзаниях, чудачок! И все же я считаю тебя серьезным парнем.

Деткин-старший манит меня, сует мне в руку горсть зернышек, добытых им из урюковых косточек.

— Александр Григорьевич, как вы открыли свое первое месторождение? — спрашиваю я.

Шея его коротка. Табуретка скрипит. Он поворачивается ко мне всем телом.

— Никаких месторождений я не открывал! Ты считаешь, это обычное дело? Пошел и открыл? Ты в каком классе?

— В седьмой перешел.

— Сейчас, скажем, широко внедрена электроразведка рудных месторождений. Приборы, математика и прочее. А у тебя что? Разведку ведут десятки экспедиций. Знаешь, сколько в одной экспедиции партий? И только одна из поисковых партий в случае удачи наталкивается на что-либо значительное. Она возмещает безрезультатные поиски целой экспедиции.

— Значит, находят самые упрямые, волевые?

— Какое там… упрямые! Тут уж как кривая вывезет.

— А по-моему, если ты хочешь быть первооткрывателем, надо верить в себя. И, кровь из носу, все преодолеть…

— Это слова, милый юноша! Возьми еще зернышек. — Деткин сует мне ядрышки урюка. — Ты пойдешь, пойдешь, повзрослеешь и в конце концов захочешь домой. За твой километраж, кстати говоря, тебе ни шиша не заплатят.

— Что ж, поиски всегда хлопотливы, — говорю я, чувствуя: возражать надо, не опровергая его доводов.

— Любой поиск на девяносто девять процентов обречен на неудачу. Поэтому неразумно рисковать своим обедом. Взрослые люди это знают.

— Я вам не верю, — грубо говорю я.

— Твоя запальчивость забавна. Взрослые люди мне верят.

— Я вам не верю!

Подходит Яшка.

— Дим, неужели маис та же кукуруза?

— Не знаю… Подожди, я посмотрю в книжке.

Я отыскиваю в книжном шкафу том энциклопедии на «М», читаю: «…маис — однолетний злак, см. кукуруза».

Мне самому не хочется считать маис обыкновенной кукурузой. Я возвращаюсь на крыльцо и, помедлив, говорю:

— Николай ошибся.

Яшка мотает головой, смеется и благодарно обнимает меня за плечи.

Яшку окликает тетя Вера.

— Вот вам с Николаем тряпка, вода в таз налита, мойте ноги — и в постели.

Оглавление

Обращение к пользователям