ДЕЛА ВЗРОСЛЫХ

Отец вернулся из степи с попутной машиной. Он сидит на крыльце и грызет спичку. Он не брит и не спешит мыться.

Прежде он возвращался из степи шумно. Скрипели ворота, во двор вползала машина, ломала аллейки, кусты травы кохии. Отец и его товарищи мылись у колонки, гоготали, спрашивали, какое сегодня кино, шутили. По двору разбегались ручьи мыльной воды. Мама на скорую руку готовила завтрак — яичницу из тридцати яиц! На крыльце сваливались в кучу сумки, рубашки, брюки, ботинки.

Сегодня отец вернулся из степи с попутной машиной. Я, в трусах, сонный, сунул руки под мышки, скорчился, вздрагиваю и стараюсь не стучать зубами, сижу рядом с ним на холодной, сырой от росы ступеньке. Из сеней тянет парным теплом.

Скрипит дверь Деткиных. Появляется тетя Вера в халате нараспашку, с рожками бигуди на голове. Отец продолжает угрюмо насвистывать. Я, скосив глаз, вижу обожженную солнцем шею и тяжелую волосатую руку — он сидит, подперев щеку ладонью.

Отец смотрит поверх моей головы и грызет горелую спичку. Это значит: у него кончились папиросы. Я поднимаюсь, иду в кухню, отыскиваю среди коробков завалявшуюся папиросу.

Вертит папиросу в руках. За спичками надо идти в дом. Я жду, когда он попросит меня сходить за ними. Отец молчит. Он знает: стоит ему раскрыть рот, прорвутся мои вопросы.

Папироса летит на землю. Мимо бредет курица Деткиных, изувеченная сине-красной раскраской, чтобы соседи не спутали ее со своими. Курица целится в папиросу, наконец, клюет ее, дернув раскрашенной шеей.

Отец тихонько насвистывает «Жура-жура-журавель…».

Мы сидим час, второй. Я упрямо не иду в дом за рубашкой, продолжаю дрожать. Он делает вид, что не видит моих синих коленок и гусиной кожи.

Радио играет гимн. Восемь часов. Во дворе появляется Деткин в полосатой пижаме. Он зевает, почесывает под пижамой живот. Замечает нас, подсаживается рядом, закуривает, Кашляет.

— Догадываешься, зачем тебя вызвали?

Отец кивает.

— Я тебе десять раз говорил: выполняй только свой план, выполняй только порученный тебе объем работ и не поддерживай Журавлева. Ему терять нечего — у него идея-фикс. У тебя же семья, дом, годы безупречной работы. — Деткин поднимается и, уходя, хлопает меня по плечу. — Видишь, парень, взрослые знают: я прав. Так что не горячись, не спорь. Мотай на ус ошибки взрослых и слушайся советов умных людей. Проживешь без ненужных осложнений.

— Что случилось? — Я трясу отца за плечо.

— Готовь завтрак, воды мне вскипяти… бриться стану…

…Мы полдня слонялись друг за другом по дому. Странно, отцу некуда было спешить. Затем оделись. Он на четверть часа зашел в управление, я ждал его у ворот.

Забрели на базар, походили меж рядов, купили у узбеков два килограмма винограда. Оба виноград не любили, потому не съели и половины. Попали в кино на детский сеанс. В фойе — ни души. Отец пил пиво у стойки и смотрел в окно. Очевидно, самые потерянные люди те, которых «освободили», как говорит Деткин, от работы: человек лишний.

1

Вечером отец рассеянно расхаживал по комнате и насвистывал «Журу». Я валялся на диване. Он затих, я поднял голову. Он вертел в пальцах подобранный мною в балке обломок плиты.

— Фосфоритная плита… Где взял?

— На Барса-Кельмес.

— Любопытно…

— Возьми меня с собой — покажу. Вам те балки не отыскать.

Отец как-то угас, бросил образец на подоконник.

— Без толку, Димка… Столько километров просмотрено! Фосгальки да желваков этих самых, — он щелчком отбросил гальку в форме витой ракушки, — сколько хочешь. Эта из выгреба? Бедные, видать, здесь фосфориты. Правда, по мысли Журавлева, на севере района должны оказаться мощные пласты. Да ведь не идти же за семь верст киселя хлебать, гнать маршруты из-за каждого камешка! Слезай с дивана, я поваляюсь.

Я сидел за столом с книгой и второй час читал двадцать четвертую страницу. Отец дремал: завтра ему возвращаться в партию.

Я решился, спросил, наконец, что произошло в партии. Деткин утром мне сказал: отец шел на поводу у своего старшего геолога, у Журавлева. Отец вел непредусмотренные управлением маршруты, искал фосфориты? Отец ответил сонно и нехотя:

— Фосфориты в нашем районе рассеянно залегают. Таково давнее представление. Журавлеву принадлежит теория залегания местных пластовых фосфоритов. На словах все было гладко. На деле — отвечает моя шея.

— Ты осуждаешь Журавлева? Он со сломанной рукой вернулся в партию. Если он так верит — значит он прав.

— Хватит болтать! Дай мне вздремнуть!

— Дерзать, конечно, надо. Вопрос — когда следует начинать, — сказал Николай. — Мой отец, может быть, огрубляет с прямотой пожившего человека, но в главном он прав: надо много знать, прежде чем заявлять о своем праве на поиски, и не рисковать попусту. Во всем нужна система, осторожность, уменье. Уменье приходит с возрастом. Всякий риск — отец прав — несет хлопоты, неудобства и бесполезную ответственность.

Тогда, ночью в степи, возле больного Яшки и злых Шпаковских, которым я кричал свои доводы в спину, я открыл понятие «ответственность» и был напуган. Позже-то понял, что в череде открытий это не самое горькое. Николай, как обычно, прав. Я старался слушать его внимательно. Я пришел к нему с разговором — много ли ныне людей из породы первооткрывателей, и каждому ли из них выпадет планида.

— Все понятно, — рассеянно прервал я Николая. — А Магеллан, Дежнев, Менделеев, конструкторы наших межпланетных кораблей?..

— Опять ты за свое! Сколько раз я клал тебя на лопатки! Времена Магеллана, Колумба, Дежнева — словом, землепроходцев— прошли. То была потребность времени. Оставались на земле «белые пятна», и какие-то люди волей-неволей наталкивались на них. Колумб, например, открывая Америку, думал, что открывает Индию. Эдисон сделал простое открытие — нить накаливания. Через лет пять подобное открытие сделал бы какой-нибудь француз или англичанин, накопивший знаний не менее Эдисона и живший в год назревшего открытия. Был такой скульптор — Микеланджело. Тоже считается первооткрывателем. Этот итальянец не превзошел древних греков, которые жили две тысячи лет назад. Видишь, роль личных качеств ничтожно мала!

— Значит, нам сидеть и ждать времени, когда у младшего Шпаковского случайно получится самолет новой конструкции, а я нечаянно открою месторождение? А если мы не дождемся? И случайно не станем первооткрывателями?

— Станете ли? Тебя опередят! Все твои старания безрезультатны! Надежды лопнут, как пузыри. Вокруг миллионы — вдумайся, миллионы! — образованных людей. Например, твой отец… Волевой, опытный работник. Но ошибочно выбрал цель… Разве не так?

— Я не знаю…

Отец, бывалый геолог, самоуверенный человек, и тот сдается. Значит, Николай и его отец, Деткин-старший, правы — выше обстоятельств не прыгнешь! Всему свое время… Что сможешь ты, пацан, если сдает даже сильный человек — твой отец?.. Может, прав Деткин? Ему-то, главному геологу Жаманкайской комплексной экспедиции, можно верить!

Мама говорит, что не встречала до сих пор столь организованного и собранного парня, как Николай Деткин.

По утрам — 15 минут — Николай делает гимнастику. Затем завтракает. Жует он медленно: от плохо разжеванной пищи портится желудок. Затем читает или фотографирует — кур, забор, тетю Веру, Яшку…

Николая зачислили в 9-й класс «Б» нашей школы. Тете Вере сказали, будто 9-й «Б» считается самым хулиганским среди старших классов школы, и потому Николай не пытался сойтись поближе с кем-либо из однокашников.

После обеда Николай лежит с книжкой на диване или просматривает свои альбомы с марками. По настоянию Николая я завел такой же альбом. Яшке альбом подарила тетя Вера. Николай выделил нам по сотне марок, которые мы расклеили по темам. Николай выписал для Яшки марки из московских магазинов, и тут Яшкин альбом пропал. Яшка ходил за каждым по пятам и просил помочь отыскать его альбом. Неделей позже зоркая тетя Вера обнаружила альбом в яме уборной, куда хитрюга Яшка сунул его в минуту ненависти ко всякому системному коллекционированию. Я не вернул Николаю его марки из боязни обидеть его, и потому, по совету и с помощью Яшки, привязав к своему альбому кирпич, прочно утопил его в той же яме.

Свой велосипед с моторчиком Николай ежедневно по утрам протирает с помощью десятка разноцветных тряпочек. Мне, признаться, ездить на велосипеде с моторчиком кажется унизительным. Мой бывалый «конь» — с погнутой рамой, с «восьмеркой» на переднем и с «дыней» на заднем колесе — вечно валяется в самых неподходящих местах и мокнет под дождем. На этом ветеране мы катаемся вчетвером — на руль садится обычно младший Шпаковский.

Николай дивится долготерпению моего велосипеда и моей беззаботности.

— …Какой ты, Дима, разбросанный! — сказал он однажды. — Давай отремонтируем твой велосипед, и ты станешь ухаживать за ним. Это же вещь, чудачок!..

Я собрался было засучить рукава и с помощью Николая разобрать велосипед. Он возразил: сами мы толком не сделаем, нечего и браться. Через полчаса мы стояли в сумрачном гараже экспедиции перед белозубым слесарем, который согласился перебрать и отремонтировать велосипед.

На следующий день я привел велосипед домой. Николай, хмурясь, осмотрел его и сказал выглянувшей из кухни тете Вере:

— Жулик этот слесарь! Переднее колесо сменил.

— Все они жулье, — с готовностью подтвердила тетя Вера.

— Наверняка это колесо с трещиной во втулке или в ободе, — сказал Николай.

— …Вот ведь люди вокруг какие! — закричала тетя Вера. — Так и норовят тебя надуть.

— Почему надуть? — возразил я. — Колесо новее моего. Разве не видите?

— Мало прожил, людей не знаешь, — усмехнулась тетя Вера. — Часовщики-то что делают? Отнесла я как-то часы в ремонт — в тот год как раз мы ковер купили и Гагарин полетел… Отнесла, значит, часы, отремонтировали их, а они через полгода встали. Ось, подлец, какую-то заменил! Вот что они делают, твои честные люди.

Мне хотелось зло возразить тете Вере, доказать ей, что слесарь честный человек и не собирался меня надуть. Я перевернул велосипед, снял колесо и полчаса возился с ним, осматривая. Тетя Вера и Николай стояли и смотрели.

— Целехонькое колесо, — наконец сказал я. — Зря вы на слесаря.

Веселый слесарь мне понравился.

Деткиных мое возражение взбесило.

— Мы его обливаем грязью? Так по-твоему? — сузил глаза Николай.

— Что ты его защищаешь? Нынче только отцу родному можно верить! — кричала мне вслед тетя Вера. — Непонятный ты парень!

В гараж мы входили вместе с Николаем. Слесарь сидел на верстаке, болтал ногами и рассказывал товарищу про зайца, которому взбрело на ум посвататься к лисе.

Николай положил колесо на верстак. Слесарь замолк и с удивлением спросил:

— Авария?

Николай молчал — выжидал, когда слесарь выдаст себя. Я не сводил глаз со слесаря. Тот повертел колесо, как руль автомашины, пропел:

— Еду-еду я по свету…

— Паясничает, — шепнул мне Николай.

— Так в чем дело, ребятки?

— Разве не понимаете?

— Колесо как колесо.

— Нет, вы все-таки взгляните внимательнее.

Николай давал понять, что подозревает слесаря. У меня от стыда заполыхали уши.

— Не мое колесо, — враждебно сказал я.

Слесарь присвистнул, почесал согнутым пальцем за ухом.

— Перепутал, стало быть.

— А где наше колесо? — наседал Николай.

— Стало быть, на другом велосипеде.

— Так верните его.

— «Верните»?.. Я с того мужика деньги получил. Уехал он на бахчу на вашем колесе. Завтра отберу… Так вот, лиса зайцу отвечает…

На улице Николай спросил:

— Ты заметил, как он юлил? То-то. На пол-литра за твое колесо получил, я уверен.

Я плелся следом за Николаем до самых наших ворот и клял себя за свое слабохарактерное «да, заметил». Слесарь просто перепутал колеса, в гараже-то полумрак… Эта разноголосица злила.

— Слесарь не лжет! — крикнул я. — Он перепутал колеса!

— Вот именно — перепутал! — Николай снисходительно посмотрел на меня сверху вниз. — Вот именно — пе-ре-пу-тал, наивный ты человек. Постой, куда ты?

— В гараж. Пусть у меня остается это колесо. Какое вам дело? Велосипед-то мой!

— Грубиян ты, Дима, — огорченно сказал Николай мне вслед.

Оглавление

Обращение к пользователям